Тот,кто зажжёт свет

***

Неделя пролетела как один длинный день. Чуя не заметил, как вторник сменился средой, а среда — четвергом. Он просыпался, завтракал, шёл в школу, возвращался, ужинал, ложился спать. И каждый день повторялся — но не надоедал. Потому что внутри этой повторяемости была тихая радость. «Мы живём здесь уже неделю», — подумал он в пятницу утром, глядя, как Коё заплетает Кёке косички. — «И никто не умер. И никто не ушёл. И я... я почти не злюсь по утрам».

***

Суббота пахла по-другому. Не так, как учебные дни — резко и тревожно. Она пахла долгим сном, неспешностью и кофе, который Коё заваривала только по выходным. Чуя проснулся первым — привычка, от которой не избавиться. Кёка спала рядом, раскинувшись звездой, одеяло сползло на пол. Старый кролик валялся у неё под мышкой. — Кёка, — позвал он тихо. — Вставай. Завтрак. — Ещё пять минут, — пробормотала она, зарываясь лицом в подушку. — Тётя Коё печёт оладьи. Кёка села мгновенно, как по сигналу тревоги. Глаза — ещё сонные, но нос уже учуял запах. — С яблоками? — Кажется, да. — Я иду! Она сползла с футона и побежала в ванную, на ходу поправляя пижаму. Чуя усмехнулся и пошёл следом, но медленнее. Коё стояла у плиты в домашнем кимоно, подвязанном выше обычного. Волосы убраны в низкий пучок. — Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Садитесь. Оладьи почти готовы. — Откуда ты знаешь, что это мы? — спросил Чуя, садясь за стол. — Ты топаешь как слон, а Кёка шуршит как мышка, — ответила Коё. — Я уже различаю. Кёка выбежала из ванной, с мокрым лицом и растрёпанными волосами. — Тётя, я готова! — Зубы почистила? — Ага! — Покажи. Кёка послушно открыла рот. Коё заглянула, кивнула и поставила на стол тарелку с горкой золотистых оладий. — Ешьте. Сегодня много дел. Оладьи были пышными, мягкими, с кусочками яблока и корицей. Кёка ела, обжигаясь и дуя на каждый кусок. Чуя — медленнее, но с аппетитом. — Тётя, — сказала Кёка с набитым ртом. — А можно мы сегодня пойдём гулять? — Можно, — ответила Коё, наливая себе кофе. — Но сначала вы пойдёте со мной. — Куда? — В мой магазин, — Коё посмотрела на Чую. — Я подумала, что вам стоит увидеть, где я работаю. И помочь, если получится. Чуя поднял голову. — Цветочный магазин? — Да, — кивнула Коё. — Тот самый, о котором я говорила. Там нужно поливать, пересаживать, подметать. Работа не пыльная, но ответственная. Цветы — живые существа, они не любят грубости. — А я смогу? — спросила Кёка. — Сможешь, — улыбнулась Коё. — Я научу. Чуя молчал. Ему не хотелось идти — не потому что лень, а потому что он не знал, как вести себя в чужом месте. Но Коё смотрела на него с ожиданием, и Кёка уже прыгала на стуле от нетерпения. — Ладно, — сказал он. — Но если там будут клиенты, я не буду с ними разговаривать. — Договорились, — Коё подмигнула. — Будешь молчаливым садовником. Это даже романтично.

...

Магазин Коё находился в пятнадцати минутах ходьбы от дома — в старом районе с узкими улочками и маленькими витринами. Они шли втроём: Кёка впереди, разглядывая всё вокруг, Чуя сзади, Коё — посередине, с большой сумкой на плече. — Тётя, а как называется твой магазин? — спросила Кёка. — «Ирис», — ответила Коё. — В честь моего любимого цветка. — А у тебя есть любимый цветок? — спросила Кёка у Чуи. — Нет, — буркнул он. — У тебя скоро будет, — уверенно сказала Коё. — Просто ты ещё с ними не познакомился. Им встретилась пожилая женщина с тележкой для покупок. — О, Коё-сан! — воскликнула она. — А это кто с тобой? Неужели племянники? — Да, — улыбнулась Коё. — Чуя и Кёка. Приехали на выходные. — Какие милые, — женщина посмотрела на Чую. — Особенно мальчик. Весь в огне, да? Чуя покраснел. Кёка хихикнула. — Спасибо, — сказал он тихо, стараясь смотреть в сторону. — Воспитанный, — одобрила женщина. — Хорошая у тебя семья, Коё-сан. — Знаю, — ответила Коё. — Хорошая.

...

Магазин стоял на углу двух улочек — маленький, почти игрушечный, с витриной в полстены. Над входом висела кованая вывеска с названием и рисунком ириса. Вдоль стены стояли ящики с цветами — анютины глазки, петунии, маленькие розы в горшках. — Ух ты, — выдохнула Кёка. — Как в сказке. — Внутри ещё интереснее, — сказала Коё, доставая ключи. Внутри пахло землёй, влагой и чем-то сладким — может быть, фрезией. Стеллажи до потолка, горшки всех размеров, лейки с длинными носиками, рулоны крафтовой бумаги и атласные ленты. На подоконнике — фиалки, на стене — календарь с фотографиями садов, в углу — маленький столик с чайником и чашкой. — Это моё королевство, — сказала Коё, включая свет. — Здесь я провожу больше времени, чем дома. Так что будьте вежливы с цветами. Они — мои подданные. — А мы кто? — спросила Кёка. — Вы — гости, — улыбнулась Коё. — Почётные. А теперь переодевайтесь.

...

Коё выдала Чуе лейку с длинным носиком и объяснила правила: — Лей под корень, не на листья. Цветы не любят душ. Только пить. Начинай с дальнего стеллажа — там орхидеи, они самые капризные. Чуя взял лейку, подошёл к орхидеям. Они были нежными, бледно-фиолетовыми, с восковыми лепестками. — Привет, — сказал он тихо, сам не зная зачем. — Я Чуя. Буду вас поливать. Он полил их аккуратно, стараясь не задеть листья. Когда вода впиталась в землю, цветы будто бы стали ярче. — Ты с ними разговаривал? — спросила Коё, проходя мимо. — Нет, — соврал Чуя. — Они любят, когда с ними говорят, — заметила Коё. — Даже если это «привет, я Чуя». — Ты подслушивала? — Я просто проходила мимо, — усмехнулась Коё. — Теперь самое интересное, — Коё поставила перед ним маленький горшок, ком земли и пакет с керамзитом. — Пересади этот фикус. Он засиделся в старом доме. — Я никогда не пересаживал цветы, — признался Чуя. — Никогда не поздно начать, — ответила Коё. — Смотри и учись. Она показала: как аккуратно вытащить растение, не повредив корни, как насыпать дренаж на дно нового горшка, как присыпать землёй, не утрамбовывая слишком сильно. — Цветы, как люди, — сказала она. — Им нужно пространство, чтобы расти. Если посадить в тесный горшок, зачахнут. Если залить водой — сгниют. Всё хорошо в меру. Чуя кивнул. Он делал всё медленно, сосредоточенно, высунув язык от усердия — точь-в-точь как Кёка, когда рисовала. — Получилось, — сказал он, когда фикус занял своё новое место. — Молодец, — Коё погладила его по голове. — У тебя золотые руки. Ты это знаешь? — Нет, — буркнул Чуя, но покраснел.

...

Чуя подметал пол, когда вошла первая клиентка — молодая женщина с коляской. — Доброе утро, Коё-сан! Мне нужны ромашки. Много. Для свадебного букета. — Сейчас посмотрим, — Коё повернулась к Чуе. — Чуя, принеси, пожалуйста, коробку с ромашками с верхнего стеллажа. Чуя поставил метлу, встал на табуретку и снял коробку. — Вот, — сказал он, ставя её на прилавок. Женщина посмотрела на него. — Это ваш сын, Коё-сан? Такой помощник! — Племянник, — поправила Коё. — И он сегодня впервые в магазине. — Замечательно держится, — улыбнулась женщина. — Не то что мои, только в телефоны смотрят. Чуя не знал, куда девать глаза. Он быстро вернулся к метле и делал вид, что очень занят полом.

...

Кёка получила самую маленькую лейку — розовую, с рисунком божьей коровки. — Твоя задача, — сказала Коё, — полить вот эти фиалки. Они на подоконнике. Но аккуратно — они маленькие, как ты. Кёка подошла к подоконнику, встала на цыпочки и начала поливать — осторожно, по капельке, напевая себе под нос какую-то песенку. — Тётя, — спросила она. — А у цветов есть имена? — У некоторых, — ответила Коё. — Эту фиалку я называю «Фу-тян». Потому что она фиолетовая. — А эту? — Кёка показала на маленький кактус. — Это Ёсики. Он колючий, но добрый. — Как Чуя, — хихикнула Кёка.

...

— Кёка, помоги мне собрать букеты для витрины, — позвала Коё. — Выбери цветы, которые тебе нравятся, и я покажу, как их красиво сложить. Кёка выбрала розовые пионы, белые хризантемы и несколько веточек эвкалипта. — Почему эвкалипт? — спросила Коё. — Он пахнет, — сказала Кёка. — Как лекарство. Но хорошее. Уютное. Коё научила её складывать цветы по спирали, перевязывать лентой и подрезать стебли под углом. — Смотри, — Кёка подняла готовый букет. — Я сама! — Красиво, — искренне сказала Коё. — Ты прирождённый флорист. — А кто это? — Человек, который делает красивое из живого.

...

Когда вошла следующая клиентка — пожилой мужчина, искавший цветы для жены — Кёка сама подошла к нему. — Здравствуйте, — сказала она. — Ваша жена любит розы? — Любит, — удивился мужчина. — А ты откуда знаешь? — Потому что вы улыбнулись, когда я сказала «роза», — ответила Кёка. — Вот эти, красные, самые свежие. Тётя Коё привезла их сегодня утром. Мужчина купил красные розы. Уходя, он обернулся и сказал Коё: — Ваша помощница — настоящий талант. Берегите её. Коё посмотрела на Кёку, которая уже раскладывала ленты по цветам. — Обязательно, — ответила она.

***

Дазай открыл глаза ровно в 7:15 — за секунду до того, как зазвонил будильник. Он всегда просыпался за секунду до. Это не было талантом. Это было проклятием тела, которое слишком хорошо помнило, что расслабляться нельзя. Он лежал на боку, поджав колени к груди, и смотрел на стену. Белая. Гладкая. Пустая. «Суббота», — подумал он. — «День, когда люди отдыхают. А я... что я делаю? Я просто жду, когда день кончится». Бинты на запястьях сбились — он ворочался во сне. Шрамы под ними чесались, напоминая о себе. Дазай медленно сел на кровати, свесил ноги на пол. Посмотрел на свои руки — бледные, с синими прожилками, как у трупа. «Сегодня я не добавлю новый», — пообещал он себе. — «Сегодня — выходной. Даже у моей боли выходной». Он встал, на автомате дошёл до ванной, посмотрел в зеркало. Тёмные круги под глазами стали меньше — он спал почти шесть часов без перерыва. Рекорд. Он размотал старые бинты, бросил их в мусорное ведро. Шрамы на запястьях — старые, белые, и несколько свежих, розовых, которые он сделал в прошлую пятницу. «Не сегодня», — повторил он, наматывая новые бинты. Белые, чистые, пахнущие аптекой. — «Не сегодня». Душ — ледяной, как всегда. Зубы — чистил, глядя в стену. Волосы не сушил — просто провёл полотенцем один раз, и мокрые пряди прилипли к щекам. Надев свободные чёрные штаны и серую футболку с длинным рукавом, он вышел на кухню.

...

Ёсано спала чутко — привычка врача, который в любой момент может сорваться на вызов. Она проснулась от того, что Дазай закрыл дверь в ванную. Звук был тихим, но она его услышала. Она лежала на спине, глядя в потолок. Её комната была такой же стерильной, как и вся квартира — белые стены, чёрная мебель, ни одной лишней вещи. Только на прикроватной тумбочке стояла фотография: она и Коё на фоне цветущей сакуры, много лет назад. «Суббота», — подумала Ёсано. — «Сегодня я обещала заехать к ней. И взять Дазая с собой» Она встала, накинула халат, прошла на кухню. Дазай уже сидел за столом, глядя в окно. — Доброе утро, — сказала она. — Доброе, — ответил он, не оборачиваясь. Ёсано поставила чайник, достала две чашки. Кофе — чёрный, без сахара, для неё. Травяной чай — для Дазая. — Ты готов? — спросила она. — К чему? — К походу в гости. Я же говорила — сегодня едем к моей подруге. В цветочный магазин. — Ты говорила, — кивнул Дазай. — Я помню. — И ты согласился. — Я согласился, — повторил он. — Мне всё равно, где быть. Дома или там. Разницы нет. Ёсано посмотрела на него. В его голосе не было вызова — только усталость. — Может, там будет не так, как дома, — сказала она. — Может, тебе понравится. — Мне ничего не нравится, — ответил Дазай. — Ты знаешь. — Знаю, — вздохнула Ёсано. — Но я всё равно попробую. Завтрак у Ёсано был простым, почти аскетичным. На столе стояли:две чашки,тосты из цельнозернового хлеба,джем,яблоко, нарезанное дольками. Ни оладий, ни суеты, ни разговоров. Только тишина и стук ложек о чашки. Дазай взял тост, намазал его тонким слоем джема. Откусил. Прожевал. Не почувствовал вкуса. — Ты сегодня рано встала, — заметил он. — Я рано ложусь, — ответила Ёсано. — Вчера не было вызовов. Выспалась. — Тебе идёт, — сказал Дазай, не глядя на неё. — Выглядишь менее уставшей. — Это комплимент? — Это наблюдение, — он отпил чай. — Комплименты — не моё. — Моё тоже, — усмехнулась Ёсано. — Поэтому мы и живём вместе. — Что за магазин у твоей подруги? — спросил Дазай, когда первый тост был съеден. — Цветочный, — ответила Ёсано. — «Ирис». Она владеет им уже лет десять. Маленький, уютный. Не как эта квартира. — Там пахнет цветами? — Да, — кивнула Ёсано. — И землёй. И чем-то сладким. Не знаю, чем. Может, фрезией. — Ты разбираешься в цветах? — Нет, — честно призналась Ёсано. — Коё пыталась меня научить, но я безнадёжна. Я могу отличить розу от хризантемы, и на этом мои знания заканчиваются. — А зачем ты тогда к ней идёшь? — Потому что она моя подруга, — сказала Ёсано. — Друзьям не нужна причина. Дазай замолчал. Он думал о том, что у него нет друзей. Вообще. Никого, к кому можно было бы прийти просто так, без причины. — А у неё есть кто-нибудь,ну там дети,может племянники? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Двое, племянница и племянник, — Ёсано посмотрела на него внимательно. — Мальчик и девочка. Примерно твоего возраста. Рыжий и тёмненькая. — Накахара, — тихо сказал Дазай. — Ты знаешь их? — Чуя — мой одноклассник, — ответил он. — Тот самый, который меня ненавидит. — Мир тесен, — заметила Ёсано. — Скорее, Йокогама мала, — поправил Дазай. — Или это судьба. Или совпадение. Или мне просто не везёт.

...

Магазин находился в двадцати минутах ходьбы от их дома. Ёсано предложила такси, но Дазай отказался. — Я хочу пройтись, — сказал он. — Воздух полезен для мёртвых. — Ты не мёртвый, — ответила Ёсано. — Ты просто забыл, как дышать. Они шли молча. Ёсано — впереди, в чёрном пальто и брюках. Дазай — сзади, сунув руки в карманы, глядя себе под ноги. Город был серым, но не давящим — субботним, расслабленным. Люди гуляли с детьми, собаками, кофе в бумажных стаканчиках. Дазай смотрел на них и не понимал: как можно быть такими... живыми? — Ёсано, — позвал он. — М? — А эта Коё... она добрая? — Добрая, — ответила Ёсано. — Но не мягкая. Она умеет быть жёсткой, когда надо. Просто выбирает доброту. — А ты? — А я выбираю правду, — сказала Ёсано. — Даже если она больная. — И что правда? — Правда в том, что ты нуждаешься в людях, Дазай. Даже если тебе кажется, что нет. Он не ответил. Но ускорил шаг, чтобы идти рядом.

...

Магазин стоял на углу двух улочек — маленький, почти игрушечный, с витриной в полстены. Над входом висела кованая вывеска с рисунком ириса. Вдоль стены стояли ящики с цветами — анютины глазки, петунии, маленькие розы в горшках. — Мило, — сказал Дазай без энтузиазма. — Это скромно, — поправила Ёсано. — Коё не любит пафос. Она толкнула дверь — наверху звякнул колокольчик. Внутри пахло землёй, влагой и чем-то сладким. Стеллажи до потолка, горшки всех размеров, лейки с длинными носиками, рулоны крафтовой бумаги и атласные ленты. На подоконнике — фиалки, на стене — календарь с фотографиями садов, в углу — маленький столик с чайником и чашкой. — Ёсано! — раздался голос из подсобки. Из-за шторы вышла женщина. Рыжие волосы с нежным розовым оттенком волосы убраны в низкий пучок, простое шёлковое кимоно, на лице — улыбка. Тёплая, настоящая, не как у Дазая — пустая, а как у людей, которые умеют радоваться мелочам. — Ты пришла, — Коё обняла Ёсано. — Я думала, ты отменишь. Как в прошлый раз. — Я помню, — Ёсано похлопала её по спине. — Сегодня я держу слово Коё перевела взгляд на Дазая. Он стоял у входа, слегка ссутулившись, и разглядывал горшок с орхидеей — скорее чтобы не смотреть на неё. — А это, наверное, Дазай, — сказала Коё. — Ёсано много о тебе рассказывала. — Вряд ли много, — ответил он. — Она не говорит лишнего. — Поэтому мы и дружим, — улыбнулась Коё. — Я говорю за двоих. Она подошла к нему, протянула руку. — Я Коё. Приятно познакомиться. Дазай посмотрел на её руку секунду. Потом пожал. — Дазай, — сказал он. — Мне тоже... приятно. Это было не совсем ложью. Из подсобки выбежала Кёка — растрёпанная, в фартуке, с лейкой в руках. — Тётя, я полила фиалки! — крикнула она и замерла, увидев Дазая. Её глаза расширились. Потом она улыбнулась — широко, по-детски, как будто увидела старого друга. — Бинтоголовый! — воскликнула она. — Ты пришёл! И следом из подсобки вышел Чуя. В фартуке, с землистыми руками и хмурым лицом. — Кёка, не ори, я слышу... — он увидел Дазая и замер. Четыре секунды тишины. — Ты, — сказал Чуя. — Я, — ответил Дазай. — Что ты здесь делаешь? — Пришёл с тётей, — Дазай кивнул в сторону Ёсано. — Она подруга твоей тёти. — Мир тесен, — мрачно сказал Чуя. — Это я уже слышал сегодня, — заметил Дазай. — Вы знакомы? — спросила Коё, глядя на них. — Он мой одноклассник, — буркнул Чуя. — Он меня ненавидит, — добавил Дазай. — Он меня бесит, — поправил Чуя. — Это не одно и то же, — заметила Коё. — Для меня — одно, — отрезал Чуя. Кёка подбежала к Дазаю, дёрнула его за рукав. — Ты пришёл посмотреть на цветы? Я тебе всё покажу! У нас тут есть фикус, которого пересадил Чуя, и орхидеи, и кактус Ёсики, и... — Кёка, — остановил её Чуя. — Дай человеку пройти. — Он не человек, он бинтоголовый, — отмахнулась Кёка. — Пошли, я покажу тебе розы! Дазай позволил увести себя в глубь магазина. Кёка тащила его за руку, показывая на каждый горшок: — Это фуксия, она похожа на балерину. Это герань, её нельзя много поливать, а то загрустит. А это мои любимые — фиалки. Тётя Коё называет их Фу-тян. — Фу-тян? — переспросил Дазай. — Потому что они фиолетовые, — объяснила Кёка. — А кактус — Ёсики. Он колючий, но добрый. Как Чуя. — Я слышу всё, — донёсся голос Чуи из другого конца магазина. — Я знаю, — крикнула Кёка. — Поэтому и говорю громко!

...

Коё заварила чай — травяной, с мятой и мелиссой. Ёсано пила кофе, который принесла с собой. Они сидели за маленьким столиком в углу, наблюдая за детьми. — Он странный, — тихо сказала Коё, глядя на Дазая. — Знаю, — ответила Ёсано. — Но Кёка к нему потянулась. А она чувствует людей. — Она чувствует, — согласилась Ёсано. — Дазай не плохой. Он просто... пустой. — Чуя был таким же, когда приехал, — заметила Коё. — Злым и пустым. Но он оттаял. — Чуя — это Чуя, — возразила Ёсано. — А Дазай — это Дазай. Он не оттаивает. Он просто учится не замёрзнуть окончательно. Коё посмотрела на подругу. — Ты его любишь, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Я пытаюсь, — ответила Ёсано. — По-своему. Как умею. — Этого достаточно, — Коё накрыла её руку своей. — Иногда просто пытаться — это уже любовь.

...

Коё и Ёсано сидели за маленьким столиком, допивая чай и кофе. Дазай всё ещё бродил между стеллажами, разглядывая цветы, которые показывала ему Кёка. Чуя поливал орхидеи в дальнем углу, делая вид, что не замечает гостя. — Ёсано, — тихо сказала Коё, — у меня к тебе просьба. — Какая? — Оставь Дазая здесь. На пару часов. Ёсано подняла бровь. — Зачем? — Чуе нужна помощь, — Коё кивнула в сторону племянника. — Я хочу, чтобы Дазай помог ему пересадить несколько горшков. Они слишком тяжёлые для одного. — Ты хочешь, чтобы они побыли вместе, — поняла Ёсано. — Я хочу, чтобы Чуя перестал злиться на пустом месте, — поправила Коё. — А Дазай... ему не помешает побыть в месте, где пахнет не лекарствами, а цветами. Ёсано помолчала. Потом кивнула. — Ладно. Я заеду через два часа. Если он захочет уйти раньше — позвони мне. — Договорились, — улыбнулась Коё.

...

