Общие дети

      Мьель некоторое время гуляла, старательно гоня от себя всякие мысли, хоть получалось и не всегда. Она выбирала места потише, но таковых на весь пятимиллионный город не набралось бы, пожалуй, и десятка, а вблизи от дома и вовсе под это определение подпадал лишь один-единственный бульвар. Там она немного посидела на скамейке в густой тени от крон кремастоны, густо переплетённых между собой и почти не пропускающих солнечный свет. Потом, заскучав, прошлась вдоль узкой кромки зелёных насаждений, где так и носились, норовя облепить, писклявые триксимоны, но вскоре поняла, что гулять в одиночестве ей надоело и хочется... просто побыть в тишине и в полном — как никогда желанном! — уединении. Поэтому, дойдя до ближайшей гостиницы, Мьель оплатила там номер в самом дальнем и непопулярном у постояльцев крыле, и, лишь закрыв за собой дверь комнатки, просто-напросто упала на кровать и моментально уснула.       Проснулась часа через три.       Как ни сладко спалось ей в тишине и покое, но внутри всё равно сжималось от, может, и необоснованного, но неотступного, въевшегося в душу беспокойства. У кого есть дети, тому всё сразу станет ясно без лишних слов...       Как они там?       Мьель доверяла Тьерри на все сто процентов, но ведь он неопытен в общении с такими малышами. Да что уж говорить: тут и опытный взвоет уже через полчаса.       Тьерри, конечно, там не один, однако Мелисса пока ещё сама ребёнок, а Жильбер слишком стар, чтоб активно участвовать в процессе. Он разве что советом поможет, ну или с усидчивым Бертраном побудет. Но и только.       Правда, Бертран и сидя способен уморить. Уже хотя бы тем, что заукает до полусмерти, а если его не поймут, то устроит жуткий скандал...       А Мари! О той и говорить нечего. Если Мьель хоть сколько-то знала свою дочь, то с большой долей вероятности могла сейчас предположить следующее: за все пять часов маминого отсутствия она не слезала со своего дяди Тьерри, и тот завтра просто не сможет встать с кровати от боли в мышцах.       Нет, надо идти — спасать самоотверженных помощников от этих двух милых с виду бесенят.

***

      Когда Мьель вернулась домой, то Мелисса и Бертран уже мирно спали в обнимку на диване, дедушка Жильбер охранял их сон, чтоб не свалились на пол, а Тьерри, который смотрелся полутрупом, готовым в любой момент упасть в изнеможении замертво, носил Мари на руках, а та, полусонная, что-то бессвязно лопотала.       — Мама... дядя Тии... тёка з-з-з... — квёло выдала она, когда оказалась у Мьель на руках и, едва коснувшись её мягкого плеча, моментально уснула.       — Тьерри, Тьерри... — Мьель покачала головой, но не смогла сдержать усмешки, наблюдая за тем, как бедняга, морщась, хватается за поясницу. — Ну, что ж, добро пожаловать в тайный клуб людей с отвалившейся спиной!       — Да чего там! Пустяки! — Абье тут же подобрался, мужественно выпрямился несмотря на явно сильную боль в спине и бодро добавил: — Сейчас Бертрана возьму и вместе отнесём их в детскую.       — Ну давай! — вновь улыбнулась Мьель, поощряя стойкость и рвение. — Сегодня ты мой герой!       И Тьерри, наивно полагая, что скованность его движений совершенно не заметна со стороны, неуклюже поспешил к дивану, где Жильбер уже потихоньку отделял сладко сопящего Бертрана от точно такой же — в объятиях Морфея — Мелиссы.

***

      — Спасибо, Тьерри, — вымолвила Мьель, когда оба ребёнка уже мирно смотрели сны в своих кроватках. — Так тяжело что-то... И за Гийома переживаю...       Голос её неожиданно дрогнул. Она вдруг прижалась к Тьерри и тихонько заплакала.       Абье, немного обескураженный, осторожно обнял её. Надо было собраться с мыслями, что-то ответить, как-то помочь...       Несколько мгновений спустя он усадил Мьель на кровать, а сам опустился рядом, продолжая по-дружески придерживать за поникшие плечи.       Он мог бы много чего сказать ей сейчас: что помощь его естественна и не требует благодарности, что всё это — ответ на добро, которое он получил от неё в своё время, хоть вовсе и не заслуживал. Сказал бы, что до конца своих дней будет всеми силами стараться исправить зло, которое причинил Гийому... Но вместо всех этих долгих речей прошептал совсем другое:       — Так ведь... это ж наши общие дети. Я люблю их, они мне родные. А Гийом... — добавил он мягко, но уверенно. — Его Мать Гестина хранит. Как никого другого.       – Угу, — ответила Мьель и, вздохнув, улыбнулась. А ещё поднесла к губам край своего шейного платка — по старинному гестинскому обычаю. Говорили, так Мать Гестина лучше слышит обращённые к ней молитвы.