Коё подошла к Дазаю, когда Кёка убежала показывать кому-то из клиентов свои рисунки. — Дазай-кун, — сказала она. — У меня к тебе просьба. — Какая? — спросил он, не поднимая глаз от горшка с геранью. — Помоги Чуе пересадить вон те горшки, — Коё показала на дальний стеллаж. — Они слишком тяжёлые для одного. А мне нужно встретить поставку цветов на вокзале. — Я не умею пересаживать цветы, — ответил Дазай. — А ты попроси Чую научить тебя, — посоветовала Коё. — Он сегодня пересадил фикус. И остался жив. Значит, справится и с геранями. Дазай посмотрел на неё. В её глазах не было жалости — только спокойная уверенность. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую.

...

— Чуя, — позвала Коё, надевая пальто. — Я уеду на час. Дазай поможет тебе с пересадкой. Покажи ему, что делать. — Я справлюсь сам, — буркнул Чуя, не оборачиваясь. — Я знаю, — ответила Коё. — Но вдвоём быстрее. И не дерись, пока меня нет. — Я не... — Я знаю, — повторила Коё и вышла за дверь.

...

Чуя стоял у стеллажа, скрестив руки на груди, и смотрел на Дазая так, будто тот был вражеским шпионом, которого случайно занесло на базу. — Ты умеешь пересаживать цветы? — спросил он. — Нет, — честно ответил Дазай. — Тогда зачем ты согласился? — Твоя тётя попросила, — Дазай пожал плечами. — Я не умею отказывать взрослым, которые смотрят на меня с надеждой. — Коё всегда смотрит с надеждой, — вздохнул Чуя. — Это её проклятие. Чуя вздохнул, подошёл к столу, взял горшок с геранью, пакет с землёй и керамзит. — Смотри, — сказал он. — Сначала насыпаешь дренаж. Потом — немного земли. Потом аккуратно вытаскиваешь цветок из старого горшка. Не повреждая корни. — Звучит как инструкция по обезвреживанию бомбы, — заметил Дазай. — Цветы — это живые бомбы, — серьёзно ответил Чуя. — Если с ними грубо — взрываются. В смысле, засыхают.

...

Они работали молча первые пять минут. Чуя показывал, Дазай повторял — неуклюже, медленно, но старательно. — У тебя неплохо получается, — нехотя признал Чуя, глядя, как Дазай аккуратно присыпает корни землёй. — Спасибо, — ответил Дазай. — Ты хороший учитель. — Не льсти. — Я не льщу, — Дазай поднял голову. — Я правда думаю, что ты справился бы с любым делом, если бы захотел. Ты из тех, кто не сдаётся. Чуя замолчал. Это было слишком честно для комплимента. — А ты из тех, кто сдаётся, даже не начав, — сказал он. — Это хуже. — Я знаю, — кивнул Дазай. — Я пытаюсь это исправить. — Почему ты согласился остаться? — спросил Чуя, когда они взяли следующий горшок. — Ёсано сказала, что ей нужно на работу, — ответил Дазай. — А я не хотел возвращаться в пустую квартиру. — Она правда пустая? — Как холодильник, в котором только просроченный йогурт, — усмехнулся Дазай. — И никакой надежды. — У нас в холодильнике всегда есть еда, — сказал Чуя. — Коё следит. — Вам повезло, — тихо сказал Дазай. — У вас есть Коё. Чуя посмотрел на него. В голосе Дазая не было зависти — только тоска. — У тебя есть Ёсано, — возразил он. — Она заботится о тебе. — Она пытается, — поправил Дазай. — Но она не умеет. Как я не умею жить. Мы оба учимся на ходу.

...

Они пересадили шесть горшков. Чуя работал быстро и уверенно, Дазай — медленнее, но без ошибок. — Ты запоминаешь всё с первого раза, — заметил Чуя. — Это талант. — Это привычка, — ответил Дазай. — Если я не запомню что-то с первого раза, меня могут наказать. Раньше — наказывали. — Кто? — Неважно, — Дазай ушёл от ответа. — Важно, что сейчас никто не наказывает. А привычка осталась.

...

— Теперь полей их, — сказал Чуя, протягивая Дазаю лейку. — Лей под корень, не на листья. Цветы не любят душ. — Откуда ты это знаешь? — Коё сказала, — ответил Чуя. — Она говорит, что цветы — как люди. У каждого свой характер. — А у меня какой характер? — спросил Дазай, поливая герань. — У тебя характер кактуса, — ответил Чуя. — Колючий снаружи, мягкий внутри. Только иголки длиннее, чем надо.

...

Когда Дазай наклонялся над горшком, его рукав закатался, и Чуя увидел край бинтов. Белые, свежие — такие же, как в школе. — Ты... ты сдержал обещание? — спросил Чуя. — Не делал нового? — Сдержал, — ответил Дазай, не поднимая головы. — Один день. Как ты просил. — А сегодня? — Сегодня — второй, — Дазай выпрямился. — Я пытаюсь. Правда. Чуя хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Он просто кивнул и взял следующий горшок.

...

Когда они закончили с цветами, Чуя вытер руки о тряпку и посмотрел на Дазая. Тот стоял у окна, глядя на улицу, и выглядел... уставшим. Не так, как в школе — притворно-скучающим, а по-настоящему. Как человек, который слишком долго нёс тяжёлый груз. «Если он вернётся в ту пустую квартиру, — подумал Чуя, — он снова начнёт. Я знаю. Я вижу». Он не умел говорить о чувствах. Не умел предлагать помощь. Но он умел делать вещи, которые казались правильными. — Дазай, — сказал он. — М? — Оставайся сегодня у нас. Дазай обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Недоверие? — Зачем? — Затем, — Чуя скрестил руки на груди. — Что тебе там делать? В пустой квартире. С просроченным йогуртом. — У меня есть фиалка, — возразил Дазай. — Фу-тян-младшая. — Фиалка подождёт до завтра, — отрезал Чуя. — А ты... ты не похож на человека, который должен быть один. Дазай молчал. Пять секунд. Десять. — Ты уверен? — спросил он. — Твоя тётя... — Коё будет рада, — перебил Чуя. — Она любит, когда много народу. — А Кёка? — Кёка будет в восторге, — признал Чуя. — Она уже нарисовала тебя на семейном портрете. — Что? — Увидишь, — буркнул Чуя. — Так ты остаёшься или нет? Дазай посмотрел на свои руки — бледные, в бинтах, с грязью под ногтями после пересадки. — У меня нет с собой ничего, — сказал он. — Ни пижамы, ни зубной щётки. — Коё даст, — ответил Чуя. — У неё всё есть. — Даже пижама для парня моего роста? — Найдём что-нибудь, — Чуя пожал плечами. Дазай усмехнулся — настоящей усмешкой, без пустоты. — Ты странный, Накахара. — Я знаю, — ответил Чуя. — Это у нас семейное.

...

Коё вернулась через час, с коробкой свежих цветов в руках. Кёка встретила её у порога. — Тётя! Тётя! — закричала она. — Бинтоголовый остаётся у нас ночевать! Чуя пригласил! — Правда? — Коё подняла бровь, глядя на Чую. — Правда, — буркнул он, глядя в сторону. Коё поставила коробку на стол, подошла к Дазаю. Он стоял у стеллажа, сжимая в руках горшок с геранью, и выглядел так, будто готовился к побегу. — Дазай-кун, — сказала она. — Ты уверен, что хочешь остаться? Нас тут трое, и мы все... громкие. — Я не громкая! — возмутилась Кёка. — Ты самая громкая, — поправила Коё. — Так что, Дазай? Остаёшься? Дазай посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на тёплые глаза, в которых не было ни жалости, ни страха. — Остаюсь, — сказал он. — Если вы не против. — Мы не против, — улыбнулась Коё. — Чуя, помоги ему с вещами. Кёка, приготовь футон. А я займусь ужином. — Что будем есть? — спросила Кёка. — Сюрприз, — ответила Коё. — Надеюсь, Дазай-кун любит тэмпуру.

...

Чуя мыл лейки, Кёка собирала свои рисунки, Коё проверяла, все ли цветы политы. Дазай стоял в стороне, не зная, чем себя занять. — Дазай, — позвал Чуя. — Возьми вон тот горшок. Понесёшь до дома. — Какой? — Фикус, который я пересадил, — ответил Чуя. — Коё сказала, он будет лучше расти в новой квартире. У нас там солнечно. — Ты даришь мне цветок? — удивился Дазай. — Я не дарю, — отрезал Чуя. — Я даю на время. Если он засохнет — я тебя убью. — Угроза принята, — серьёзно кивнул Дазай.

...

Они шли вчетвером: Коё с сумкой, Кёка с рисунками, Чуя с пакетом продуктов, Дазай с фикусом в руках. — Ты когда-нибудь ночевал в чужом доме? — спросила Кёка, идя рядом с Дазаем. — Нет, — ответил он. — Тогда сегодня будет первый раз, — улыбнулась она. — Не бойся. Мы не кусаемся. — Только если ты не съешь мою тэмпуру, — вставил Чуя. — Я не буду, — пообещал Дазай. — Я вообще мало ем. — Сегодня будешь много, — сказала Коё, не оборачиваясь. — Я настаиваю.

***

Дверь в квартиру Коё была старой, с облупившейся краской и маленьким глазком на уровне груди. Чуя открыл её ключом, который носил на шнурке вместе с каким-то старым амулетом, и пропустил всех вперёд. — Заходи, — сказал он Дазаю. — Только обувь сними. Коё ругается, если таскают грязь. Дазай послушно стянул ботинки, поставил их рядом с остальной обувью — маленькими кедами Кёки, удобными лоферами Коё и видавшими виды кроссовками Чуи. Его собственные чёрные туфли выглядели среди них как чужаки. Как он сам. Квартира оказалась маленькой — гораздо меньше, чем у Ёсано, — но она была живой. Повсюду стояли цветы: на подоконниках, на полках, даже на холодильнике, прилепленные магнитами. На стенах висели рисунки — детские, яркие, с подписями «Кёка, 6 лет» и «Кёка, 9 лет». Один из них изображал четырёх человечков, держащихся за руки. Четвёртый был тёмным, с бинтами на шее. — Это ты, — сказала Кёка, показывая на рисунок. — Я нарисовала тебя вчера. Чтобы ты не грустил. Дазай смотрел на рисунок. Его тёмные глаза на бумаге были нарисованы слишком большими, почти наивными. Рядом — рыжие фигурки, все улыбаются. — Спасибо, — сказал он. — Красиво. В квартире пахло супом — тёплым, куриным, с травами. Где-то шипела сковорода, и этот звук делал пространство уютным, почти домашним. Не как у Ёсано, где тишина давила на уши. — Проходи на кухню, — сказала Коё, снимая пальто. — Я закончу ужин через полчаса. Чуя, покажи Дазаю, где можно умыться. — Идём, — буркнул Чуя, кивнув в сторону коридора.

...

Чуя открыл шкаф в своей комнате — маленький, с двумя полками и вешалкой. Внутри висело несколько футболок, пара свитеров и старая пижама, которую он получил от Коё в первую ночь. — У меня есть кое-что, — сказал он, доставая сине-белую пижаму в полоску. — Мне великовата, тебе будет почти впору. Он бросил пижаму на кровать. — Штаны можешь подвязать поясом. Рукава завернуть. Коё покажет, если что. Дазай взял пижаму в руки. Ткань была мягкой, старой, выстиранной до состояния фланели. На воротнике виднелась маленькая дырочка, аккуратно зашитая цветными нитками — чья-то заботливая рука. — Она тёплая, — сказал он. — Это потому, что в ней спали, — ответил Чуя. — Вещи помнят тепло. Коё говорит. — Твоя тётя много говорит, — заметил Дазай. — Только то, что нужно, — возразил Чуя. — А остальное — молчит. Это и делает её хорошей.

...

— Держи, — Чуя протянул ему махровое полотенце и новую зубную щётку в упаковке. — Коё купила про запас. Говорит, гости должны чувствовать себя как дома. — Я не гость, — тихо сказал Дазай. — А кто? — Не знаю, — он пожал плечами. — Первый человек, которому предложили переночевать. Без причины. — Причина есть, — ответил Чуя, не глядя на него. — Ты просто её не видишь.

...

Детская: — Это наша комната, — сказал Чуя, открывая дверь в маленькую, почти каморку. Два футона, стоящие рядом, ширма с бамбуком, которую никто не использует, старый кролик на подушке Кёки. — Вы спите вместе? — спросил Дазай. — Кёка боится темноты, — ответил Чуя. — А я... я не хочу, чтобы она боялась одна. — Ты хороший брат. — Я просто делаю то, что должен, — отрезал Чуя, но его уши покраснели. Ванная: — Ванная маленькая, — Чуя показал на дверь в конце коридора. — Горячая вода кончается быстро, так что мойся первым, если хочешь. — Я могу помыться после всех, — сказал Дазай. — Нет, — Чуя покачал головой. — Ты гость. Гости моются первыми. Коё так говорит. — Твоя тётя — диктатор, — усмехнулся Дазай. — Добрый диктатор, — поправил Чуя. — Это лучший вид. Кухня: — А это главная комната, — Чуя вернулся на кухню, где Коё колдовала у плиты. — Здесь мы едим, разговариваем и иногда плачем, когда никто не видит. — Ты плачешь? — спросил Дазай. — Я? — Чуя скрестил руки на груди. — Никогда. У меня аллергия на сентиментальность. — Врёт, — сказала Кёка, которая сидела за столом и раскрашивала нового кролика. — Я видела, как он плакал после кошмара. — Кёка! — Что? — она подняла на него невинные глаза. — Ты же сказал, что в этой квартире все говорят правду. — Я сказал это для тебя, — процедил Чуя. — Не для посторонних. Дазай смотрел на них. Их перепалка была такой живой, такой настоящей, что у него защемило в груди. «Так вот как выглядит семья», — подумал он. — «Шумная. Громкая. Иногда слишком честная. Но живая».

...

Коё накрыла на стол — маленький, тесный, на четверых. Тарелки с рисом, мисо-суп, тэмпура, маринованные огурцы и зелёный чай в большом заварнике. — Садитесь, — сказала Коё. — Кёка, помоги разложить палочки. Чуя, сядь рядом с Дазаем, чтобы он не чувствовал себя одиноким. — Я не чувствую себя одиноким, — возразил Дазай. — Это потому, что ты ещё не сидел за нашим столом, — усмехнулась Коё. — После первой тарелки тэмпуры одиночество проходит. Проверено. Чуя сел слева от Дазая, Кёка — напротив, Коё — во главе стола, как капитан корабля. На столе горела маленькая лампа — не люстра, а торшер с жёлтым абажуром, и свет был мягким, почти живым. — Итак, — Коё сложила руки. — Все готовы? — Готовы! — крикнула Кёка. — Чуя? — Угу, — буркнул он. — Дазай? — Наверное, — ответил он. — Итадакимасу, — сказали они хором — Кёка громко, Чуя тихо, Коё спокойно. Дазай просто шевельнул губами. Ему казалось неправильным благодарить за еду в чужом доме. — Попробуй креветку, — сказала Коё, пододвигая к нему тарелку. — Я сегодня особенно старалась. Дазай взял палочками креветку, откусил. Хрустящая корочка, сочное мясо внутри, капля соевого соуса на языке. — Вкусно, — сказал он. И это была правда. — Он улыбнулся! — заметила Кёка. — Снова настоящей улыбкой! — Ешь давай, — буркнул Чуя, но сам чуть заметно улыбнулся. — Дазай, — спросила Кёка, жуя огурец. — А ты боишься темноты? — Нет, — ответил он. — А чего ты боишься? — Кёка! — одёрнул её Чуя. — Нельзя спрашивать такое за ужином. — Почему? — удивилась она. — Тётя Коё сказала, что за ужином можно говорить о чём угодно, кроме политики и диет. — Я сказала про диеты, — поправила Коё. — Про политику не говорила. Но Кёка права: за моим столом нет запретных тем. Дазай помолчал. Потом сказал: — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что всё это время был мёртвым. А никто не заметил. За столом стало тихо. — Это страшно, — сказала Кёка. — Но ты не мёртвый. Ты ешь тэмпуру. Мёртвые не едят. — Откуда ты знаешь? — Тётя Коё сказала, — ответила Кёка. — Она вообще много чего знает. — Вы с Чуей в одном классе, — сказала Коё, чтобы сменить тему. — Он хорошо учится? — Лучше меня, — ответил Дазай. — Но он злится на учителей, когда они говорят глупости. — Потому что они говорят глупости, — буркнул Чуя. — А Дазай делает вид, что слушает, — добавил Чуя. — А сам рисует в тетради. — Что рисует? — спросила Кёка. — Круги, — ответил Дазай. — И иногда — фигурки с бинтами. — Это автопортреты? — догадалась Коё. — Скорее, портреты того, кем я хотел бы быть, — ответил Дазай. — Кем-то, кто не знает, что такое боль. — Дазай-кун, — сказала Коё, наливая ему ещё чая. — Ты знаешь, почему цветы растут? — Потому что их поливают? — Не только, — она покачала головой. — Они растут, потому что верят в завтра. Даже если сегодня дождь. Даже если холодно. Даже если никто не смотрит. — А если они не верят? — спросил Дазай. — Тогда они засыхают, — ответила Коё. — Но это не конец. Их можно пересадить. Дать новую землю. Новый горшок. Новый шанс. Дазай посмотрел на неё. В её глазах не было жалости — только спокойная уверенность. — Вы говорите загадками, — сказал он. — Я говорю правду, — ответила Коё. — Просто обёрнутую в лепестки.

...

После ужина: Кёка принесла целую папку — рисунки, раскраски, поделки из цветной бумаги. — Смотри, это наш дом, — показала она на корявый домик с большими окнами. — Здесь живём мы. А здесь — цветы. А здесь — ты. Я дорисовала сегодня. На новом рисунке Дазай стоял рядом с Чуей, держа в руках горшок с фиалкой. Рядом — Коё и Кёка, все улыбаются. — Почему я улыбаюсь? — спросил Дазай. — Я не улыбаюсь на рисунках. — Потому что здесь ты улыбаешься по-настоящему, — ответила Кёка. — Я так вижу. Дазай смотрел на рисунок долго. Потом аккуратно сложил его и положил в карман. — Спасибо, — сказал он. — Я сохраню. — Дазай, — сказал Чуя, когда Кёка убежала в комнату собирать игрушки. — Иди в душ. Я подогрею воду. — Я могу подождать, — ответил Дазай. — Нет, — Чуя покачал головой. — Ты устал. Я вижу. Иди. Футон я постелю сам. Дазай посмотрел на него. В глазах Чуи не было вызова — только упрямая забота. — Ты всегда такой? — спросил Дазай. — Упрямый и добрый одновременно? — Это единственный способ выжить в этой семье, — ответил Чуя. — А теперь иди, пока вода не остыла.

***

— Тётя, — сказала Кёка, когда пришло время ложиться. — А можно я сегодня посплю с тобой? — Можно, — ответила Коё, скрывая улыбку. — Но ты будешь ворочаться и пинаться. — Не буду, — пообещала Кёка. — Я буду спать смирно, как мышка. — Мышки тоже пинаются, когда им снится сыр, — заметила Коё, но взяла племянницу за руку и повела в свою комнату. — Чуя, Дазай спит на месте Кёки. Проследи, чтобы он не упал с футона. — Не упаду, — ответил Дазай. — Я сплю неподвижно, как труп. — Это невесёлая шутка, — тихо сказала Коё, но спорить не стала.

...

Чуя расстелил футоны — свой на обычном месте, у стены, и Кёкин — рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Ты ляжешь здесь, — сказал он, показывая на освободившееся место. — Кёка спит с кроликом, но ты можешь взять его, если хочешь. Только не потеряй. — Я не буду брать чужого кролика, — ответил Дазай. — Тогда бери подушку, — Чуя кинул ему маленькую, почти плоскую подушку. — Коё набивает их гречкой. Говорит, так лучше для шеи. Дазай поймал подушку, повертел в руках. Она пахла лавандой — тем же сушёным цветком, что стоял на комоде. — Здесь всё пахнет твоей тётей, — заметил он. — Это потому, что она здесь всё создала, — ответил Чуя, забираясь под одеяло. — А мы просто живём. Пока Дазай лёг на футон Кёки. Одеяло было пуховым, тяжёлым, почти как в больнице — только без запаха лекарств. Подушка мягко хрустела под ухом. Рядом, на расстоянии ладони, лежал Чуя, глядя в потолок. — Здесь темно, — сказал Дазай. — Это потому, что лампу выключили, — ответил Чуя. — Включить? — Не надо, — Дазай покачал головой. — Темнота — это честно. В темноте не видно, кто ты есть. Только слышно. — И что ты слышишь? — Твоё дыхание, — ответил Дазай. — Оно шумное. Как у человека, который пытается не заснуть. — Я просто не хочу спать, — соврал Чуя. — Бывает. Они лежали рядом, глядя в потолок, и говорили шёпотом, чтобы не разбудить Коё и Кёку. Голоса в темноте звучали иначе — мягче, честнее. — Дазай, — спросил Чуя. — А ты боишься смерти? — Нет, — ответил он. — Я боюсь, что после смерти ничего нет. Не потому что страшно. Потому что скучно. — А я боюсь, — признался Чуя. — Не за себя. За Кёку. Если я умру, она останется одна. — У неё есть Коё. — Коё — это не я, — возразил Чуя. — Коё — это тётя. А я — брат. Разные вещи. Дазай повернул голову, посмотрел на Чую. В темноте его лица не было видно — только контур. — Ты хороший брат, — сказал он. — Я уже говорил. — Я знаю, — ответил Чуя. — Я просто хочу убедиться, что ты это помнишь. На всякий случай. — Ты всегда спишь у стены? — спросил Дазай. — Всегда, — ответил Чуя. — Чтобы Кёка не упала. Она во сне вертится как юла. — А если она упадёт? — Я её ловлю, — просто сказал Чуя. — У меня реакция как у кошки. Коё говорит, это от злости. — От злости не бывает реакции, — заметил Дазай. — Бывает от любви. — Ты сейчас раскудахтался как старая курица, — буркнул Чуя. — Спи давай. — Не могу, — ответил Дазай. — У меня голова слишком громкая. — Что значит «громкая»? — Мысли, — Дазай коснулся виска. — Они не замолкают. Даже ночью. Особенно ночью. Чуя помолчал. Потом сказал: — Попробуй дышать. Медленно. Вдох — на четыре счёта. Выдох — на четыре. Коё учила меня, когда я не мог спать. — И помогло? — Иногда, — признался Чуя. Они замолчали. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Где-то за стеной тихо посапывала Кёка — Коё, видимо, уже уснула, убаюканная детским теплом. Дазай закрыл глаза. Считал дыхание Чуи — вдох, выдох, вдох, выдох. Ритмично, спокойно. Как прибой. «Он живой», — подумал Дазай. — «Прямо рядом. Тёплый. Дышит. Иногда я забываю, как это — быть живым рядом с кем-то». Чуя тоже закрыл глаза. Дышал медленно, как учила Коё. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. «Он не такой страшный, — подумал Чуя. — Когда не улыбается своей пустой улыбкой. Он просто устал. Как я».

...

Дазай уснул первым — провалился в чёрную яму без снов, но на этот раз яма была не холодной, а почти тёплой. Рядом кто-то дышал. Это было странно, но не страшно. Чуя уснул следом — медленно, как тонет корабль, всё глубже и глубже, пока сознание не растворилось в темноте.

...

Тот же сон. Та же квартира. Тот же запах жасмина в прихожей. Чуя стоял на пороге и знал — знал ещё до того, как открыл рот, — что они не ответят. Что он будет звонить, и звонить, и звонить, а в ответ — тишина. — Мама? — позвал он. Голос сорвался. — Папа? Тишина. Только телефон в руке, который звонит сам по себе, и голос из динамика: «Это полиция...Ваши родители погибли,причина не известена... вы остались одни...» Чуя упал на колени. В этот раз он не кричал. Он просто сидел на холодном полу, обхватив голову руками, и чувствовал, как мир рушится. Кусочек за кусочком.

...

Он проснулся от того, что не мог дышать. Горло сдавило спазмом, лоб был мокрым, простыня под ним — хоть выжимай. Он лежал на футоне, сжавшись в комок, и сжимал край подушки так, что трещала ткань. Чуя сел, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Плечи дрожали. Он не плакал — он трясся, издавая глухие, сдавленные звуки, похожие на звериный скулёж. «Тише», — приказал он себе. — «Тише, разбудишь Дазая». Но Дазай уже проснулся. Он спал чутко — привычка, выработанная годами жизни, где каждый шорох мог быть опасен. Услышал, как Чуя мечется на футоне, как сбивчиво дышит, как шепчет во сне «мама, не уходи». Он открыл глаза. В темноте было видно, как Чуя сидит на футоне, сгорбившись, и его плечи ходят ходуном. — Чуя, — позвал Дазай шёпотом. Чуя не ответил. Может, не услышал. Может, не хотел отвечать. Дазай сел на своём футоне, подвинулся ближе. Не касаясь — просто рядом. — Чуя, — повторил он. — Ты меня слышишь? Чуя поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз и пота, глаза — красными, бешеными, но не злыми. Испуганными. Как у зверька, который попал в капкан и не знает, как выбраться. — Кошмар, — выдохнул он. — Снова родители. Тот же самый. — Тот, про который ты говорил? — спросил Дазай. — Где мама говорит, что ты виноват? — Ты помнишь? — Я помню всё, — ответил Дазай. — Это проклятие. Чуя хотел сказать что-то ещё, но горло сжалось. Он закрыл лицо руками, чтобы Дазай не видел его слёз. Но плечи всё равно дрожали. Дазай не знал, что делать. Он никогда не утешал людей. Никто не учил его, как это — быть рядом, когда кому-то больно. Но он вспомнил, как Чуя накрыл его запястье своей ладонью в школе. Как сказал «не надо больше». Просто. Без лишних слов. Дазай протянул руку и осторожно, почти неслышно, положил ладонь на плечо Чуи. Не сжал — просто положил. Чтобы тот знал, что он здесь. — Я здесь, — сказал он. — Ты не один. Чуя не отодвинулся. Не сказал «отойди». Просто замер, чувствуя чужое тепло сквозь тонкую ткань пижамы. Через минуту Чуя вытер лицо рукавом, отдышался и поднял голову. — Всё нормально, — сказал он. Голос — хриплый, срывающийся. — Просто... приснилось. Я пойду попью. — Ты плакал, — сказал Дазай. Не вопрос — утверждение. — Нет, — соврал Чуя. — Это пот. Жарко. — На улице октябрь, — возразил Дазай. — И окно открыто. — У меня температура, — не сдавался Чуя. — Я всегда горячий. Коё говорит. — Твоя тётя много говорит, — заметил Дазай. — Только то, что нужно, — повторил Чуя свою любимую фразу. Но голос всё ещё дрожал. Чуя попытался встать, но Дазай положил руку ему на запястье — мягко, но твёрдо. — Не уходи, — сказал он. — Не надо делать вид, что тебе не больно. Я уже видел. Я не отвернусь. — С чего ты взял, что мне больно? — огрызнулся Чуя. — С того, что я такой же, — ответил Дазай. — Только ты плачешь, когда никто не видит. А я — никогда. Чуя замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Стыд? Облегчение? — Ты странный, — сказал он. — Я знаю, — ответил Дазай. — Иди сюда. Чуя не ушёл. Он сел на футон рядом с Дазаем — плечом к плечу, как они сидели в магазине, когда пересаживали цветы. В темноте не было видно лиц, только слышно дыхание. — Расскажи мне, — попросил Дазай. — Что тебе снится. — Зачем? — Чтобы ты не был один с этим, — ответил Дазай. — Я умею слушать. Меня никто не учил, но я умею. Чуя молчал долго. Так долго, что Дазай уже думал — он уснул. Потом Чуя заговорил — отрывисто, хрипло, проглатывая окончания. — Они не отвечают. Я звоню, звоню, звоню — тишина. А потом приходит голос... полиция... и говорит, что родители погибли. Что мы остались с Кекой одни. — Это правда, — тихо сказал Дазай. — Это случилось на самом деле. Это не сон. — Я знаю, — голос Чуи сорвался. — Но во сне мама говорит, что это я виноват. Что я не попрощался. Дазай молчал. Потому что не знал, что сказать. Что вообще можно сказать человеку, который винит себя в смерти родителей? — Мои родители тоже умерли, — сказал он наконец. — Я не помню их лиц. Иногда мне кажется, что я их выдумал. Что меня вообще никто не рожал. — Это хуже, — сказал Чуя. — Мои хотя бы были. Я помню их голоса. Запах маминых духов. Папину чашку с трещиной. — Это не хуже и не лучше, — возразил Дазай. — Это просто другое. Ты помнишь — и тебе больно. Я не помню — и мне тоже больно. Потому что я не знаю, по ком скучаю. Чуя посмотрел на него. В темноте он не видел лица Дазая, но слышал его голос — ровный, спокойный, без привычной пустоты. — Ты сейчас не притворяешься, — сказал он. — Нет, — ответил Дазай. — Сейчас не зачем. Ты видел меня в магазине, видел мои шрамы, видел, как я пересаживаю цветы. Смысл притворяться? — Смысла нет, — согласился Чуя. — Чуя, — сказал Дазай. — Ты не виноват. В том, что не попрощался. Ты просто не знал. Никто не знает, когда в последний раз. — Я должен был знать, — упрямо ответил Чуя. — Никто не должен, — возразил Дазай. — Мы все просто делаем, что можем. А потом живём с этим. Или не живём. — Ты живёшь, — заметил Чуя. — Пока да, — ответил Дазай. — И, кажется, не жалею. — Ложись, — сказал Дазай, легонько толкая Чую в плечо. — Завтра рано вставать. Коё будет печь оладьи. — Откуда ты знаешь? — Она сказала перед сном. Ты уже спал, а я слышал. Чуя лёг на свой футон, натянул одеяло до подбородка. Дазай лёг рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Дазай, — позвал Чуя. — М? — Спасибо, — тихо сказал он. — Что не ушёл. — Не за что, — ответил Дазай. — Я не ухожу. Я вообще никуда не хожу. Просто сижу там, где есть кто-то, кому не всё равно. Чуя закрыл глаза. В этот раз кошмар не вернулся. Только тёмная, спокойная тишина и дыхание Дазая рядом.

***

Солнце пробилось сквозь тонкие занавески, растеклось по татами жёлтыми пятнами. Чуя проснулся первым — привычка, от которой не избавиться. Но в этот раз он не сел резко, как обычно, а просто открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спал Дазай. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны — странно, что такой замкнутый человек во сне занимал так много места. Бинты на шее немного сбились, волосы разметались по подушке, лицо было спокойным — без той пустой улыбки, без притворства. «Такой... обычный», — подумал Чуя. — «Без маски. Просто уставший парень». Как проснулся Дазай Дазай открыл глаза за секунду до того, как Чуя пошевелился. Он всегда просыпался от любого движения рядом — привычка, выработанная годами. — Ты смотрел на меня, — сказал он, не поворачивая головы. — Нет, — соврал Чуя. — Врёшь, — Дазай повернулся, и в его глазах не было привычной пустоты. Только утренняя сонливость и что-то похожее на... удивление? Он вообще не ожидал проснуться в чужом доме и не почувствовать желания сбежать. — Ты храпишь, — сказал Чуя, чтобы сменить тему. — Не храплю. — Храпишь. Как старый дедушка. — У меня аллергия на твои подушки, — парировал Дазай. — Они пахнут цветами. — Это лаванда, — вздохнул Чуя. — Она успокаивает. — Она вызывает насморк. — Врёшь. — Вру, — согласился Дазай. — Но звучит правдоподобно.

...

Где-то на кухне гремели кастрюлями — Коё уже встала. Пахло оладьями, кофе и чем-то сладким. — Коё печёт, — сказал Чуя, садясь на футоне. — Если не встанем сейчас, Кёка съест всё. — Я не завтракаю, — ответил Дазай. — Сегодня будешь, — Чуя встал и бросил ему свою футболку (свежую, серую, которую Коё погладила вчера). — Одевайся. И не вздумай надевать свою старую. Она воняет потом. — Она не воняет, — возразил Дазай. — Воняет, — отрезал Чуя, выходя из комнаты. — Я чувствую. У меня нюх как у собаки. — На что похож? — крикнул Дазай ему вслед. — На овчарку, — донеслось из коридора. — Злую и голодную.

...

Коё стояла у плиты, когда они вышли на кухню. Кёка уже сидела за столом, болтая ногами и раскрашивая нового кролика. — Доброе утро, — сказала Коё, не оборачиваясь. — Выспались? — Да, — ответил Дазай. И это было почти правдой. — Врёт, — сказал Чуя, садясь за стол. — Он храпел. — Не храпел, — спокойно ответил Дазай, садясь напротив. — Это ты сопел. — Дети, не ссорьтесь за завтраком, — вздохнула Коё, ставя на стол тарелку с оладьями. — Ешьте. Кёка переводила взгляд с Чуи на Дазая и обратно. Потом улыбнулась. — Вы теперь друзья, — сказала она. — Нет, — ответили они хором. — Вы говорите одновременно, — заметила Кёка. — Это признак дружбы. — Это признак того, что мы оба хотим есть, — буркнул Чуя, накладывая себе оладьи. — И то, и другое, — улыбнулась Коё, садясь во главе стола. — Дазай-кун, — сказала Коё, наливая ему чай. — Ты вчера хорошо помогал. Приходи ещё. — Зачем? — спросил он. — Цветы скучают, — ответила Коё. — Особенно фикус, который вы пересаживали. Он без тебя загрустит. — Фикусы не грустят, — возразил Дазай. — Мои — грустят, — твёрдо сказала Коё. — Я их воспитала чуткими. Чуя фыркнул в чашку. Дазай посмотрел на него — и вдруг они оба улыбнулись. Одновременно. Как будто сговорились. — Вы улыбаетесь одинаково, — заметила Кёка. — Как братья. — Не говори глупости, — отрезал Чуя, но убрал улыбку слишком поздно.

...

После завтрака Чуя мыл посуду. Дазай стоял рядом, вытирая тарелки, которые тот подавал. — Ты слишком сильно трёшь, — сказал Дазай. — Керамика не выдержит. — Я тру нормально, — огрызнулся Чуя. — Это ты слишком медленно вытираешь. — Я вытираю с душой. — Душа не нужна, нужна скорость, — Чуя сунул ему мокрую тарелку. — Работай. Кёка, сидевшая за столом, смотрела на них и хихикала. Они спорили как старые друзья. Даже не заметив этого.

...

Когда Дазай наклонялся над раковиной, его рукав закатался, и бинты на запястье немного размотались. Чуя заметил это, выключил воду, взял его за руку. — Ты не умеешь бинтоваться, — сказал он, разматывая сползший край. — Я умею, — ответил Дазай, не вырывая руки. — Просто сегодня плохо затянул. — Плохо затянул — не умеешь, — Чуя аккуратно намотал бинт заново, туго, но не больно. — Так держится лучше. — Ты опытный? — спросил Дазай. — У меня сестра маленькая, — ответил Чуя. — Она постоянно падает. Я научился. Дазай смотрел на его пальцы — грубые, но такие осторожные. Он вдруг подумал, что никто никогда не перевязывал его так. Просто. Без вопросов. Без жалости. — Знаешь, — сказал Дазай, когда Чуя закончил с бинтами. — Твоя тётя права. Фикус и правда грустит. — С чего ты взял? — У него листья поникли, — серьёзно ответил Дазай. — Как у человека, которого бросили. — Фикусы не бросают, — возразил Чуя. — Их пересаживают. — А это не одно и то же? Чуя замер. Потом рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. — Ты идиот, — сказал он, вытирая слёзы. — Настоящий идиот. — Я знаю, — улыбнулся Дазай. — Но ты первый, кто смеётся над моими шутками. — Потому что они дурацкие. — Это лучший вид шуток, — ответил Дазай. Коё стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела, как они спорят, смеются, перевязывают бинты. «Чуя, — подумала она. — Ты даже не заметил, как перестал его ненавидеть. А он — как перестал притворяться». — Тётя, — позвала Кёка, дёргая её за рукав. — Они подружились, да? — Похоже на то, — тихо ответила Коё. — Похоже на то.

...

Дазай надел свою старую одежду и завязал шнурки. Фикус в горшке стоял у двери, готовый к путешествию. — Ты дойдёшь один? — спросил Чуя. — Дойду, — ответил Дазай. — Дорогу я запомнил. — Я провожу, — сказал Чуя, надевая куртку. — Коё просила. — Она не просила. — Просила, — соврал Чуя. — Ты просто не слышал.

...

Они шли молча. Фикус покачивался в руках Дазая, солнце светило в глаза, где-то лаяла собака. Обычное утро. Но что-то изменилось. — Дазай, — позвал Чуя, когда они дошли до угла. — М? — Ты... — Чуя запнулся. — Ты можешь приходить. В любое время. Коё не против. — А ты? — Я тоже, — буркнул Чуя, глядя в сторону. — Не против. Дазай посмотрел на него. В глазах Чуи не было вызова — только упрямая неловкость. — Ты краснеешь, когда врёшь, — заметил Дазай. — Я не вру, — отрезал Чуя. — И не краснею. — Краснеешь, — улыбнулся Дазай. — Но я всё равно приду. Спасибо. — Пока, бинтоголовый, — сказал Чуя. — Пока,петарда, — ответил Дазай. Он повернулся и пошёл по улице, держа фикус перед собой, как знамя. Чуя смотрел ему вслед, пока фигура Дазая не скрылась за поворотом.

«Он не такой, — подумал Чуя. — Не пустой. Просто очень хорошо прячет». — Чуя! — крикнула из окна Кёка. — Иди скорее! Тётя испекла ещё оладьи! — Иду, — ответил он, но не торопился.

***

Дазай шёл медленно. Не потому что не хотел возвращаться — просто ноги стали ватными, а голова — слишком лёгкой, как будто внутри неё вместо мыслей был воздух. Фикус в горшке казался тяжёлым, хотя утром он нёс его легко. «Странно», — подумал Дазай. — «Я выспался. Я даже почти нормально позавтракал. Почему мне так плохо?». Он остановился у знакомого дома, посмотрел на окна квартиры Ёсано. Они были тёмными — она, наверное, ещё спала. Или уже ушла. Или её не было всю ночь. «Какая разница», — подумал он, но почему-то не поверил себе. Дазай открыл дверь ключом, вошёл в прихожую. Обувь Ёсано стояла на полке — чёрные лодочки на низком каблуке, ни пылинки. Значит, она дома. Или была, и ушла в другой обуви. Он поставил фикус на подоконник, рядом с маленькой фиалкой — Фу-тян-младшей. Два горшка стояли рядом, зелёные и хрупкие, как два чужака в этом стерильном королевстве. — Я дома, — сказал он в пустоту. Никто не ответил.

...

Ёсано сидела на кухне. Не в спальне, не в гостиной — на кухне, за столом, с чашкой остывшего кофе. Она была в домашнем халате, волосы растрёпаны, под глазами — тени. Она не спала всю ночь. — Ты вернулся, — сказала она, не поднимая головы. — Вернулся, — ответил Дазай, садясь напротив. — Ты почему не спишь? — Ждала, — коротко ответила Ёсано. — Коё звонила. Сказала, что ты остался у них. Что вы пересаживали цветы. — Пересаживали, — кивнул Дазай. — Я научился. — Ты научился пересаживать цветы, — повторила Ёсано. Голос был ровным, но в нём слышалось что-то странное. — А я научилась волноваться. Первый раз за девять лет. Дазай поднял голову. Ёсано смотрела на него — без привычной маски равнодушия, без профессионального спокойствия. Просто женщина, которая не спала всю ночь, потому что мальчик, которого она взяла под опеку, впервые ночевал не у неё. — Прости, — сказал Дазай. — Я не подумал. — Не извиняйся, — ответила Ёсано. — Я рада, что ты... что ты нашёл место, где тебе не страшно. — Мне всегда страшно, — ответил Дазай. — Просто там я забываю об этом на несколько часов. Ёсано встала, поставила чайник, достала две чашки. Себе — кофе, Дазаю — травяной чай, который она купила в прошлый раз, когда Коё сказала, что «зелёный ему не подходит, слишком бодрит». — Коё говорила, что ты помогал в магазине, — начала Ёсано, садясь напротив. — Что вы пересадили шесть горшков. — Семь, — поправил Дазай. — Один фикус мы пересадили дважды, потому что Чуя сказал, что первый горшок «не подходит по энергии». — По энергии? — У них так принято, — пожал плечами Дазай. — Коё считает, что цветы чувствуют. Что им нужно правильное место, правильный свет, правильные слова. — И ты в это веришь? — Я не знаю, — ответил Дазай. — Но когда я смотрел на них... они казались живыми. Не как люди. Как... как что-то, что не врёт. — Ты поладил с племянником Коё? — спросила Ёсано. — Мы не дрались, — ответил Дазай. — Это уже прогресс. — Он злой, да? — Он не злой, — Дазай покачал головой. — Он просто... громкий. И честный. И он не боится показывать, что ему больно. Я завидую. — Ты не завидуешь, — возразила Ёсано. — Ты просто устал притворяться. — Может быть, — Дазай отпил чай. — Может быть, я устал. — Коё сказала, что Чуе приснился кошмар, — осторожно сказала Ёсано. — Что ты его успокаивал. — Он не успокаивался, — ответил Дазай. — Он просто перестал плакать. Это не одно и то же. — Но ты был рядом. — Я не знал, что делать, — признался Дазай. — Я просто... положил руку ему на плечо. Как он мне в школе. — И это сработало? — Наверное, — Дазай посмотрел в окно. — Он перестал дрожать. Сказал, что хочет пить. Я не поверил, но сделал вид, что поверил. Ёсано молчала. Потом протянула руку и накрыла его ладонь своей — сухой, тёплой, пахнущей лекарствами. — Ты молодец, — сказала она. — Я горжусь тобой. — Не надо мной гордиться, — ответил Дазай, не вынимая руки. — Я просто не ушёл. Это не подвиг. — Для тебя — подвиг, — возразила Ёсано. — Ты всегда уходил. А сейчас остался. Дазай хотел ответить, но вдруг почувствовал, что комната поплыла. Не резко — медленно, как будто её наклонили, и всё, что было внутри, потекло куда-то в сторону. — Ёсано, — сказал он. Голос — чужой, далёкий. — Мне... нехорошо. — Что? — Ёсано подняла голову. — Дазай? Он попытался встать, но ноги не слушались. Чашка с чаем упала на пол, разбилась, и горячая жидкость растеклась по плитке, но он не почувствовал. Дазай пошатнулся, схватился за край стола, но пальцы соскользнули. Он падал медленно, как дерево, которое подпилили у основания — сначала наклонился, потом рухнул всем телом, ударившись плечом о стул. Ёсано была рядом мгновенно. Она подхватила его голову, не давая удариться затылком о пол, и опустилась на колени рядом. — Дазай! — её голос был резким, профессиональным — врач включился мгновенно. — Дазай, ты меня слышишь? Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. Зрачки расширены, пульс — нитевидный, слишком быстрый. — Чёрт, — выдохнула Ёсано, нащупывая его запястье. — Чёрт, чёрт, чёрт.

...

Она действовала быстро: проверила дыхание, приподняла ноги, чтобы кровь прилила к голове, нащупала телефон в кармане халата. — Скорая? — спросила она себя. — Нет, быстрее сама. Больница в десяти минутах. Она оставила Дазая лежать на полу, подложив под голову свёрнутое пальто, и побежала за ключами. Руки дрожали — впервые за много лет.

...

Дазай открыл глаза. Потолок был белым, гладким, с длинной люминесцентной лампой, которая мерно гудела. Пахло антисептиком, лекарствами и чем-то сладким — может быть, капельницей. «Больница», — понял он. — «Я в больнице. Почему?». Он попытался пошевелиться — тело было ватным, неслушающимся. Левая рука была примотана к капельнице, правая — свободна. Он повернул голову. Ёсано сидела на стуле рядом с кроватью, положив голову на сложенные руки. Она спала — или делала вид, что спит. Её лицо было бледным, под глазами — тени. На ней была та же домашняя одежда, в которой он видел её утром, только сверху накинут белый халат — чужой, больничный. — Ёсано? — позвал Дазай. Голос — хриплый, как после долгого молчания. Она подняла голову мгновенно, как будто и не спала. — Ты очнулся, — сказала она. Голос — ровный, но в глазах — облегчение. Такое сильное, что Дазай почти испугался. — Что случилось? — Обморок, — ответила Ёсано. — Истощение. Обезвоживание. И ещё куча всего, что ты запустил за девять лет. Ты не ел, не спал, не пил воду. Тело сдалось. — Я чувствовал себя нормально, — возразил Дазай. — Ты чувствовал себя нормально, потому что забыл, каково это — быть нормальным, — отрезала Ёсано. — Ты не спал нормально годами. Ты не ел нормально. Ты... Она замолчала, сжав губы. — Ты меня напугал, — сказала она наконец. — В первый раз за девять лет. — Прости, — сказал Дазай. — Не извиняйся, — ответила Ёсано. — Просто... не делай так больше. — Я не специально, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Обещаю, в следующий раз я умру более драматично. — Не шути так, — тихо сказала Ёсано. — Пожалуйста. Дазай замолчал. Он никогда не слышал, чтобы Ёсано говорила «пожалуйста».

...

Через час после того, как Дазай очнулся, в палату вошёл мужчина. Высокий, в белом халате, с аккуратно зачёсанными тёмными волосами и внимательными глазами за тонкой оправой очков. Он улыбался — той особенной улыбкой, которая не касалась глаз. — Дазай-кун, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я Мори Огай, заведующий отделением. Как вы себя чувствуете? — Как человек, который только что очнулся в больнице, — ответил Дазай. — А вы как думаете? Мори усмехнулся — коротко, оценивающе. — С чувством юмора у вас всё в порядке. Это хороший знак. Странное чувство: Дазай смотрел на него и чувствовал... что-то. Что-то неправильное. Его лицо казалось знакомым — не тем знакомством, когда ты помнишь человека, а тем, когда твоё тело помнит то, что мозг стёр. «Где я видел этого человека?» — подумал Дазай. — «И почему мне хочется встать и выбежать из палаты?». — Ваши анализы, — Мори взял карту с конца кровати, пролистал. — Анемия, обезвоживание, истощение нервной системы. Вы давно не заботились о себе, Дазай-кун. — Я никогда не заботился, — ответил Дазай. — Это не новость. — Ёсано-сан очень волновалась, — Мори посмотрел на неё. — Она сидела с вами всю ночь. — Она сильная, — сказал Дазай. — Я знаю.

...

Мори задал ещё несколько вопросов — о самочувствии, о головокружениях, о том, не было ли потери памяти. Дазай отвечал односложно, глядя в стену. Внутри него росло странное, липкое чувство — что этот человек опасен. Не тем, что сделает что-то сейчас. Тем, что он уже делал что-то раньше. Что-то, о чём Дазай забыл. «Я не скажу ему, — решил он. — Я не скажу, что он кажется знакомым. Пока не пойму, откуда». — Мы оставим вас ещё на сутки, — сказал Мори, закрывая карту. — Для наблюдения. Ёсано-сан, вы можете остаться. — Я останусь, — кивнула Ёсано. Мори вышел. Дверь закрылась. Дазай выдохнул — как будто всё это время задерживал дыхание. — Ты знаешь этого врача? — спросил он у Ёсано. — Работала с ним пару раз, — ответила она. — Он хороший специалист. Немного странный. — Немного, — повторил Дазай. — Да. Немного.

...

Ёсано принесла ему воду — тёплую, с лимоном, потому что «холодную нельзя, горло заболит». Дазай пил маленькими глотками, чувствуя, как жидкость растекается по пустому телу. — Ты должен поесть, — сказала Ёсано. — Я не хочу, — ответил Дазай. — Ты должен, — повторила она. — Я принесла бульон. Куриный. Коё научила. Она достала термос, налила бульон в пластиковую чашку. Запах был тёплым, знакомым — почти как у Коё, но не совсем. Чуть более солёным. Чуть менее домашним. — Ты сама сварила? — спросил Дазай. — Сама, — кивнула Ёсано. — Первый раз в жизни. Получилось жидковато, но съедобно. Дазай сделал глоток. Бульон был тёплым, солёным, почти безвкусным — но почему-то согревал. — Спасибо, — сказал он.

...

Дазай проснулся в три часа ночи от того, что капельница перестала пищать. В палате было темно, только тусклый свет из коридора пробивался под дверью. Ёсано спала на стуле, положив голову на его кровать, и её рука лежала рядом с его рукой — не касаясь, но близко. Он смотрел на неё долго. На её уставшее лицо, на седую прядь, которую она обычно прятала, на тени под глазами. «Она не спала всю ночь, — вспомнил он. — Когда я был без сознания. Она сидела здесь и боялась, что я не очнусь». Дазай осторожно, чтобы не разбудить, накрыл её руку своей. Холодной ладонью — тёплую, живую. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. Ёсано не проснулась. Но её пальцы чуть сжались в ответ — во сне или нет, он не понял.

***

Чуя проснулся раньше будильника. Не от кошмара — просто привык вставать в одно и то же время. Кёка ещё спала, разметавшись на футоне, прижимая к себе старого кролика. Он оделся молча, без обычной возни. Форма сидела как обычно — криво завязанный галстук, закатанные рукава. Вкуса не было. Не потому что Коё плохо приготовила завтрак — потому что в голове крутилась одна и та же мысль: «Сегодня я пойду в школу один. Без него»

...

Коё провожала его до двери, как всегда. — Ты сегодня какой-то... тихий, — заметила она. — Просто не выспался, — соврал Чуя. — Дазай-кун в больнице, — сказала Коё. — Ты знаешь. — Знаю, — ответил Чуя, завязывая шнурки. — И что с того? — Ничего, — Коё покачала головой. — Просто имей в виду. Он вышел на улицу. Утро было серым, йокогамским — влажный воздух пах морем и мокрым асфальтом. Чуя шёл быстрее обычного, не глядя по сторонам. На лавочке у сквера, где они встретились в прошлый раз, сидела какая-то старушка с собачкой. Дазая не было. «Конечно, нет. Он в больнице. Я знаю. Почему я всё равно смотрю туда?».

...

Чуя толкнул дверь плечом — громко, резко, как всегда. Класс затих на секунду, а потом снова загудел. Он прошёл на своё место у окна, сбросил рюкзак на пол. Соседняя парта — Дазая — была пуста. Пустой стул. Пустая крышка стола, на которой кто-то нацарапал маленький кружок. Чуя смотрел на этот кружок и чувствовал, как внутри что-то сжимается. «Его нет, — подумал он. — Он в больнице. Я знаю. Я сам приходил к нему вчера. Почему мне кажется, что он просто исчез?». Уроки: Учительница математики вызвала его к доске. Чуя встал, подошёл, написал ответ. Правильный. Вернулся на место. — Накахара-кун, вы сегодня не в духе? — спросила учительница. — В духе, — ответил Чуя. — Просто молчаливый. На самом деле он не мог сосредоточиться. Всё время ловил себя на том, что косится на пустую парту. На то место, где Дазай обычно сидел, уткнувшись в окно или рисуя круги в тетради. «Я не скучаю, — сказал он себе. — Мне просто непривычно. Это другое». Перемена: К нему подошёл тот самый одноклассник в очках — тот, что рассказывал про шрамы Дазая. — Слышал, твой дружок в больнице, — сказал он. — Говорят, отключился прямо дома. — Он мне не дружок, — отрезал Чуя. — А кто? — Никто, — ответил Чуя. — Просто одноклассник. — Тогда чего ты такой злой? — спросил очкастый и отошёл, не дожидаясь ответа. Обед: Чуя сел за свой обычный стол — в углу столовой, подальше от всех. Достал бэнто, который Коё собрала утром. Рис, овощи, маленькие сосиски-осьминожки — Кёка просила положить. Рядом было пусто. Обычно на этом месте сидел Дазай со своим скудным бэнто — рисом и парой кусочков огурца. Чуя смотрел на пустой стул и чувствовал, как еда не лезет в горло. «Я не скучаю, — повторил он себе. — Я просто привык. Это другое». Но он доел не всё. Впервые за долгое время.

...

На литературе учительница читала стихотворение про осень. Чуя слушал краем уха, а сам рисовал на полях тетради маленькие кружочки. Как Дазай. — Накахара-кун, вы слушаете? — Да, — соврал он. — О чём стихотворение? — О том, что всё проходит, — ответил Чуя, сам не зная почему. На физкультуре: Чуя играл в волейбол так, будто мстил за смерть родителей. Бил по мячу со всей силы, бегал быстрее всех, падал, вставал и снова бежал. Учитель физкультуры посмотрел на него с тревогой. — Накахара, ты сегодня злее обычного. — Я всегда злой, — ответил Чуя, вытирая пот со лба. — Сегодня — особенно, — заметил учитель. — Что-то случилось? — Ничего, — отрезал Чуя. — Можно мне ещё один круг? На последнем уроке: Шестой урок тянулся как резина. Чуя смотрел на часы каждые пять минут, хотя обычно ему было всё равно. Когда прозвенел звонок, он собрал вещи быстрее всех и вышел из класса, не оглядываясь. «Я не хочу домой, — понял он. — Я хочу... я хочу знать, что с ним всё в порядке.»

...

Чуя шёл медленно. Не потому что устал — потому что не хотел возвращаться в пустую комнату, где прошлой ночью спал Дазай. Где его подушка всё ещё пахла чужой кожей и бинтами. Он зашёл в магазин у дома, купил молоко и хлеб — как просила Коё. И на кассе увидел печенье с коалами. То самое, которое Дазай купил для Кёки в первый раз. — Это тоже возьму, — сказал он, сам не зная зачем. Дома: Кёка встретила его на пороге. — Ты пришёл! — закричала она. — А где бинтоголовый? Он не с тобой? — Он в больнице, — ответил Чуя, снимая обувь. — Я говорил вчера. — А когда он выпишется? — Не знаю, — буркнул Чуя. — Спроси у Коё. Кёка надулась, но спорить не стала. Она взяла печенье, которое он принёс, и убежала в комнату — рисовать нового кролика для Дазая. За столом: Коё накрыла на стол — мисо-суп, рис, рыбу, маринованные огурцы. Кёка болтала без умолку, рассказывая про школу, про девочку с косичками, про то, как они посадили цветы в классе. Чуя молчал. Ковырял рис, смотрел в тарелку. — Чуя, — позвала Коё. — Ты сегодня не ешь. — Не голоден, — ответил он. — Ты всегда голоден, — возразила Коё. — Что случилось? — Ничего, — отрезал Чуя. — Просто... устал. Кёка посмотрела на него своими большими глазами. — Ты скучаешь по бинтоголовому, — сказала она. — Я знаю. — Не скучаю, — огрызнулся Чуя. — Скучаешь, — повторила Кёка. — Ты даже печенье купил, потому что он купил в прошлый раз. Ты думаешь о нём, даже когда не хочешь. Чуя не ответил. Он встал из-за стола, убрал свою тарелку в раковину и ушёл в комнату.

...

— Тётя, — спросила Кёка, когда Чуя ушёл. — А бинтоголовый поправится? — Поправится, — ответила Коё. — Он сильный. Просто забыл, что он живой. — А Чуя? — А Чуя вспоминает, — Коё погладила Кёку по голове. — Что быть живым — это не только злиться и защищать. Это ещё и скучать по тем, кто рядом.

...

Кёка уснула быстро — устала после школы, набегалась, нарисовала трёх кроликов. Коё укрыла её одеялом, поцеловала в лоб и выключила свет в комнате. — Чуя, — сказала она, стоя в дверях. — Если захочешь поговорить — я на кухне. — Не захочу, — ответил он. — Тогда просто знай, что я здесь, — ответила Коё и закрыла дверь. Чуя лёг на свой футон, глядя в потолок. Рядом, на месте Кёки, было пусто. Подушка, на которой спал Дазай, всё ещё лежала там — Коё не убрала, потому что «гостю должно быть комфортно, если он придёт снова». Чуя смотрел на эту подушку и чувствовал, как внутри что-то ноет. Не больно — тянуще, как перед грозой. «Я не скучаю, — сказал он себе в сотый раз. — Мне просто... непривычно. Он был здесь. Теперь его нет. Это всё». Чуя закрыл глаза. Дыхание — ровное, как учила Коё. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. Ничего. Мысли лезли в голову, как тараканы. «Что, если ему хуже? Что если он снова упал? Что если Ёсано не успела? Он перевернулся на бок, лицом к стене. Стена была холодной, белой, гладкой. Ничего интересного. «Он в больнице. Там врачи. Ёсано рядом. Всё будет хорошо. Почему мне не верится?». Чуя начал считать овец. Одна овца — Дазай. Две овцы — Дазай в больнице. Три овцы — Дазай с капельницей. Четыре овцы — Дазай улыбается своей пустой улыбкой, и это бесит. — Чёрт, — прошептал он в темноту. — Я считаю не овец. Я считаю его. Чуя сел на футоне, обхватив колени руками. В темноте его лицо было бледным, глаза — широко открытыми. «Ладно, — подумал он. — Ладно. Может быть... может быть, мне не просто непривычно. Может быть, я...». Он не договорил. Потому что слово «скучаю» было слишком громким. Слишком уязвимым. Слишком похожим на признание в том, что Дазай стал ему небезразличен Чуя лёг обратно, натянул одеяло до подбородка. Взял телефон, который лежал рядом на полу. Нашёл контакт — тот самый, пустой чат, который создал для себя, но сегодня впервые написал. «Дазай. Ты как?». Отправить? Нет. Он не знал номера. Просто написал в пустоту. «Наверное, спишь уже. Или не спишь. Ты никогда не спишь. Я тоже не сплю. Думаю о тебе. Не потому что скучаю. Потому что... неважно». Он не отправил. Просто посмотрел на экран, выключил телефон и положил обратно.

...

Чуя уснул под утро — когда за окном начало светать, а в комнату пробились первые серые лучи. Ему приснился Дазай. Не в больнице — в цветочном магазине, с лейкой в руках, поливающий фикус. Он улыбался — настоящей улыбкой, без пустоты. «Привет, петарда», — сказал он во сне. «Привет, бинтоголовый», — ответил Чуя. И проснулся с мокрыми щеками. Не от слёз — от росы, которая залетела в открытое окно. Или нет. Он не стал проверять.

***

Чуя проснулся за секунду до будильника — как всегда. Но в этот раз он не сел резко, а ещё несколько минут лежал, глядя в потолок. Ему снился Дазай. Не больница — цветочный магазин, лейка, фикус, улыбка. Настоящая. «Дурак», — подумал Чуя о себе. — «Снятся же такие глупости». Он сел на футоне, потянулся. Рядом, на месте Кёки, всё ещё лежала подушка Дазая. Коё не убрала — «пусть будет, вдруг придёт». Чуя посмотрел на телефон. Сообщений не было. Конечно, откуда? Он же не знает номера Дазая. «Надо будет взять у него номер, — подумал он. — Чтобы не писать в пустой чат как идиот». Кёка уже проснулась и сидела на кухне, болтая ногами под столом. — Чуя, ты сегодня какой-то... — она наклонила голову. — Взволнованный. — Я не взволнованный, — огрызнулся он, садясь за стол. — Взволнованный, — повторила Кёка. — Как перед экзаменом. Или перед свиданием. — Кёка! — Что? — она подняла на него невинные глаза. — Тётя Коё сказала, что врать нехорошо. — Тётя Коё слишком много говорит, — буркнул Чуя. Коё, которая стояла у плиты, усмехнулась, но ничего не сказала. Коё поставила на стол рис, мисо-суп, омлет и маленькие помидорки. Кёка ела с аппетитом, Чуя — механически, почти не чувствуя вкуса. — Ты сегодня не ешь, — заметила Коё. — Ем, — ответил Чуя, накалывая помидор. — Ты ковыряешься, — поправила Коё. — Это не одно и то же. — Я просто не голоден, — соврал Чуя. — Ты всегда голоден, — сказала Кёка с набитым ртом. — Кроме тех дней, когда переживаешь. — Я не переживаю, — отрезал Чуя. — Переживаешь, — спокойно сказала Коё. — За Дазая. Это нормально. Чуя хотел возразить, но передумал. Положил палочки, посмотрел на Коё. — Он выписывается сегодня? — Ёсано звонила, — кивнула Коё. — Сказала, что его выписывают утром. Он пойдёт в школу. Чуя почувствовал, как внутри что-то разжалось. Не облегчение — скорее, напряжение, которое было так долго, что он перестал его замечать. — Хорошо, — сказал он. — Значит, увидимся.

...

Чуя вышел из дома раньше обычного. Кёка осталась с Коё — у неё уроки начинались позже. Утро было свежим, почти прозрачным — дождь прошёл ночью, и асфальт блестел, отражая небо. Чуя шёл быстро, но не потому что торопился. Потому что хотел поскорее увидеть Дазая. «Не потому что скучал, — поправил он себя. — Потому что надо убедиться, что он жив. Чтобы перестать переживать». Он завернул за угол — и замер. Дазай стоял у лавочки в сквере. В школьной форме, с рюкзаком за спиной, бледный, но живой. В руках он держал маленький пакет — кажется, с булочкой. — Ты рано, — сказал Дазай, заметив его. — А ты? — спросил Чуя, подходя ближе. — Ёсано привезла, — ответил Дазай. — Сказала, чтобы я не перенапрягался. И дала с собой булочку. На случай, если упаду в голодный обморок. — Смешно, — без улыбки сказал Чуя. — Ты как? — спросил Чуя, не глядя на него. — Жив, — ответил Дазай. — Врачи сказали, что я должен есть, спать и не умирать как минимум месяц. — И ты послушаешься? — Попробую, — Дазай пожал плечами. — Ёсано сказала, что если я не буду слушаться, она привяжет меня к кровати. — Она это серьёзно, — заметил Чуя. — Я знаю, — вздохнул Дазай. — Поэтому буду слушаться.

...

Они пошли рядом. Чуя — слева, Дазай — справа. Как в тот раз, когда они впервые шли в школу вместе. — Ты вчера приходил, — сказал Дазай. — Приходил, — буркнул Чуя. — Зачем? — Ты в больнице. Я думал, ты умираешь, — Чуя скрестил руки на груди. — Оказалось, просто обморок. — Прости, что не оправдал ожиданий, — усмехнулся Дазай. — Не смешно, — отрезал Чуя. — Твоя тётя сказала, что ты отключился. Что ты не ел, не спал, не пил воду. Что ты... что ты мог умереть. Голос Чуи дрогнул на последнем слове. Он ненавидел себя за это. — Ты знал, — сказал Чуя, останавливаясь. — Ты знал, что тебе плохо. Ещё когда ночевал у нас. — Не знал, — ответил Дазай. — Я думал, это просто усталость. — Ты не спал, не ел, — Чуя повысил голос. — Ты пил только чай и то через силу. Я видел. Я думал, ты просто... ты просто такой. — Такой — какой? — Такой... пустой, — выдохнул Чуя. — Я думал, это твоя норма. А оказалось, ты просто медленно убивал себя. Дазай молчал. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. — Ты злишься, — сказал он. — Да, злюсь! — Чуя повысил голос. — Потому что ты не сказал! Потому что ты делал вид, что всё нормально, а сам... — А сам что? — перебил Дазай. — А сам еле стоял на ногах? А сам не чувствовал вкуса еды уже три года? А сам забыл, каково это — хотеть жить? Чуя замолчал. Дазай смотрел на него — без вызова, без агрессии. Просто устало. — Ты думаешь, я не знал? — спросил он. — Знал. Но я привык. Привык, что тело болит, что голова кружится, что еда не лезет. Это моя норма, Чуя. Другой у меня нет. — Теперь будет, — тихо сказал Чуя. — Потому что я не дам тебе умереть. Дазай посмотрел на него долгим взглядом. — Ты упрямый, — сказал он. — Я знаю, — ответил Чуя. — Иди уже. А то опоздаем. Они пошли дальше. Не касаясь друг друга, но рядом — так близко, что плечи почти соприкасались.

...

У ворот школы Чуя остановился. — Дазай, — сказал он. — М? — Если тебе станет плохо — скажи. Не делай вид. Просто скажи. — Зачем? — Чтобы я успел вызвать скорую, — ответил Чуя. — Или чтобы отнёс тебя в медпункт. Я сильный. Донесу. Дазай усмехнулся — почти настоящей усмешкой. — Ты меня не донесёшь. Я выше. — Я короткий, но злой, — парировал Чуя. — Это компенсирует. Они вошли в школу вместе. Не как враги — как два человека, которые пережили что-то, о чём не говорили

...

Математика: Чуя сидел на своём месте у окна. Дазай — на соседнем ряду, через одну парту. Но теперь они то и дело переглядывались — не враждебно, а будто проверяя, на месте ли другой. Дазай не рисовал круги в тетради. Он сидел прямо, смотрел на доску, иногда записывал что-то. Чуя заметил, что его руки слегка дрожат — может, от слабости, может, от чего-то ещё. «Он держится, — подумал Чуя. — Из последних сил. Но держится». Перемена: Чуя подошёл к Дазаю, сел на подоконник рядом. — Ты сегодня молчаливый. — Говорить — тратить энергию, — ответил Дазай. — А мне её велели экономить. — Ёсано? — Она самая, — кивнул Дазай. — И Мори. — Мори? — переспросил Чуя. — Это кто? — Врач, — коротко ответил Дазай. — Заведующий отделением. Странный тип. Чуя ждал продолжения, но Дазай замолчал. — И всё? — спросил он. — И всё, — ответил Дазай. — Неважно.

...

Дазай смотрел в окно. Его лицо было спокойным, но внутри него что-то скреблось — воспоминание, которое не хотело становиться мыслью. «Мори, — думал он. — Почему твоё лицо кажется таким знакомым? Почему мне хочется убежать, когда ты рядом?». Он не сказал Чуе. Не потому что не доверял — потому что сам не понимал. И потому что не хотел, чтобы Чуя смотрел на него с тревогой. Одной тревоги было достаточно. Литература: Учительница читала вслух стихотворение про осень. Дазай слушал — или делал вид, что слушает. Чуя смотрел на него из-за парты и думал о том, как сильно изменилось всё за несколько дней. «Раньше я хотел его ударить, — подумал он. — А теперь боюсь, что он упадёт. Когда это случилось?». Дазай, словно почувствовав его взгляд, повернул голову. Их глаза встретились. — Что? — одними губами спросил Дазай. — Ничего, — так же беззвучно ответил Чуя. Они отвернулись. Но каждый из них знал: другой смотрит.

***

Последний урок закончился. Чуя собрал вещи быстрее обычного — не потому что торопился, а потому что хотел выйти вместе с Дазаем. Убедиться, что тот дойдёт. — Ты проводишь меня? — спросил Дазай, когда они вышли из класса. — Нет, — ответил Чуя. — Я просто иду в ту же сторону. — Твой дом в другой стороне, — заметил Дазай. — Я знаю, — буркнул Чуя. — Просто хочу пройтись. Они дошли до знакомого перекрёстка — того самого, где Чуя обычно сворачивал к дому Коё, а Дазай шёл дальше. — Ты сегодня нормально держался, — сказал Чуя, не глядя на него. — Старался, — ответил Дазай. — Ёсано велела не падать в школе. Сказала, что это испортит репутацию. — У тебя нет репутации, — усмехнулся Чуя. — Вот именно, — согласился Дазай. — Поэтому падать нельзя. Чуя хотел сказать что-то ещё, но передумал. Кивнул и пошёл в сторону дома. Дазай — в свою сторону.

...

Квартира пахла супом — Коё опять что-то готовила. Кёка сидела за столом, раскрашивая нового кролика. — Ты пришёл! — закричала она. — А где бинтоголовый? — Пошёл домой, — ответил Чуя, снимая обувь. — А почему он не с тобой? — Потому что у него есть свой дом, — вздохнул Чуя. — И своя тётя. — А тётя Коё говорит, что он может приходить в любое время, — напомнила Кёка. — Даже если его тётя не пускает. — Его тётя пускает, — сказал Чуя, проходя на кухню. — Она просто... другая. Коё стояла у плиты, помешивая суп. — Как Дазай? — спросила она, не оборачиваясь. — Нормально, — ответил Чуя, садясь за стол. — Держится. — А ты? — А что я? — Ты сегодня ушёл раньше, — Коё повернулась. — Чтобы встретить его. — Я не... — Не ври, — перебила Коё. — Я не ругаюсь. Я просто хочу знать, как ты. Чуя молчал. Потом сказал: — Я испугался. Когда он упал. Когда его увезли в больницу. Я... я не хочу, чтобы он умирал. — Это нормально, — тихо сказала Коё. — Когда люди становятся нам близкими, мы начинаем бояться за них. — Он не близкий, — возразил Чуя. — Он просто... — Просто кто? — Не знаю, — признался Чуя. — Но он не чужой.

...

Коё подала суп, рис, рыбу и маринованные овощи. Кёка ела с аппетитом, болтая о том, как они сажали цветы в классе. Чуя молчал, но ел — впервые за несколько дней нормально. — Ты сегодня не ковыряешься, — заметила Кёка. — Я голоден, — ответил Чуя. — Потому что перестал переживать, — сказала Кёка. — Тётя Коё говорит, что когда перестаёшь переживать, возвращается аппетит. — Тётя Коё слишком много говорит, — буркнул Чуя. — Я знаю, — улыбнулась Коё. — Но она права.

...

Чуя помыл посуду — как всегда, без споров. Кёка убежала в комнату доделывать кролика. Коё заварила чай и села за стол, глядя, как Чуя вытирает руки. — Ты хочешь о чём-то поговорить, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Откуда ты знаешь? — Ты моешь посуду дольше обычного, — ответила Коё. — Значит, думаешь. Чуя сел напротив, взял чашку с чаем. — Коё, — сказал он. — А ты боялась, когда взяла нас? Что не справишься? — Каждый день, — честно ответила Коё. — До сих пор боюсь. Но это не мешает мне вас любить. — А если тот, кого ты любишь, умирает? — голос Чуи дрогнул. — Что тогда? — Тогда ты продолжаешь жить, — тихо сказала Коё. — Потому что они хотели бы, чтобы ты жил. Даже если их нет рядом.

...

Кёка уснула быстро — уморилась после школы. Чуя укрыл её одеялом, поправил подушку и выключил свет в комнате. Коё стояла в дверях. — Чуя, — сказала она. — Если захочешь поговорить ночью — я на кухне. — Знаю, — ответил он. — Ты всегда на кухне. — Это моё место, — улыбнулась Коё. — Как у цветов — горшок. Чуя лёг на свой футон, глядя в потолок. Рядом, на месте Кёки, всё ещё лежала подушка Дазая. Коё не убрала — «пусть будет, вдруг придёт». «Не придёт, — подумал Чуя. — Сегодня он дома. С тётей. И с каким-то странным врачом, про которого он не захотел рассказывать».

...

Чуя не спал. Ворочался, смотрел в потолок, считал дыхание Кёки. В какой-то момент он встал, накинул кофту и пошёл на кухню. Коё сидела за столом с чашкой чая и книгой. Не спала — ждала. — Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не поднимая головы. — Ты всё знаешь, — буркнул Чуя, садясь напротив. — Не всё, — ответила Коё. — Но тебя — читаю. — Коё, — сказал Чуя, глядя в чашку. — Дазай... он не рассказывает о себе. Совсем. — Он не готов, — ответила Коё. — Некоторые люди не умеют говорить о боли. Они её прячут. — Я тоже прячу, — возразил Чуя. — Ты злишься, — поправила Коё. — Это другое. Твоя злость — это броня. А его пустота — это... это отсутствие брони. Он просто не знает, как защищаться. Чуя поднял голову. — Я боюсь за него, — признался он. — Не потому что он слабый. Потому что он не видит смысла. — А ты? — спросила Коё. — Ты видишь смысл? — Сейчас — да, — ответил Чуя. — Кёка. Ты. И... — он запнулся. — И он. Наверное. Коё отложила книгу, посмотрела на Чую долгим взглядом. — Чуя, — сказала она. — Ты не обязан спасать всех. Но если ты решил спасти его — не бросай. Даже когда он будет отталкивать. Даже когда будет делать вид, что ему всё равно. — А если он не захочет, чтобы его спасали? — Тогда просто будь рядом, — ответила Коё. — Иногда этого достаточно. Чуя допил чай, поставил чашку в раковину. — Коё, — сказал он, стоя в дверях. — М? — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что ты есть. — И тебе спасибо, — ответила Коё. — Что ты у меня есть. *** Дазай шёл медленно. Не потому что не мог быстрее — потому что не хотел возвращаться. Вчера, когда он был в больнице, квартира казалась почти уютной. Сегодня — снова чужой. Он нёс в руках фикус — тот самый, который пересаживал с Чуей. Фу-тян-младшая осталась дома, на подоконнике. Два горшка стояли рядом, как два чужака в этом стерильном королевстве. ... Дазай открыл дверь ключом. В прихожей стояла чужая обувь — мужские туфли, дорогие, чёрные. «Кто-то пришёл», — подумал он. — «Ёсано кого-то пригласила. Редкость». Ёсано сидела за столом. Напротив неё — Мори. В белом халате, с чашкой кофе в руках. Он улыбался — той особенной улыбкой, которая не касалась глаз. — Дазай-кун, — сказал Мори, поворачиваясь к нему. — Рад вас видеть. Как самочувствие? Дазай замер на пороге. Внутри него что-то сжалось — живот, горло, грудная клетка. Он смотрел на Мори и чувствовал, как тело вспоминает то, что мозг стёр. «Я знаю этого человека, — подумал он. — Я знаю его, но не помню откуда. И это пугает меня больше, чем любая угроза». — Хорошо, — сказал Дазай, ставя фикус на подоконник. — Врачи сказали, что я должен есть и спать. — И вы будете слушаться? — спросил Мори. — Попробую, — ответил Дазай, садясь за стол как можно дальше от него. Ёсано посмотрела на Дазая — её взгляд был внимательным, почти тревожным. Она заметила, как он напрягся. Как побледнел. Как сжал край стула так, что побелели костяшки. ... Ёсано подала ужин — рис, суп, рыбу. Просто, без изысков. Мори ел с аппетитом, комментируя каждое блюдо. — Ёсано-сан, вы отлично готовите, — сказал он. — Я не готовлю, — ответила Ёсано. — Я разогреваю. — Это тоже талант, — улыбнулся Мори. Дазай молчал. Ковырял рис, смотрел в тарелку, не поднимая глаз. Каждый раз, когда Мори поворачивался к нему, он чувствовал, как внутри растёт паника. — Дазай-кун, — сказал Мори. — Вы ходите в школу? — Хожу, — ответил Дазай. — И как успехи? — Нормально, — отрезал он, давая понять, что разговор не клеится. Ёсано вмешалась: — Он хорошо учится. Учителя хвалят. — Когда хвалят, — поправил Дазай. — А когда нет — просто не замечают. — Это бывает, — кивнул Мори. — Главное — не останавливаться. ... Ёсано убрала посуду, заварила чай. Дазай сидел в углу, делая вид, что читает книгу. Мори пил чай маленькими глотками. — Ёсано-сан, — сказал он. — У вас замечательный племянник. — Спасибо, — ответила Ёсано. — Мори-сан, — сказала Ёсано. — Дазай сегодня устал. Может, продолжим в другой раз? — Конечно, — кивнул Мори, вставая. — Дазай-кун, берегите себя. И помните: я всегда рядом, если понадобится помощь. Он пожал руку Ёсано, кивнул Дазаю и вышел. Дверь закрылась. Тишина.

...

Дазай сидел на стуле, сжимая край стола. Дазай молчал. Потом встал, пошёл в свою комнату. — Дазай, — позвала Ёсано. — Ты как? — Не знаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Я ничего не знаю. Дазай лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок — белый, гладкий, пустой. Рядом на тумбочке стояла фиалка — Фу-тян-младшая. На подоконнике — фикус. Два живых существа в этой мёртвой квартире.

...

Ему снилась женщина. Он не видел её лица — только длинные тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Она лежала на кровати в белой комнате, пахнущей лекарствами, и её рука была холодной. — Мама, — позвал Дазай. Он был маленьким — наверное, лет двух. Голос — тонкий, детский. Женщина не ответила. Только повернула голову — и Дазай увидел её профиль. Красивый. Бледный. Умирающий. В комнату вошёл мужчина. Высокий, в белом халате, с аккуратно зачёсанными тёмными волосами. Мори. Он улыбался — той особенной улыбкой, которая не касалась глаз. — Не волнуйтесь, — сказал он женщине. — Я помогу вам. — Не помогай, — прошептала она. — Я не хочу жить. — Это не вам решать, — ответил Мори. Он протянул руку к капельнице. Что-то сделал. Женщина замерла. Её глаза стали пустыми.

...

Сон изменился. Дазай сидел за столом в незнакомой комнате. Рядом с ним — Мори. Напротив — женщина с длинными тёмными волосами. Она улыбалась — но улыбка была чужой, как будто кто-то надел на неё маску. — Теперь мы семья, — сказал Мори, положив руку на плечо Дазаю. — Я буду заботиться о тебе. — Ты не мой отец, — ответил Дазай. — Я буду лучше, — пообещал Мори. — Я сделаю так, что ты забудешь всё, что было больно. — Я не хочу забывать, — возразил Дазай. — Ты уже забыл, — улыбнулся Мори. — Ты не помнишь её лица. Только волосы. Я постарался.

...

Дазай проснулся с криком. Он сидел на кровати, тяжело дыша, с мокрым от пота лицом. Бинты на запястьях сбились, сердце колотилось где-то в горле. «Это был сон, — подумал он. — Просто сон. Но почему он кажется таким реальным? Почему Мори был там? Почему он сказал, что сделал так, чтобы я забыл?». Дазай встал, подошёл к окну. Фикус стоял на подоконнике, его листья блестели в лунном свете. — Я не помню, — прошептал он. — Я ничего не помню. Но моё тело помнит. И оно боится. Он провёл пальцами по стеклу. Холодному. Гладкому. Как рука матери во сне. «Кто ты, Мори? И что ты сделал с моей матерью? И почему я не могу вспомнить?». Дазай лёг на кровать, натянул одеяло до подбородка. Рядом на тумбочке стояла фиалка — подарок Кёки. Маленькая, хрупкая, живая. — Ты не умрёшь, — сказал он цветку. — Я не дам. Как Чуя не даёт умереть мне. Он закрыл глаза.

...

Дазай лежал на кровати, глядя в потолок. Кошмар не возвращался, но и сон не приходил — только тягучая, липкая бессонница, которая растягивала минуты в часы. Он считал дыхание. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. Как учила Ёсано. Как показывал Чуя. Бесполезно. «Слишком громко в голове», — подумал он. — «Слишком много всего». Он перевернулся на бок, посмотрел на фиалку. Фу-тян-младшая спала — её лепестки сомкнулись, как веки. — Тебе хорошо, — прошептал Дазай. — Ты не думаешь. Ты просто растёшь.

...

В какой-то момент он сел на кровати. Тело было ватным, голова — пустой и тяжёлой одновременно. Он знал, что не уснёт. Знал, что если останется в этой комнате, то начнёт думать о Мори, о матери, о том, что он забыл. «Надо выйти», — решил он. — «Подышать. Хотя бы на лестницу». Он накинул куртку поверх пижамы, сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурки, и вышел в подъезд. Подъезд был старым, с облупившейся краской на стенах и тусклой лампочкой под потолком. Пахло пылью, кошками и чем-то сладким — может быть, чужим ужином. Дазай хотел сесть на подоконник, но замер. На нижней ступеньке лестницы сидела девушка. Чёрные длинные волосы, распущенные по плечам, голубые глаза — светлые, почти прозрачные, как вода в горном ручье. На ней был простой свитер, джинсы и кеды. В руках — книга, которую она не читала, а просто держала на коленях. Дазай не ожидал увидеть кого-то в подъезде в три часа ночи. Он замер на полпути, не зная, вернуться в квартиру или пройти дальше. Девушка подняла голову. Её взгляд был спокойным — без удивления, без страха, без той пустой вежливости, которую Дазай привык видеть в людях. — Ты тоже не спишь? — спросила она. Голос — низкий, тихий, почти шёпот. Как будто она боялась разбудить дом. — Не сплю, — ответил Дазай. — Присоединяйся, — она кивнула на ступеньку рядом с собой. — Места много. Дазай не знал, почему он послушался. Может быть, потому что она смотрела на него без жалости. Может быть, потому что ему просто не хотелось быть одному. А может быть, потому что её голубые глаза напомнили ему кого-то. Чую? Нет. Кого-то другого. Кого-то, кого он забыл. Он сел на ступеньку, оставив между ними небольшое расстояние. Девушка не подвинулась — просто продолжила смотреть в стену напротив. — Ты живёшь здесь? — спросил Дазай. — Нет, — ответила она. — Я пришла в гости к подруге. Она живёт на четвёртом этаже. Но она уснула, а я не могу. — Почему? — Не знаю, — она пожала плечами. — Иногда я просто не могу. Как сегодня. — Меня зовут Дазай, — сказал он. — Дазай, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Странное. Я Нобуко. Сасаки Нобуко. — Тоже странное, — ответил Дазай. — Нормальное, — возразила она. — Просто редкое. Они замолчали. Тишина была не неловкой — спокойной. Как будто они уже знали друг друга и просто встретились снова. — Ты похож на человека, который не спит по ночам, — сказала Нобуко, глядя на него. — Почему? — Глаза, — ответила она. — У людей, которые много думают, глаза блестят в темноте. Как у кошек. — У меня не блестят, — возразил Дазай. — Блестят, — спокойно сказала Нобуко. — Я вижу. Дазай не знал, что ответить. Она говорила так, будто видела то, что другие не замечали. Или не хотели замечать. — Ты живёшь один? — спросила Нобуко. — С тётей, — ответил Дазай. — Но она спит. Или не спит. Не знаю. — А родители? — Умерли, — коротко сказал Дазай. — Давно. Нобуко не сказала «мне жаль». Не отвела взгляд. Просто кивнула, как будто это была обычная информация, а не трагедия. — Мои тоже, — сказала она. — Мама умерла, когда мне было десять. Отец — в прошлом году. — Ты живёшь одна? — С тётей, — она усмехнулась — горько, но не зло. — Она хорошая. Но мы не очень ладим. — Понимаю, — сказал Дазай. — Ты часто не спишь? — спросил Дазай. — Часто, — ответила Нобуко. — А ты? — Почти всегда, — признался он. — Иногда мне кажется, что я вообще не умею спать. Только проваливаюсь в темноту. — Это страшно, — сказала Нобуко. — Не страшно, — возразил Дазай. — Просто... пусто. — Пустота страшнее, чем страх, — заметила Нобуко. — Потому что в страхе хотя бы есть что-то. А в пустоте — ничего. Дазай посмотрел на неё. Её голубые глаза в темноте казались почти прозрачными. — Ты странная, — сказал он. — Я знаю, — ответила Нобуко. — Это нормально. — Ты сегодня встретил кого-то, кто тебя напугал, — сказала Нобуко. Не вопрос — утверждение. — Откуда ты знаешь? — Ты дрожишь, — ответила она. — С тех пор как сел. Не сильно, но дрожишь. Как человек, который увидел привидение. Дазай не знал, что сказать. Она была права. Он всё ещё дрожал — мелко, противно, как в лихорадке. — Это был врач, — сказал он. — Который знал мою мать. Я не помню его. Но моё тело помнит. — И боится, — закончила Нобуко. — Тело никогда не врёт. — Что мне делать? — Не знаю, — она пожала плечами. — Я не психолог. Я просто девушка, которая не спит по ночам. Но, может быть, тебе стоит узнать, что случилось. Вспомнить. — А если я не хочу вспоминать? — Тогда живи с этим, — ответила Нобуко. — Тоже вариант.

...

За окном подъезда начало светать — серые, утренние лучи пробились сквозь грязное стекло. — Мне пора, — сказала Нобуко, вставая. — Подруга, наверное, уже проснулась. — Ты придёшь ещё? — спросил Дазай. — Может быть, — она посмотрела на него. — Если ты будешь сидеть на этой лестнице по ночам. — Я не сижу. Это первый раз. — Тогда, может быть, я приду в другой первый раз, — улыбнулась Нобуко. Краешком губ — едва заметно, но тепло. Она поднялась на несколько ступенек, потом обернулась. — Дазай, — сказала она. — М? — Ты не такой пустой, как думаешь. Просто ты забыл, что внутри есть что-то. Найди это. Она ушла, оставив после себя запах — сладкий, едва уловимый, как цветы. Дазай сидел на ступеньке ещё несколько минут, глядя в стену.

...

Дазай вернулся в квартиру, когда уже совсем рассвело. Ёсано ещё спала — её дверь была закрыта. Он прошёл на кухню, поставил чайник. «Нобуко, — подумал он. — Странное имя. Странная девушка. Но ей можно говорить правду. Почему?». Он подошёл к фиалке, стоявшей на тумбочке. Фу-тян-младшая раскрыла лепестки — проснулась. — Я встретил кого-то, — сказал он цветку. — Она сказала, что я не пустой. Что я просто забыл. Фиалка молчала. Но её лепестки чуть дрожали от утреннего ветра. «Может быть, она права, — подумал Дазай. — Может быть, я не пустой. Может быть, я просто очень хорошо прячу».

...

Дазай не спал. Он сидел на кухне с чашкой чая, глядя в окно, как город просыпается — сначала редкие машины, потом первые прохожие, потом шум, который постепенно заполняет пустоту. «Надо идти в школу», — подумал он. — «Зачем? Чтобы сидеть на уроках и делать вид, что я слушаю?». Но он встал. Пошёл в ванную, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Под глазами — тени, на щеках — бледность. Бинты на шее свежие — он перемотал их утром, не добавляя новых. «Сегодня не добавлю, — пообещал он. — Как вчера. И позавчера. Чуя сказал — один день. Получилось три». Он надел форму — механически, не глядя. Проверил, на месте ли телефон. Взял с собой маленькую булочку — Ёсано сунула вчера, сказав «не падай в голодный обморок». На подоконнике стояли два горшка — фикус и фиалка. Фу-тян-младшая раскрыла лепестки, как будто улыбалась ему. — Я ухожу, — сказал он цветам. — Вернусь вечером. Не скучайте. В подъезде было пусто. Никакой девушки с чёрными волосами. Только запах пыли и кошек. «Приснилось, наверное, — подумал Дазай. — Или не приснилось. Неважно».

...

Дазай шёл медленно — не потому что не мог быстрее, а потому что надеялся увидеть Чую у лавочки. Того самого места, где они встречались каждое утро. Он завернул за угол. Лавочка была пуста. Ни рыжих волос, ни злой улыбки, ни «привет, бинтоголовый». Дазай остановился, посмотрел на пустую лавочку. Внутри что-то кольнуло — не боль, а недоумение. Как будто он привык, что Чуя всегда там. Как будто это стало частью утреннего ритуала. «Может, он проспал, — подумал Дазай. — Или пошёл другой дорогой. Или его не пустила Кёка».

...

Он пошёл в школу один. Впервые за несколько дней. Без Чуи рядом дорога казалась длиннее, а воздух — холоднее. «Странно, — подумал он. — Раньше я всегда ходил один. И ничего. А теперь... теперь я замечаю, что его нет».

...

Дазай толкнул дверь плечом — не громко, как Чуя, а тихо, почти бесшумно. Прошёл на своё место, сел, достал тетрадь. Парта Чуи была пуста. Первая перемена: Дазай ждал до первой перемены. Смотрел на дверь, каждый раз, когда она открывалась. Чуя не приходил. — Дазай-кун, — сказал одноклассник в очках. — Твой дружок сегодня не пришёл. Слышал, он заболел. — Он мне не дружок, — автоматически ответил Дазай. — Тогда чего ты на дверь смотришь? — усмехнулся очкастый и отошёл. Вторая перемена: Дазай сидел на подоконнике, глядя в окно. Внутри росло странное чувство — не тревога, не злость, а что-то среднее. Как будто кто-то вынул деталь из механизма, и он продолжал работать, но с противным скрипом. «Он заболел, — подумал Дазай. — Или нет. Может, с ним что-то случилось? Может, он упал? Может, ему снова приснился кошмар?». Он вспомнил, как Чуя дрожал на футоне. Как сжимал подушку. Как не хотел, чтобы Дазай видел его слёзы.

...

На третьей перемене Дазай встал, взял рюкзак и вышел из класса. Никто не спросил, куда он идёт — к его отсутствию привыкли. «Я схожу к нему домой, — решил он. — Просто проверю, что он жив. И сразу уйду».

...

Дазай шёл быстро — быстрее, чем обычно. Не потому что торопился — потому что внутри него что-то гнало вперёд. Страх? Беспокойство? Желание убедиться, что Чуя в порядке? Он не знал. И не хотел анализировать. «Если он заболел, я ничего не смогу сделать. Я не врач. Я даже бульон сварить не умею». «Но если он просто не хочет идти в школу... тогда зачем я иду? Чтобы сказать ему, что он должен учиться? Смешно». «Я просто... я просто хочу его увидеть. Убедиться, что он жив. Что он не упал. Что он не...».

...

Дазай помнил дорогу — они проходили её несколько раз. Узкие улочки, старый дом без лифта, дверь с облупившейся краской. Он поднялся на третий этаж, остановился перед дверью. Изнутри не доносилось ни звука. Дазай поднял руку, чтобы постучать. И замер. «Что я скажу? «Привет, я сбежал из школы, потому что беспокоился, что ты умер?» Это звучит как признание в том, что ты мне небезразличен. А я не хочу, чтобы он знал». Он опустил руку. Потом снова поднял. «Чуя, ты здесь? Я принёс тебе... ничего. Я ничего не принёс. Я просто пришёл. Потому что не мог сидеть в классе и смотреть на твою пустую парту». Дазай стоял перед дверью и впервые за долгое время не мог собрать мысли в кучу. Они разбегались, как тараканы, мешая сосредоточиться. «Почему я здесь? Зачем я пришёл? Он не просил. Он даже не знает, что я иду». «Потому что я хочу его увидеть, — ответил он себе честно. — Потому что его нет в школе, и это неправильно. Потому что он стал частью моего утра. Потому что без него... скучно».

...

Дазай вдруг понял, что Чуя стал для ним чем-то большим, чем просто одноклассник. Не другом — дружба предполагает взаимность. Не врагом — для вражды нужно больше энергии. Кем-то, кто просто есть. Кто дышит рядом. Кто злится, когда Дазай не ест. Кто перевязывает бинты, не спрашивая. «Когда это случилось? — подумал он. — Когда я перестал его ненавидеть и начал... что?». Он боялся, что Чуя откроет дверь и спросит: «Ты что здесь делаешь?» И он не сможет ответить. Потому что правда — «я испугался, что ты умер» — была слишком громкой. «Но если он не откроет? Если он правда заболел? Если ему нужна помощь?». Дазай постучал. Три раза. Негромко, но настойчиво. Дверь открылась.

***

Чуя проснулся от того, что горло саднило, а голова была тяжёлой, как чугунная гиря. Он попытался сесть — комната поплыла, и пришлось схватиться за край футона, чтобы не упасть. «Температура, — понял он. — Чёрт». Как Коё ушла Коё стояла в дверях, завязывая пальто. — Кёку я отвела к соседке, — сказала она. — У неё сегодня рисование, а ты не в состоянии за ней следить. — Я в порядке, — прохрипел Чуя, хотя голос звучал как у старого ворона. — Ты не в порядке, — отрезала Коё. — У тебя температура. Я оставила бульон в термосе, таблетки на столе. Если станет хуже — звони. — Я позвоню, — соврал Чуя. Коё посмотрела на него долгим взглядом, но спорить не стала. Поцеловала в лоб (горячий, сухой), поправила одеяло и вышла. Тишина в квартире стала другой — не уютной, а давящей. Часы на стене тикали слишком громко. Холодильник гудел, как больной зверь. Чуя лежал на футоне, укрытый двумя одеялами, и смотрел в потолок. «Скучно, — подумал он. — И тоскливо. Раньше я любил оставаться один. А теперь... теперь мне кажется, что кто-то должен быть рядом».

...

Дазай стоял перед дверью, сжимая в руке маленький пакет — по дороге он заскочил в магазин и купил имбирь, лимоны и мёд. Потому что «больным нужно пить тёплое». Потому что Коё так делала. Потому что он не знал, что ещё можно сделать. Он постучал. Три раза. Негромко, но настойчиво. Тишина за дверью Никто не открывал. Дазай подождал. Постучал ещё раз. — Чуя? — позвал он. — Это я. Дазай. Тишина. Он уже собрался уходить, подумав, что никого нет, когда за дверью раздался шум — что-то упало, кто-то выругался.

...

Чуя услышал стук, когда лежал на футоне и пытался не думать о том, как его тошнит. Он хотел крикнуть «открыто», но горло не слушалось. «Чёрт, — подумал он. — Придётся вставать». Он сел — голова закружилась. Встал на ноги — комната качнулась. Сделал два шага к двери — пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Чуя повернул замок, толкнул дверь плечом и прислонился к косяку, потому что ноги больше не держали. На пороге стоял Дазай. В школьной форме, с пакетом в руках, бледный, но какой-то... живой. В его глазах не было привычной пустоты — только удивление и что-то похожее на тревогу.

...

Дазай ожидал увидеть Коё. Или Кёку. Или хотя бы кого-то, кто сможет говорить связно. Вместо этого перед ним стоял Чуя — растрёпанный, в пижаме, босиком, с красными щеками и мутными глазами. — Ты заболел, — сказал Дазай. Не вопрос — утверждение. — А ты гений, — прохрипел Чуя. — Прям Шерлок Холмс. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. И в следующую секунду его ноги подкосились. Чуя не упал — Дазай успел подхватить его за плечи, придерживая, чтобы тот не рухнул на пол. — Ты идиот, — сказал Дазай, чувствуя, какой горячей была его кожа даже через ткань пижамы. — Ты зачем встал? — Ты стучал, — ответил Чуя, уткнувшись лбом в его плечо. — Я думал, это Коё забыла ключи. — Я не Коё. — Я вижу, — прохрипел Чуя. — Ты выше. И пахнешь по-другому. Дазай не знал, что ответить. Он просто поддерживал Чую, чувствуя, как тот дрожит — от температуры, от слабости, от чего-то ещё. — Идти можешь? — спросил Дазай. — Могу, — соврал Чуя. — Врёшь. — Часто вру, — согласился Чуя. — Помоги. Дазай обхватил его за талию, перекинул руку Чуи себе на плечо и медленно повёл в комнату. Чуя был лёгким — слишком лёгким, как будто и так весил мало, а болезнь сделала его почти невесомым. — Ты как перо, — заметил Дазай. — Это потому что я не ем, — ответил Чуя. — Когда болею, теряю аппетит. — Тебе нужно есть. — Коё говорила. Ты говоришь. Все говорят. А мне всё равно. Дазай уложил Чую на футон, натянул одеяло до подбородка. Чуя дрожал — крупно, противно, как в лихорадке. — Ты пил лекарства? — спросил Дазай. — Не помню, — ответил Чуя. — Кажется, нет. — Тогда я принесу. Дазай прошёл на кухню. На столе стояли таблетки, термос с бульоном и записка от Коё: «Чуя, не вставай, ешь, пей лекарства. Если будет совсем плохо — звони мне. Коё». Он налил бульон в чашку, взял таблетки и вернулся в комнату. — Садись, — сказал Дазай, присаживаясь на край футона. — Не хочу, — простонал Чуя. — Ты должен, — твёрдо сказал Дазай. — Иначе я позвоню Коё и скажу, что ты не слушаешься. — Ты не знаешь её номера. — Найду, — соврал Дазай. Чуя сел, опираясь на подушку. Дазай поднёс чашку к его губам. Чуя пил маленькими глотками, морщась — бульон обжигал горло, но было вкусно. Чуя пил и смотрел на Дазая поверх чашки. Тот сидел рядом, бледный, с тёмными кругами под глазами — сам недавно из больницы, а пришёл ухаживать за ним. — Ты зачем пришёл? — спросил Чуя, отодвигая чашку. — Ты не пришёл в школу, — ответил Дазай. — Я подумал, что ты заболел. — И ты решил проверить? — Решил, — кивнул Дазай. — Ошибся? — Нет, — тихо сказал Чуя. — Не ошибся. — Ты как сам? — спросил Чуя, глядя на Дазая. — Не упал больше? — Нет, — ответил Дазай. — Ёсано кормит меня три раза в день. Я ем через силу, но ем. — Молодец, — усмехнулся Чуя. — Дрессированный. — Это ты дрессированный, — парировал Дазай. — Тебя Коё заставляет есть даже с температурой. — Коё заставляет всех есть. Это её суперсила. — Ты сбежал? — спросил Чуя, когда Дазай подал ему вторую чашку бульона. — Не сбежал, — ответил Дазай. — Вышел. На перемене. — А уроки? — А что уроки? — Дазай пожал плечами. — Я всё равно не слушаю. А ты... ты важнее уроков. Чуя поперхнулся бульоном. — Что? — Ты важнее, — повторил Дазай, глядя в сторону. — Я не хотел сидеть в классе и смотреть на твою пустую парту. Это было... неприятно. — Ты скучал по мне? — голос Чуи был хриплым, но в нём слышалась усмешка. — Не обольщайся, — отрезал Дазай. — Мне просто не с кем было говорить. — Врёшь. — Часто вру, — согласился Дазай. — Но не сейчас. — Ты мог уйти, — сказал Чуя, когда бульон был допит. — Проверил, что я жив, и уйти. — Мог, — кивнул Дазай. — Не захотел. — Почему? — Потому что ты один, — ответил Дазай. — Потому что Коё нет, Кёки нет. Потому что ты упадёшь, если встанешь. Потому что... потому что я не хочу, чтобы ты был один. Чуя молчал. Смотрел на Дазая долгим взглядом. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю, — ответил Дазай. — Но ты тоже странный. Мы стоим друг друга. Дазай сидел на краю футона, читал вслух книгу, которую нашёл на полке. Чуя слушал, иногда перебивая: — Этот детектив идиот. Преступника видно с первой главы. — Не спорь с текстом, — отвечал Дазай. — Автор лучше знает. — Автор — дурак, — заявлял Чуя и закрывал глаза.

...

Чуя уснул под монотонный голос Дазая, читавшего про очередное убийство. Его дыхание стало ровным, щёки — всё ещё красными, но уже не такими горячими. Дазай закрыл книгу, посмотрел на него. «Спит, — подумал он. — Как ребёнок. Злой, вредный, но ребёнок». Дазай сидел на краю футона, глядя на спящего Чую. Его лицо во сне было спокойным — без привычной злости, без вечной готовности к драке. Просто уставший мальчик, которому было пятнадцать, и который слишком много потерял. «Надо идти, — подумал Дазай. — Ёсано будет волноваться. Чуя спит. Всё в порядке». Но он не встал. Потому что тело было ватным — бессонная ночь, утро, школа, дорога сюда. Потому что здесь было тепло. Потому что рядом кто-то дышал. Дазай опустил голову на край футона, рядом с плечом Чуи. Просто чтобы отдохнуть минуту. Глаза закрылись сами собой. «Я посплю немного, — подумал он. — Потом уйду».

...

Чуя во сне почувствовал, что рядом кто-то есть — тёплый, живой. Он не проснулся, но инстинктивно подвинулся ближе, натягивая одеяло на двоих. Дазай не сопротивлялся. Он просто позволил себе упасть в сон — без кошмаров, без пустоты, просто в темноту, которая на этот раз не пугала.

...

Они лежали на одном футоне — Чуя на спине, Дазай на боку, лицом к нему. Голова Дазая почти касалась плеча Чуи, рука Чуи лежала поверх одеяла, рядом с рукой Дазая. Не касаясь, но близко. Одеяло сбилось, сползло на пол. Кто-то из них замерзли во сне и прижались друг к другу — Чуя щекой к макушке Дазая, Дазай носом в воротник Чуиной пижамы.

...

Они дышали в унисон — медленно, ровно, как будто их тела договорились работать вместе, пока сознание отдыхало. Иногда кто-то вздыхал во сне, иногда бормотал что-то неразборчивое.

...

Чуе снился цветочный магазин. Дазай сидел на подоконнике с лейкой в руках, поливал фикус и улыбался — настоящей улыбкой. Во сне Чуя не злился, не защищался — просто смотрел на эту улыбку и чувствовал тепло. Дазаю снилась мать. Не кошмар — просто воспоминание, которое он не знал, что хранит. Она сидела за столом, пила чай и улыбалась ему. Рядом никого не было — только она и он. И было спокойно.

...

Коё вернулась через два часа. Она оставила Кёку у соседки — девочка рисовала кроликов и не хотела уходить, пока не закончит портрет. — Чуя, — позвала Коё, открывая дверь. — Я принесла тебе бульон... Она замолчала, увидев их. Картина, которую она увидела: В комнате было тихо. Чуя и Дазай спали на одном футоне, переплетясь как котята — Чуя на спине, Дазай на боку, лицом к нему. Одеяло сползло на пол, но им, кажется, было не холодно — они грели друг друга. Голова Дазая лежала на плече Чуи. Рука Чуи — поверх одеяла, рядом с рукой Дазая. Бинты на запястье Дазая немного размотались, и Чуя во сне прижимал их к себе, как будто защищал. Коё замерла на пороге. Внутри неё боролись два чувства: умиление и лёгкое недоумение. «Они что, спали в обнимку? — подумала она. — Или просто замёрзли? Или...». Она не стала их будить. Тихо закрыла дверь, прошла на кухню, поставила сумку с продуктами.

...

Через полчаса Кёка вернулась — соседка привела её за руку, сказав: «Она закончила кролика и сказала, что хочет домой». — Тётя, — сказала Кёка, снимая обувь. — А где Чуя? Он спит? — Спит, — ответила Коё. — И не один. Кёка тихонько заглянула в комнату — и замерла, как вкопанная. Чуя и Дазай спали на одном футоне. Бинтоголовый прижимался к Чуе, как котёнок к маме-кошке. А Чуя во сне обнимал его за плечи — не сильно, но так, чтобы тот не упал. Кёка прижала ладошки к щекам и прошептала: — Ой. Она отбежала на кухню, села за стол, глядя на Коё широко открытыми глазами. — Тётя, — сказала она. — Они спят в обнимку. — Вижу, — кивнула Коё, наливая себе чай. — Это... это как в фильмах, где люди любят друг друга, — заявила Кёка. — Они что, любят друг друга? — Не знаю, — честно ответила Коё. — Но они точно не просто друзья. Коё сидела за столом, Кёка напротив, болтая ногами под столом. — Тётя, — сказала Кёка. — А они проснутся и будут стесняться? — Наверное, — ответила Коё. — Особенно Чуя. Он не любит, когда видят его слабость. — А бинтоголовый? — А бинтоголовый сделает вид, что так и было, — улыбнулась Коё. — Он умеет притворяться. — Знаешь, Кёка, — Коё отставила чашку. — Ещё немного — и я буду считать их не друзьями, а парой. — Парой? — глаза Кёки стали ещё больше. — Как в кино? — Как в кино, — кивнула Коё. — Только без поцелуев и драмы. Пока что. — А будут поцелуи? — заинтересовалась Кёка. — Не знаю, — Коё покачала головой. — Это уже не моё дело. — Я помогу им, — заявила Кёка. — Нарисую их вместе. И повешу на холодильник. Чтобы они видели, какие они красивые, когда спят. — Ты дипломат, — усмехнулась Коё. — Нет, я художник, — поправила Кёка. — Художники меняют мир.

...

Чуя проснулся от того, что кто-то тяжело дышал ему в плечо. Он открыл глаза — и увидел макушку с тёмными, спутанными волосами. «Дазай, — понял он. — Он не ушёл. Он уснул рядом». Чуя замер. Он чувствовал тепло тела Дазая через ткань пижамы, чувствовал его дыхание на своей шее, чувствовал, как рука Дазая лежит на его руке — не сжимая, просто рядом. «Надо его разбудить, — подумал Чуя. — Надо встать. Надо сделать вид, что ничего не случилось». Но он не пошевелился. Потому что Дазай во сне выглядел спокойным — без маски, без пустоты, просто спящий мальчик, которому, наверное, давно не снилось ничего хорошего. Дазай открыл глаза и увидел шею Чуи. Близко. Очень близко. Он не дёрнулся — только замер, понимая, что они спят на одном футоне, что его голова лежит на плече Чуи, что их руки почти переплетены. — Ты не ушёл, — сказал Чуя. — Не ушёл, — ответил Дазай. — Почему? — Устал, — честно ответил Дазай. — И было тепло. — И поэтому ты лёг со мной? — И поэтому, — кивнул Дазай. Чуя хотел сказать что-то едкое, но передумал. — Ладно, — сказал он. — Но если ты храпел — я тебя убью. — Не храпел, — ответил Дазай. — Я сплю тихо, как мышь. — Мыши пищат, — возразил Чуя. — Я не пищу, — серьёзно сказал Дазай. — Я просто дышу.

...

Коё сидела за столом с чашкой чая. Кёка — напротив, раскрашивая нового кролика. — Доброе утро, — сказала Коё, когда Чуя и Дазай вышли из комнаты. — Вернее, день. Вы проспали почти до обеда. — Я не спал ночью, — сказал Дазай. — А я болел, — добавил Чуя. — Мы знаем, — кивнула Коё. — И видели, как вы спали. В обнимку. Чуя покраснел. Дазай — нет,но так бы мог бы и покраснеть — Вы спали как котята, — сказала Кёка, не поднимая головы от рисунка. — Я нарисую вас. — Не надо, — отрезал Чуя. — Уже нарисовала, — Кёка показала листок. Там были две фигурки — одна рыжая, одна чёрная — лежащие на одном футоне. Рядом стояла подпись: «Лучшие друзья». Чуя покраснел ещё сильнее. Дазай посмотрел на рисунок, потом на Кёку. — Мы не друзья, — сказал он. — А кто? — спросила Кёка. — Не знаю, — честно ответил Дазай. — Но это неважно. — Садитесь есть, — сказала Коё, ставя на стол тарелки. — Чуя, тебе нужно восстанавливаться. Дазай, тебе тоже. Вы оба выглядите как ходячие неприятности. — Спасибо, — сказал Дазай. — Это не комплимент, — вздохнула Коё. — Но вы мне всё равно нравитесь.

***

Коё накрыла на стол — рис, мисо-суп, рыбу, маринованные огурцы и омлет с овощами. Кёка сидела на своём месте, болтая ногами под столом. Чуя — напротив Дазая, хмурый, но уже не такой бледный, как утром. — Ешьте, — сказала Коё, ставя перед каждым тарелку. — Чуя, ты сегодня не ковыряешься. — Я голоден, — буркнул Чуя. — Потому что проспал весь день, — заметила Кёка. — И потому что с тобой спал бинтоголовый. — Кёка! — Чуя чуть не поперхнулся рисом. — Что? — она подняла на него невинные глаза. — Это правда. Дазай ел молча, но то и дело бросал взгляды на Чую. Тот был сосредоточен на еде — слишком сосредоточен, чтобы это было естественно. Уши у него были красными. «Стесняется, — подумал Дазай. — Забавно. Обычно он стесняется только когда злится». — Дазай-кун, — обратилась Коё к нему. — Ты сегодня остаёшься? — Не знал, что меня приглашали, — ответил Дазай. — Я приглашаю, — сказала Коё. — Чуя не против. Правда, Чуя? — Правда, — буркнул Чуя, не поднимая глаз.

...

Коё убирала посуду. Кёка убежала в комнату — доделывать кролика для Дазая. Чуя сидел за столом, глядя в стену. Дазай подошёл сзади, наклонился к его уху. — Чуя, — прошептал он. — Можно я останусь сегодня у вас? Голос был тихим, почти неслышным — но от этого ещё более интимным. Чуя почувствовал его дыхание на своей шее и замер. Чуя покраснел — мгновенно, до корней волос. Он не знал, куда деть глаза, и сжал край стула так, что побелели костяшки. — Да, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можно. Дазай заметил, как покраснели уши Чуи. И почему-то ему стало легче — не потому что он любил чужую неловкость, а потому что Чуя был настоящим. Не притворялся. Не прятался. — Спасибо, — сказал Дазай так же тихо и отошёл.

...

Пока Чуя и Дазай были в комнате, Кёка подошла к Коё, которая мыла посуду. — Тётя, — сказала она, дёргая её за рукав. — А что такое любовь? Коё выключила воду, вытерла руки и села на корточки, чтобы быть на одном уровне с Кёкой. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что Чуя краснеет, когда бинтоголовый рядом, — ответила Кёка. — А раньше он только злился. А теперь краснеет. Это любовь? — Может быть, — осторожно сказала Коё. — А может быть, он просто стесняется. — А почему он стесняется? — Потому что он не привык, чтобы кто-то был к нему так близко, — ответила Коё. — Кроме нас с тобой. — Знаешь, Кёка, — Коё погладила её по голове. — Любовь — это когда ты хочешь, чтобы человеку было хорошо. Даже если для этого нужно уступить своё место на футоне. Даже если нужно сбежать из школы, чтобы проверить, не заболел ли он. — Как бинтоголовый? — Как бинтоголовый, — кивнула Коё. — Он ещё сам не понял. Но его поступки говорят громче слов. — А Чуя? — А Чуя — тем более, — улыбнулась Коё. — Он не умеет говорить о чувствах. Он их показывает. Когда перевязывает бинты. Когда отдаёт свою рыбу. Когда не прогоняет. — Тогда я нарисую их вместе, — заявила Кёка. — С сердцем. Чтобы они поняли. — Не торопи события, — посоветовала Коё. — Пусть всё идёт своим чередом. — А если они никогда не поймут? — Тогда мы им поможем, — пообещала Коё. — Но не сейчас. Сейчас они просто должны быть рядом.

...

Коё взяла телефон, вышла на балкон. Ёсано ответила после второго гудка. — Алло? — Ёсано, это Коё. Дазай остаётся у нас ночевать. — Опять? — в голосе Ёсано слышалась усталость, но не раздражение. — Он сбежал из школы? — Пришёл проведать Чую. Тот заболел, — ответила Коё. — И знаешь... они уснули вместе. — В смысле «вместе»? — переспросила Ёсано. — В прямом, — Коё усмехнулась. — На одном футоне. В обнимку. Я зашла — они спят, как котята. — Дазай? — Ёсано не могла поверить. — Дазай позволил кому-то к себе прижаться? — Не только позволил, — ответила Коё. — Он первым к нему потянулся. Во сне. Чуя просто не отодвинулся. — Это... это что-то новое, — сказала Ёсано после долгой паузы. — Он никого не подпускал. Девять лет. Никого. — А теперь подпустил, — тихо сказала Коё. — Ты рада? — Не знаю, — честно ответила Ёсано. — Боюсь, что он сделает больно. Или ему сделают больно. — Они оба умеют делать больно, — заметила Коё. — Но мне кажется, они умеют и лечить. По-своему. — Ладно, — сказала Ёсано. — Пусть остаётся. Я заеду за ним завтра утром. — Не торопись, — посоветовала Коё. — Им нужно побыть вместе. — Ты сводница, — усмехнулась Ёсано. — Я просто люблю их обоих, — ответила Коё. — И хочу, чтобы они были счастливы.

...

Кёка, как и в прошлый раз, ушла спать к Коё. — Тётя, — сказала она, забираясь на футон. — А если они снова будут спать в обнимку, ты мне расскажешь? — Расскажу, — пообещала Коё. — А теперь спи. — А если они поцелуются? — Кёка! — Ладно-ладно, сплю, — Кёка закрыла глаза, но улыбалась.

...

Чуя расстелил футоны — свой и Кёкин. Дазай стоял в дверях, глядя на него. — Ты будешь спать на Кёкином месте? — спросил Чуя, не глядя на него. — Если ты не против, — ответил Дазай. — Не против, — буркнул Чуя. — Но если ты снова будешь храпеть... — Я не храплю, — напомнил Дазай. — Это ты сопишь. — Я не соплю, — огрызнулся Чуя. — Это у тебя аллергия на подушки. — На лаванду, — поправил Дазай. — Подушки здесь ни при чём. Чуя лёг на свой футон — у стены, как всегда. Дазай — рядом, на месте Кёки. Между ними было расстояние — не как в прошлый раз, когда они уснули в обнимку. Но оба знали: если кому-то станет холодно или страшно, они подвинутся.

...

Чуя не спал. Ворочался, смотрел в потолок, слушал дыхание Дазая. Тот тоже не спал — лежал на спине, глядя в окно. — Не спится? — спросил Чуя шёпотом. — Не спится, — ответил Дазай. — Пойдём на кухню, — предложил Чуя. — Коё спит. Не услышит.

...

Они сидели за маленьким столом, пили травяной чай. Свет от торшера был жёлтым, мягким, почти живым. — О чём ты думаешь? — спросил Чуя. — О тебе, — честно ответил Дазай. — О том, как ты заболел. О том, как я испугался. — Ты испугался? — Чуя поднял бровь. — Представь себе, — усмехнулся Дазай. — Бывает. — Чего ты боишься? — спросил Чуя. — Что однажды проснусь и пойму, что всё это время был мёртвым, — ответил Дазай. — А никто не заметил. — Это не страшно, — сказал Чуя. — Это глупо. — Почему? — Потому что ты не мёртвый, — Чуя посмотрел на него. — Ты ешь, пьёшь, дышишь, бегаешь из школы, чтобы проведать меня. Мёртвые так не делают. — Откуда ты знаешь? — Коё сказала, — ответил Чуя. — Мёртвые не пьют чай с лимоном. — Дазай, — сказал Чуя. — Ты думал о том, что будет дальше? — В каком смысле? — После школы. После всего. — Чуя обхватил чашку руками. — Я хочу стать... не знаю. Кем-то, кто может защищать. Может, полицейским. Или пожарным. Или просто работать в магазине у Коё. — Ты будешь хорошим полицейским, — серьёзно сказал Дазай. — Злым и справедливым. Как в фильмах. — А ты? — Не знаю, — ответил Дазай. — Я не думал, что доживу до восемнадцати. — А теперь? — А теперь... может быть, доживу, — тихо сказал Дазай. — Если ты будешь рядом. Чуя покраснел — снова. Но не отвернулся. — Буду, — сказал он. — Рядом. Пока ты не надоешь. — Я быстро надоедаю, — предупредил Дазай. — Я терпеливый, — ответил Чуя. — Коё говорит, это моя суперсила. — Пойдём спать, — сказал Чуя, вставая. — Завтра рано вставать. — Зачем? — Коё будет печь оладьи, — ответил Чуя. — Ты должен их попробовать. Они лучше, чем твои больничные булочки. — Не верю, — сказал Дазай. — Увидишь, — пообещал Чуя.

...

Чуя лёг на свой футон, натянул одеяло до подбородка. Дазай — рядом, на месте Кёки. — Спокойной ночи, бинтоголовый, — сказал Чуя. — Спокойной ночи, петарда, — ответил Дазай.

...

Ему снова снилась мать. Та же белая комната, тот же запах лекарств. Она лежала на кровати, и её длинные тёмные волосы разметались по подушке, как водоросли.

— Мама, — позвал Дазай. Он был маленьким — наверное, двух лет. Голос — тонкий, детский.

Женщина не ответила. Её глаза были открыты, но они смотрели в никуда — пустые, как у куклы. Рядом стоял Мори. Он улыбался — той особенной улыбкой, которая не касалась глаз.

— Она не слышит тебя, — сказал Мори. — Я сделал так, чтобы ей было не больно.

— Что ты сделал? — спросил Дазай.

— Всё, что нужно, — ответил Мори. — Теперь она будет спать вечно. А ты... ты забудешь.

Как менялся сон

Комната поплыла, закрутилась, как карусель. Дазай стоял посреди белого шума и не мог пошевелиться. Мать исчезла — осталась только кровать, пустая, с мятой простынёй.

— Ты не помнишь её лица, — сказал Мори отовсюду. — Только волосы. Я постарался.

— Зачем? — прошептал Дазай.

— Чтобы ты не страдал, — ответил голос. — Чтобы ты был пустым. Пустым не больно.

...

Дазай проснулся от того, что не мог дышать. Горло сдавило спазмом, лоб был мокрым, простыня под ним — хоть выжимай. Он лежал на футоне, сжавшись в комок, и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

...

Чуя проснулся от того, что Дазай заворочался рядом. Он услышал сбивчивое дыхание — тяжёлое, прерывистое, как у человека, который тонет.

«Кошмар», — понял Чуя. — «У него кошмар. Как у меня тогда».

У Чуи снова поднялась температура — он чувствовал это по ломоте в теле и сухости во рту. Голова была тяжёлой, как чугунная гиря, а каждый шаг давался с трудом.

Но он сел на футоне. Потому что Дазай был рядом. Потому что Дазай нуждался в нём.

...

Дазай лежал на спине, раскинув руки в стороны, и тяжело дышал. Он не плакал — слёз не было, только мокрый лоб и дрожащие губы. Его глаза были открыты, но смотрели в потолок, не видя ничего.

— Дазай, — позвал Чуя шёпотом. — Ты меня слышишь?

Дазай не ответил. Он всё ещё был там — в кошмаре, где мать умирала, а Мори стирал воспоминания.

...

Чуя знал, что нельзя трогать человека, который только что проснулся от кошмара, — можно испугать. Но он также знал, что Дазай не из тех, кто кричит. Он из тех, кто молча тонет.

Чуя протянул руку и осторожно положил ладонь на плечо Дазая. Не сжал — просто положил. Чтобы тот знал: он здесь.

Дазай вздрогнул, но не отодвинулся. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, но уже не таким рваным.

— Чуя? — прохрипел он.

— Я здесь, — ответил Чуя. — Ты не один

— Слушай меня, — сказал Чуя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дыши со мной. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре.

Он дышал сам — медленно, шумно, чтобы Дазай мог слышать и повторять. Дазай пытался — сначала сбивчиво, потом ровнее.

— Молодец, — сказал Чуя. — Ещё раз.

— Что тебе снилось? — спросил Чуя, когда дыхание Дазая выровнялось.

— Мать, — ответил Дазай. — И Мори. Он... он сказал, что сделал так, чтобы я забыл. Чтобы мне было не больно.

— Это был сон, — твёрдо сказал Чуя. — Мори не может заставить тебя забыть. Ты помнишь. Ты просто не хочешь вспоминать.

— А если я не хочу?

— Тогда не вспоминай, — ответил Чуя. — Но не позволяй ему управлять тобой. Даже во сне.

...

Чуя не умел врать. Он не сказал «всё будет хорошо», потому что сам не знал, будет ли. Вместо этого он сказал:

— Ты здесь. Ты не в больнице. Ты в моём доме, на моём футоне, рядом со мной. Мори нет. Только я и ты.

Он не убрал руку

Чуя оставил ладонь на плече Дазая — не сжимая, просто чувствуя его тепло через ткань пижамы. Дазай не отодвинулся. Наоборот, чуть повернул голову, чтобы видеть Чую.

— Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь? — спросил Чуя. — Не про сон. Про что-то обычное. Коё говорит, это помогает.

— Что расскажешь? — спросил Дазай.

— Про то, как Кёка вчера нарисовала кролика с крыльями, — сказал Чуя. — И сказала, что это ангел. А когда я спросил, зачем ангелу крылья, она ответила: «Чтобы летать во сне и собирать хорошие сны».

Дазай слушал. Его дыхание стало ровным, плечи перестали дрожать. Он не улыбался — но его лицо уже не было маской пустоты.

— Твоя сестра странная, — сказал он.

— Это у нас семейное, — ответил Чуя. — Мы все странные. Ты тоже. Поэтому ты здесь.

...

Чуя не лёг обратно на свой футон. Он остался рядом, сидя на коленях, и продолжал гладить Дазая по плечу — медленно, ритмично, как делала Коё, когда он сам не мог уснуть после кошмара.

— Ты засыпай, — сказал Чуя. — Я посижу.

— Останься, — тихо сказал Дазай. — Рядом.

— Я и так рядом, — ответил Чуя.

— Ближе, — попросил Дазай.

...

Чуя лёг на свой футон — но подвинулся так, что они почти касались плечами. Дазай повернулся на бок, лицом к нему. Их руки лежали между ними — не переплетённые, но близко.

— Спокойной ночи, бинтоголовый, — сказал Чуя.

— Спокойной ночи, петарда, — ответил Дазай.

У Чуи снова поднялась температура — он чувствовал, как горит лицо, как ломит тело. Но он не ушёл. Потому что Дазай был важнее.

«Я заболел, — подумал он. — Но он заболел сильнее. Только по-другому. Его болезнь — внутри. И её нельзя вылечить таблетками»

Что он понял:

Чуя понял, что Дазай — не пустой. Что он просто очень хорошо прячет свою боль. Что за маской равнодушия скрывается мальчик, который потерял мать, который боится Мори, который не помнит своего прошлого и не верит в будущее.

«Но я буду рядом, — пообещал он себе. — Даже если он будет отталкивать. Даже если будет делать вид, что ему всё равно. Я не уйду».

...

Коё заглянула в комнату рано утром — проверить, не поднялась ли у Чуи температура. Увидела их: Чуя и Дазай спали на одном футоне, почти касаясь носами. Рука Чуи лежала на плече Дазая, как будто он защищал его даже во сне.

Она тихо закрыла дверь.

«Выздоравливайте, мальчики, — подумала она. — Оба».

...

Дазай проснулся от того, что было тепло. Рядом кто-то дышал — ровно, спокойно. Он открыл глаза и увидел Чую. Тот спал, и его лицо было бледным, но спокойным.

«Он остался, — понял Дазай. — Он был рядом всю ночь. Даже с температурой».

Дазай не пошевелился. Он просто лежал и смотрел на спящего Чую, слушая его дыхание. И впервые за долгое время ему не хотелось умирать.

«Может быть, — подумал он. — Может быть, я не совсем потерян. Если он рядом».

...

Коё заглянула в комнату в седьмом часу утра. Чуя и Дазай спали на одном футоне — Чуя на спине, Дазай на боку, лицом к нему. Рука Чуи лежала на плече Дазая, как будто защищала его даже во сне. «Красивые, — подумала Коё. — Как на картине. Жаль, что Чуя заболел». — Чуя, — позвала Коё тихо, трогая его за плечо. — Чуя, нужно выпить лекарство. Чуя не ответил. Он спал глубоко — тяжело, тревожно. Его лицо было красным, лоб — горячим, даже на расстоянии. — Чуя, — повторила Коё громче. — Просыпайся. Дазай проснулся от её голоса — мгновенно, как будто и не спал. Он сел на футоне, глядя на Чую. — Он не просыпается? — спросил он. Голос — хриплый, сонный, но уже тревожный. — Просыпается, но плохо, — ответила Коё. — Температура, наверное, высокая. — Давайте я попробую, — сказал Дазай. Дазай наклонился к Чуе, положил ладонь ему на лоб. Кожа была сухой и горячей — как печка. — Чуя, — позвал он. — Петарда. Просыпайся. Чуя сморщил нос, но не открыл глаза. — Не хочу, — прохрипел он. — Надо, — твёрдо сказал Дазай. — Твоя тётя принесла лекарство. Коё сунула градусник Чуе под мышку. Тот даже не сопротивлялся — только простонал что-то неразборчивое. Через пять минут она вытащила градусник, посмотрела на шкалу. — Тридцать девять и восемь, — сказала она. — Почти сорок. — Это много? — спросил Дазай. — Это опасно, — ответила Коё. — Если не собьём — вызову скорую. Чуя, услышав слово «скорая», открыл глаза. — Не надо скорой, — прохрипел он. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — отрезала Коё. — У тебя температура под сорок. — Я всегда такой горячий, — попытался пошутить Чуя, но шутка вышла жалкой.

...

Коё дала Чуе лекарство и вышла на кухню. Дазай последовал за ней. — Ты собираешься в школу? — спросила Коё, наливая себе чай. — Нет, — ответил Дазай. — Я останусь. — Зачем? — Потому что он заболел, — сказал Дазай. — Потому что он не может оставаться один. Потому что... потому что я хочу быть рядом. Коё посмотрела на него долгим взглядом. — Ты уверен? Школа — это важно. — Чуя важнее, — ответил Дазай. — Уроки я догоню. А если с ним что-то случится... я себе не прощу. Коё молчала. Потом кивнула. — Ладно. Я позвоню в школу, скажу, что вы оба заболели. А ты... ты присмотришь за ним? — Присмотрю, — пообещал Дазай. — Он не умрёт. Я не дам. Кёка сидела на своём месте, болтая ногами под столом. Коё поставила перед ней оладьи с яблоками, перед Дазаем — рис, мисо-суп и рыбу. — А где Чуя? — спросила Кёка. — Чуя болеет, — ответила Коё. — Он спит. — А почему бинтоголовый не в школе? — Он остался, чтобы присмотреть за Чуей, — сказала Коё. Кёка посмотрела на Дазая долгим взглядом. — Ты хороший друг, — сказала она. — Я не друг, — ответил Дазай. — Я просто... рядом. — Это и есть друг, — уверенно сказала Кёка. — Который рядом, когда ты болеешь.

...

Дазай ел молча, но с аппетитом — впервые за долгое время. Кёка болтала про школу, про кроликов, про то, что нарисовала новый портрет Дазая «Ты там улыбаешься!» — «Я не улыбаюсь» — «А здесь улыбаешься» Коё смотрела на них и думала: «Как хорошо, что он пришёл. Чуя не один. И Дазай — тоже».

...

Коё оделась, собрала сумку, проверила, все ли лекарства на месте. — Дазай, — сказала она. — Я оставляю Чую на тебя. В холодильнике бульон, на столе таблетки. Если поднимется температура выше сорока — звони мне сразу. — Я позвоню, — кивнул Дазай. — Кёка, ты идешь к соседке, — сказала Коё. — Я провожу тебя после завтрака. — А можно я останусь? — спросила Кёка. — Я буду тихо рисовать. — Нельзя, — твёрдо сказала Коё. — Чуе нужен покой. А ты шумная. — Я не шумная, — обиделась Кёка. — Я творческая. — Дазай, — сказала Коё уже у двери. — Спасибо тебе. За то, что остался. — Не за что, — ответил Дазай. — Он бы сделал то же самое. Коё взяла Кёку за руку, и они вышли из квартиры. Кёка обернулась на пороге. — Бинтоголовый! — крикнула она. — Нарисуй Чуе что-нибудь, чтобы он не скучал! — Я не умею рисовать, — ответил Дазай. — Тогда просто сиди рядом, — сказала Кёка. — Это тоже помогает. Дазай остался один в тихой квартире. Чуя спал в комнате, на футоне. Тикали часы. Гудел холодильник. Было спокойно.

...

Дазай сидел на краю футона, смотрел на Чую. Тот спал — тяжело, тревожно, иногда что-то бормотал во сне. Дазай проверял его лоб — горячий, сухой. Температура не спадала. Когда подошло время, Дазай разбудил Чую. — Пей, — сказал он, поднося к его губам чашку с водой и таблетку. — Не хочу, — простонал Чуя. — Надо, — твёрдо сказал Дазай. — Твоя тётя велела. — Ты не моя тётя, — огрызнулся Чуя, но таблетку проглотил.

...

Дазай сидел рядом, читал вслух книгу — ту самую, Кёкину, с детективом, которого Чуя называл дураком. — Этот детектив дурак, — сказал Чуя сквозь сон. — Ты уже говорил, — ответил Дазай. — Спи. Чуя во сне потянулся к Дазаю — как тогда, когда ему было холодно. Дазай не отодвинулся. Он положил руку на плечо Чуи, чтобы тот чувствовал его тепло. «Ты не один, — подумал Дазай. — Я здесь. Я никуда не уйду».

...

Коё набрала номер Ёсано, когда ехала в автобусе. — Алло? — ответила Ёсано. Голос — сонный, она только что проснулась. — Ёсано, это Коё. Дазай остался у нас. Он не пошёл в школу. — Опять? — спросила Ёсано. — Что случилось? — Чуя заболел, — ответила Коё. — Температура под сорок. Дазай сказал, что не может его оставить. — Он сказал, что не может его оставить? — переспросила Ёсано. — Дазай? — Да, — кивнула Коё, хотя Ёсано не могла этого видеть. — Он сам предложил. Я даже не просила. — Это... это что-то новое, — сказала Ёсано. — Он ни за кем никогда не ухаживал. — Он заботится о нём, — сказала Коё. — По-своему. Неловко, но искренне. — А сегодня утром, — продолжала Коё. — Чуя не просыпался. Дазай сам разбудил его, дал лекарство. Он сидел с ним всю ночь, кажется. Я заходила — они спали в обнимку. — Опять в обнимку? — усмехнулась Ёсано. — Опять, — подтвердила Коё. — Я начинаю привыкать. — Ладно, — сказала Ёсано. — Пусть остаётся. Я заеду вечером, проверю, как они. — Не торопись, — посоветовала Коё. — Им нужно побыть вместе. Без взрослых. — Ты сводница, — повторила Ёсано свою любимую фразу. — Я просто люблю их, — ответила Коё. — И хочу, чтобы они были счастливы. — Договорились, — сказала Ёсано. — Я заеду после работы. Если что — звони. — Позвоню, — пообещала Коё. — Но, надеюсь, не придётся.

...

Чуя открыл глаза не потому что выспался — потому что голова больше не могла терпеть тишину. Она гудела, как трансформатор, и каждый звук отдавался в висках тупой болью. Он лежал на футоне, укрытый двумя одеялами, и смотрел в потолок. Комната казалась чужой — хотя это была его комната, его стены, его запах лаванды. «Где я? — подумал он. — Ах да. Я заболел. Дазай остался. Чёрт». Дазай сидел на краю футона, положив подбородок на сложенные руки, и смотрел на него. Не читал, не спал — просто смотрел. Как будто ждал, когда Чуя откроет глаза. — Ты проснулся, — сказал он. Голос — ровный, без удивления. — А ты пялишься, — прохрипел Чуя. — Сколько времени? — Около полудня, — ответил Дазай. — Ты проспал почти пять часов. — А ты всё это время сидел? — Сидел, — кивнул Дазай. — Смотрел, как ты дышишь. Иногда ты переставал дышать, и мне приходилось проверять, жив ли ты. — Я жив, — буркнул Чуя. — Как видишь. Чуя сел на футоне — слишком резко. Голова закружилась, комната поплыла, и ему пришлось схватиться за плечо Дазая, чтобы не упасть. — Ты идиот, — сказал Дазай, поддерживая его. — Не вставай резко. У тебя температура. — У меня всегда температура, — огрызнулся Чуя. — Я горячий. — Сейчас ты горячее, чем обычно, — возразил Дазай. — Лежи.

...

Дазай встал, вышел на кухню и вернулся с термосом. Налил бульон в чашку — горячий, куриный, пахнущий домом. — Пей, — сказал он, протягивая чашку Чуе. — Не хочу, — Чуя отвернулся к стене. — Надо, — твёрдо сказал Дазай. — Ты не ел почти сутки. Твоё тело ослабло. Если ты не будешь есть, ты не выздоровеешь. — Откуда ты знаешь? — Ёсано врач, — ответил Дазай. — Я кое-что запомнил. — Хотя бы глоток, — сказал Дазай, поднося чашку к его губам. — Сам пей, — буркнул Чуя. — Я не болен. Мне не нужно. А тебе — нужно. Чуя посмотрел на него. Дазай смотрел в ответ — спокойно, без раздражения, но с такой настойчивостью, что спорить было бесполезно. — Ладно, — сдался Чуя. — Но если я выплюну — ты уберёшь. Чуя сделал маленький глоток. Бульон обжёг горло, но было вкусно — знакомо, тепло, как объятие Коё. — Ещё, — сказал Дазай. — Сам знаю, — огрызнулся Чуя, но сделал ещё глоток. Потом ещё. И ещё. — Молодец, — сказал Дазай, когда чашка опустела. — Я горжусь тобой. — Не надо мной гордиться, — буркнул Чуя. — Это просто бульон. — Для тебя — не просто, — ответил Дазай. — Ты не ел два дня. Это победа.

...

Чуя сидел на футоне, обхватив колени руками, и чувствовал, как тело чешется и пахнет потом. Он не мылся со вчерашнего утра — а с температурой пот лил ручьём. — Мне нужно в душ, — сказал он. — Нет, — отрезал Дазай. — Что значит «нет»? — Ты упадёшь, — спокойно сказал Дазай. — У тебя температура, слабость, голова кружится. Если ты встанешь под горячую воду, тебе станет хуже. — Я не упаду, — упрямо сказал Чуя. — Упадёшь, — повторил Дазай. — Я не дам тебе мыться одному. — Тогда поможешь, — буркнул Чуя. — И не смотри на меня.

...

Дазай поддерживал Чую под локоть, пока они шли по коридору. Чуя был лёгким — слишком лёгким, почти невесомым, и это пугало Дазая больше, чем если бы он весил в два раза больше. — Ты как перо, — заметил Дазай. — Это потому что я не ем, — ответил Чуя. — Ты сам сказал. Дазай поставил табуретку в душевую кабину, усадил Чую, включил тёплую воду. — Можешь мыться, — сказал он, отворачиваясь. — Я не смотрю. — Смотри, — вдруг сказал Чуя. — Мне всё равно. Ты уже видел меня в пижаме. И спящим. И больным. Что там ещё? Чуя мылся медленно, тяжело, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться. Дазай стоял рядом, спиной к нему, и слушал, как течёт вода. — Ты живой? — спросил он через минуту. — Живой, — ответил Чуя. — Но без сил. — Я помогу.

...

Дазай подал Чуе полотенце, помог вытереть спину. Потом надел на него свежую пижаму. — Ты пахнешь лучше, — заметил Дазай. — Я всегда пахну хорошо, — буркнул Чуя. — Это у тебя обоняние слабое.

...

Дазай поддерживал Чую обратно, уложил на футон, натянул одеяло до подбородка. — Не вставай больше, — сказал он. — Я принесу всё сам. — Ты не моя нянька, — возразил Чуя. — Сегодня — нянька, — ответил Дазай. — Завтра, может быть, перестану.

...

— Дазай, — сказал Чуя, глядя в потолок. — А ты часто болеешь? — Нет, — ответил Дазай. — Моё тело не болеет. Оно просто ломается. — Это одно и то же, — заметил Чуя. — Нет, — покачал головой Дазай. — Болезнь лечится. А поломку... иногда нельзя починить. — Всё можно починить, — упрямо сказал Чуя. — Коё говорит, даже разбитые горшки склеивают золотом. — Я не горшок, — усмехнулся Дазай. — А кто? — Не знаю, — ответил Дазай. — Но, наверное, я тоже заслуживаю золота.

...

— Чуя, — спросил Дазай. — Ты помнишь своих родителей? — Помню, — ответил Чуя. — Лица. Голоса. Как папа пил чай из треснутой кружки. Как мама пахла жасмином. — Это больно — помнить? — Сначала было больно, — признался Чуя. — А теперь... теперь я рад, что помню. Потому что они были. Пока были. — А если бы ты забыл? — Тогда они бы умерли по-настоящему, — тихо сказал Чуя. — Пока мы помним — они живы.

...

— Дазай, — сказал Чуя. — А ты думал, что будет, когда мы вырастем? — Думал, — ответил Дазай. — Но не знаю. — А я знаю, — сказал Чуя. — Я буду работать в магазине у Коё. Или пойду в полицию. Или открою свою цветочную лавку. — Ты будешь хорошим продавцом цветов, — серьёзно сказал Дазай. — Злым и вежливым одновременно. — А ты? — А я, наверное, буду приходить к тебе в магазин и покупать цветы, — ответил Дазай. — Чтобы ты не скучал. — Ты будешь приходить каждый день? — Каждый день, — пообещал Дазай. — Если ты будешь меня пускать. Чуя покраснел — снова, в сотый раз за последние дни. — Буду, — сказал он. — Пускать. Даже если ты надоешь. — Я быстро надоедаю, — напомнил Дазай. — Я терпеливый, — ответил Чуя. — Коё говорит, это моя суперсила.

...

Чуя устал — от разговоров, от душа, от болезни. Его глаза слипались, дыхание становилось ровным. — Спи, — сказал Дазай. — Я рядом. — Ты уйдёшь? — спросил Чуя сонно. — Нет, — ответил Дазай. — Никуда не уйду.

...

Чуя уснул первым — провалился в темноту, даже не успев сказать «спокойной ночи». Дазай сидел рядом, глядя на его лицо — спокойное, без злости, без защиты. «Ты такой, когда не притворяешься, — подумал Дазай. — Уставший. Маленький. Просто человек». Дазай лёг рядом — не на своём футоне, а рядом с Чуей, на расстоянии вытянутой руки. Положил ладонь поверх одеяла, рядом с рукой Чуи. На случай, если тому станет холодно. Или страшно. Или он просто захочет почувствовать, что не один.

***

Чуя открыл глаза и понял, что голова больше не гудит. Она была тяжёлой, как после долгого сна, но не больной. Температура спала — он чувствовал это по тому, как легко дышится. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спал Дазай. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и его лицо было спокойным — без той пустой улыбки, без маски. «Он остался, — подумал Чуя. — Всю ночь. И вчера. И позавчера». Чуя не хотел его будить — но пошевелился, и Дазай открыл глаза мгновенно, как будто и не спал. — Ты живой? — спросил он хрипло. — Живой, — ответил Чуя. — Кажется, температура спала. — Дай проверю. Дазай протянул руку и коснулся лба Чуи. Кожа была влажной, но не горячей. — Спала, — подтвердил он. — Поздравляю. — Дазай, — сказал Чуя, глядя в потолок. — Спасибо, что остался. — Не за что, — ответил Дазай. — Ты бы сделал то же самое. — Сделал бы, — согласился Чуя. — Но ты сделал первым — Коё придёт поздно, — сказал Чуя, садясь на футоне. — Кёка с ней. Мы могли бы приготовить ужин. Сами. — Ты умеешь готовить? — спросил Дазай. — Немного, — ответил Чуя. — Коё учила. А ты? — Я умею разогревать, — признался Дазай. — И варить рис. В рисоварке. — Этого достаточно, — решил Чуя. — Пойдём.

...

Чуя поднялся — медленно, осторожно, проверяя, не закружится ли голова. Не закружилась. Дазай стоял рядом, готовый подхватить, но Чуя устоял сам. — Я в порядке, — сказал он. — Правда. — Знаю, — ответил Дазай. — Ты сильный.

...

Кухня встретила их запахом лаванды и тишиной. Чуя открыл холодильник, посмотрел на полки. — Есть рис, овощи, курица, яйца. Сделаем курицу с рисом и омлет. — Звучит сложно, — сказал Дазай. — Это просто, — ответил Чуя. — Ты будешь помогать.

...

Чуя нарезал курицу — медленно, неумело, потому что пальцы ещё не слушались после болезни. — Дай я, — сказал Дазай, забирая нож. — У тебя руки дрожат. — Не дрожат, — соврал Чуя. — Дрожат, — спокойно сказал Дазай. — Я сделаю. Ты командуй. Дазай резал ровно, аккуратно — как будто делал это всю жизнь. — Ты умеешь готовить? — удивился Чуя. — Нет, — ответил Дазай. — Но я умею резать. Это разные вещи. Чуя взялся за омлет. Взбил яйца с молоком, добавил соль, вылил на сковороду. — Слишком много масла, — заметил Дазай. — Не лезь, — огрызнулся Чуя. — Я знаю, что делаю. — Ты подгоришь. — Не подгорю.

...

Омлет подгорел — чуть-чуть, с одного края. Чуя выключил плиту, посмотрел на результат с мрачным видом. — Ничего, — сказал Дазай. — Коё не заметит. — Она всё замечает, — вздохнул Чуя. — Тогда скажем, что это я подгорел, — предложил Дазай. — Она мне поверит. Я выгляжу как человек, который поджигает еду.

...

— Дазай, — спросил Чуя, помешивая рис. — А что ты обычно ешь? — То, что можно разогреть, — ответил Дазай. — Или то, что не требует готовки. — Ёсано не готовит? — Она не умеет, — сказал Дазай. — Она врач. Она умеет спасать жизни. А готовить — нет. — А ты? — А я не умею ни то, ни другое, — усмехнулся Дазай. — Я просто существую.

...

— Ты слишком много солишь, — заметил Дазай, глядя, как Чуя сыплет специи в рис. — Я люблю солёное, — ответил Чуя. — Коё говорит, это потому что я много потею. — Ты много злишься, — поправил Дазай. — Злость повышает давление. А соль — задерживает воду. — Откуда ты знаешь? — Ёсано рассказывала, — ответил Дазай. — Она любит читать лекции о здоровье.

...

— Чуя, — сказал Дазай, когда они накрывали на стол. — А ты думаешь, мы когда-нибудь будем готовить вместе? Не потому что кто-то заболел, а просто так? — Думаю, да, — ответил Чуя. — Если ты не будешь поджигать омлет. — Это ты поджёг, — напомнил Дазай. — Это мы подожгли, — поправил Чуя. — Вместе.

...

Они услышали звук ключа в замке и голос Кёки: — Тётя, я хочу есть! Чуя, мы пришли! Дверь открылась. На пороге стояли Коё, Ёсано и Кёка. Коё — с сумкой продуктов, Ёсано — с усталым, но спокойным лицом, Кёка — с рюкзаком и рисунком в руках. — О, — сказала Коё, заходя на кухню. — Вы готовили. — Мы готовили, — ответил Чуя. — Курицу с рисом и омлет. — Омлет подгорел, — добавил Дазай. — Чуя поджёг, — уточнил Чуя. — Мы подожгли, — повторил Дазай. Ёсано подошла к Дазаю, посмотрела на него внимательным взглядом. — Ты в порядке? — спросила она. — В порядке, — ответил Дазай. — Я спал. Я ел. Я даже готовил. — Ты? — удивилась Ёсано. — Я резал курицу, — сказал Дазай. — Чуя командовал. Кёка подбежала к столу, заглянула в кастрюли. — Пахнет вкусно, — сказала она. — А можно я буду пробовать? — Сначала помоем руки, — сказала Коё. — Все за стол.

...

Стол был накрыт на пятерых — рис, курица, подгоревший омлет, маринованные огурцы и зелёный чай. Коё поставила в центр вазу с живыми цветами — ирисами, как назывался её магазин. — Красиво, — сказала Ёсано. — Это Чуя поставил, — ответил Дазай. — Он сказал, что «без цветов стол пустой». Как они сели: Коё — во главе стола, как капитан корабля. Кёка — рядом с ней, болтая ногами. Ёсано — напротив Коё. Чуя и Дазай — рядом, плечом к плечу. — Итадакимасу, — сказали они хором — Кёка громко, Чуя тихо, Коё спокойно, Ёсано почти беззвучно, Дазай просто шевельнул губами. — Чуя, — сказала Коё. — Ты сегодня лучше выглядишь. — Температура спала, — ответил он. — Дазай следил, чтобы я пил лекарства. — И заставил меня есть, — добавил Чуя. — Даже когда я не хотел. — Это моя суперсила, — сказал Дазай. — Заставлять людей делать то, что им полезно. — Бинтоголовый, — сказала Кёка, жуя омлет. — Ты останешься с нами? — На ночь? — спросил Дазай. — Да,— сказала Кёка. Чуя покраснел. Дазай — нет, но его уши стали розовыми. — Дазай, — сказала Ёсано. — Если хочешь остаться — оставайся. Я не против. — Я не хочу быть обузой, — ответил Дазай. — Ты не обуза, — сказала Коё. — Ты... ты часть нашей семьи. Если хочешь. — Хочу, — тихо сказал Дазай. — Очень.

...

— Дазай, — сказал Чуя, когда все доели. — Спасибо, что помог готовить. — Не за что, — ответил Дазай. — В следующий раз сделаем лучше. — В следующий раз? — переспросил Чуя. — Ты же сказал, что мы будем готовить вместе, — напомнил Дазай. — Просто так. Не потому что кто-то заболел. — Я помогу вам в следующий раз, — заявила Кёка. — Я умею резать овощи. — Ты умеешь резать бумагу, — поправила Коё. — Овощи — это сложнее. — Научусь, — упрямо сказала Кёка. — Я художник. У меня тонкая моторика.

...

Ёсано ушла — поцеловала Дазая в лоб и сказала: «Завтра заеду». Коё мыла посуду. Кёка рисовала за столом. Чуя и Дазай сидели рядом, глядя в окно. — Дазай, — сказал Чуя. — М? — Ты правда хочешь остаться сегодня? — Правда, — ответил Дазай. — Если ты не против. — Не против, — сказал Чуя. — Но ты должен помогать готовить. — Договорились, — улыбнулся Дазай. — Но омлет буду делать я.

...

Коё застелила футоны — свой и Кёкин в своей комнате, Чуин и Дазаев — в их. Кёка уже спала, утомлённая школой и рисованием, и Коё отнесла её на руках, даже не разбудив. — Чуя, — сказала Коё, заглядывая в комнату. — Ты будешь спать у стены, как всегда? — Как всегда, — ответил Чуя. — А Дазай? — На месте Кёки, — сказал Дазай. — Если вы не против. — Не против, — улыбнулась Коё. — Спокойной ночи, мальчики.

...

Чуя лёг на свой футон — у стены, лицом к комнате. Дазай — рядом, на футоне Кёки, на расстоянии вытянутой руки. Оба в пижамах — Чуя в своей, сине-белой в полоску, Дазай в запасной, которую дала Коё. — Уточки, — сказал Чуя, глядя на пижаму Дазая. — Тебе идёт. — Заткнись, — беззлобно ответил Дазай. — Это всё, что было. — Коё любит уточек, — заметил Чуя. — Она говорит, они поднимают настроение. — Моё настроение не поднимается, — сказал Дазай. — Сейчас поднимется, — пообещал Чуя. — Чуя, — позвал Дазай в темноте. — М? — Ты боишься темноты? — Нет, — ответил Чуя. — Я боюсь, что однажды проснусь и никого не будет рядом. — Я буду, — сказал Дазай. — Если ты захочешь. — Захочу, — ответил Чуя. — Уже захотел.

...

Чуя уснул первым — усталость после болезни взяла своё. Его дыхание стало ровным, спокойным. Дазай лежал рядом, глядя в потолок, и слушал, как тикают часы. Дазай не спал. Он думал о Мори, о матери, о том, что сказала Кёка за ужином — «останься». Он хотел остаться. Но знал, что не может. Ёсано ждёт дома. Ёсано, которая не умеет говорить о чувствах, но которая волновалась, когда он упал. Которая пекла пироги. Которая разрешила ему быть здесь. Дазай подвинулся ближе к Чуе — чуть-чуть, на несколько сантиметров. Не в обнимку — просто так, чтобы слышать его дыхание. Чуя во сне потянулся к нему, и их руки почти соприкоснулись.

...

Коё вышла на балкон — было прохладно, но не холодно. Набрала номер Ёсано. Та ответила после второго гудка. — Алло? — голос Ёсано был усталым, но не сонным. — Это Коё, — сказала она. — Ты не спишь? — Не сплю, — ответила Ёсано. — Думаю. — О чём? — О Дазае, — призналась Ёсано. — О том, как он изменился. — Они сегодня готовили ужин, — сказала Коё. — Чуя и Дазай. Курицу с рисом и омлет. Омлет подгорел, но они съели всё. — Дазай? — переспросила Ёсано. — Дазай готовил? — Он резал курицу, — ответила Коё. — Чуя командовал. Они спорили, пачкали мукой друг друга... как обычные дети. — Он никогда не был обычным ребёнком, — тихо сказала Ёсано. — А теперь — становится, — ответила Коё. — Постепенно. — Ёсано, — спросила Коё. — Ты не против, что он остаётся у нас? Не навсегда, конечно. Но... он счастливее здесь. Я вижу. — Я знаю, — ответила Ёсано. — Я тоже вижу. Он улыбается. Настоящей улыбкой. Не той, которой улыбаются, чтобы не спрашивали. — И ты не ревнуешь? — Нет, — сказала Ёсано. — Я рада. Что он нашёл место, где ему тепло. Где его не оценивают. Где его просто... принимают. — Он не будет жить у вас, — сказала Ёсано. — Не сейчас. Но... он может оставаться на ночь. Когда захочет. Когда вам будет не в тягость. — Нам не в тягость, — ответила Коё. — Он... он стал частью нашей семьи. Даже если официально живёт с тобой. — Спасибо, — тихо сказала Ёсано. — За то, что ты есть. За то, что приняла его. — Не за что, — ответила Коё. — Он хороший мальчик. Просто сломанный. Как и мы все. — Ладно, — сказала Ёсано. — Завтра я заеду за ним после работы. Пусть ещё побудет. — Договорились, — кивнула Коё. — Спокойной ночи, Ёсано. — Спокойной ночи, Коё. И спасибо... за всё.

...

Коё тихо заглянула в комнату. Чуя и Дазай спали — не в обнимку, но близко. Их руки лежали рядом, почти соприкасаясь. Одеяло сползло на пол, но им, кажется, было не холодно — они грели друг друга. Коё поправила одеяло, убрала прядь волос с лица Чуи. Посмотрела на Дазая — его лицо было спокойным, без привычной пустоты. «Вы такие маленькие, — подумала Коё. — Такие хрупкие. И такие сильные. Держитесь друг за друга. Это самое важное». Коё выключила свет, прикрыла дверь и пошла в свою комнату — спать. Кёка уже разметалась на футоне, раскинув руки в стороны, и улыбалась во сне.

***

Дазай проснулся первым — от того, что солнце светило прямо в глаза. Он не помнил, когда в последний раз спал так спокойно. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал Чуя — на спине, раскинув руки, и тихо посапывал. «Он поправился, — подумал Дазай. — Температура спала. Мы идём в школу. Всё будет как обычно». Чуя открыл глаза и увидел, что Дазай смотрит на него. — Ты опять пялишься, — прохрипел он. — Привыкаю, — ответил Дазай. — К твоему лицу. Чтобы не забыть, когда уйду. — Ты не уйдёшь, — сказал Чуя. — Ты сегодня идёшь со мной.

...

Коё накрыла на стол — оладьи с яблоками, рис, мисо-суп. Кёка уже сидела на своём месте, болтая ногами. — Вы сегодня идёте в школу? — спросила она. — Идём, — ответил Чуя. — А бинтоголовый пойдёт с тобой? — Пойду, — кивнул Дазай. — Я обещал.

...

Они шли рядом — Чуя слева, Дазай справа. Утро было серым, йокогамским — влажный воздух пах морем и мокрым асфальтом. — Ты боишься? — спросил Дазай. — Чего? — Школы. Людей. Того, что они скажут. — Нет, — ответил Чуя. — Я не боюсь. Я злюсь. Это другое.

...

Они вошли в ворота вместе. Не как враги — как два человека, которые пережили что-то, о чём не говорят вслух. Кто-то из старшеклассников посмотрел на них, но ничего не сказал. Чуя сжал кулаки. Дазай — нет. Он просто шёл рядом.

...

Первый урок: Чуя сидел на своём месте у окна. Дазай — на соседнем ряду, через одну парту. Учительница математики что-то писала на доске, но Чуя не слушал. Он смотрел на Дазая. Тот сидел прямо, смотрел вперёд, но его пальцы дрожали — чуть-чуть, едва заметно. «Он боится, — понял Чуя. — Не школы. Не уроков. Людей». Перемена: Чуя подошёл к Дазаю, сел на подоконник рядом. — Ты сегодня молчаливый. — Я всегда молчаливый, — ответил Дазай. — Сегодня — особенно, — заметил Чуя. — Что случилось? — Ничего, — соврал Дазай. — Просто... я не привык, чтобы кто-то был рядом.

...

Они сидели в столовой — Чуя с бэнто, Дазай с пустыми руками. К ним подошли трое — старшеклассники, с наглыми лицами и ленивыми улыбками. — Смотрите, — сказал один, с бритой головой и цепочкой на шее. — Псих с бинтами и его карлик. — Отвали, — сказал Чуя, не поднимая головы. — Обижаешь, — усмехнулся второй. — Мы просто хотим познакомиться. Дазай, да? Говорят, ты резал себя. Покажи. Дазай не ответил. Он смотрел в стол, его лицо было спокойным — слишком спокойным. Пустая маска, которую он надевал, когда было страшно. — Не хочешь показывать? — лысый наклонился ближе. — Может, мы поможем? Снимем бинты? Чуя встал. Медленно, спокойно, как перед дракой. — Ещё одно слово — и я выбью тебе зубы, — сказал он. Голос — ровный, холодный. — О, какие мы грозные, — лысый рассмеялся. — Что ты сделаешь, коротышка?

...

Первый удар: Чуя ударил первым — не кулаком, а ладонью, в лицо лысого. Тот пошатнулся, схватился за нос. — Ты, сука... — прохрипел он. — Я предупреждал, — сказал Чуя. Чуя бился как зверь — быстро, яростно, не думая о последствиях. Он был ниже и легче своих противников, но злость делала его быстрее. Удар в челюсть — второй пошатнулся. Локоть в солнечное сплетение — третий согнулся пополам. Но их было трое. И они были старше. Дазай не двигался. Он сидел за столом, глядя, как Чуя дерётся за него. Внутри него что-то дрожало — не страх, не злость. Что-то, что он давно забыл. «Он дерётся за меня, — подумал Дазай. — Он не обязан. Но он дерётся». Когда лысый схватил Чую за воротник и приподнял, Дазай встал. Не быстро — медленно, как будто решил, что пора. — Отпусти его, — сказал он. Голос — тихий, ровный, но от него по спине пробежал холод. — Или что? — усмехнулся лысый. — Или я позвоню своему врачу, — ответил Дазай. — Он заведующий отделением. Он сделает так, что ты будешь лечиться долго и дорого. Лысый замер. Он не знал, врёт Дазай или нет, но в его глазах было что-то, что заставило его отпустить Чую. — Психи, — сказал он, отступая. — Оба психи.

...

Чуя стоял, тяжело дыша. Его губа была разбита, на скуле — синяк, костяшки — в крови. Но он улыбался — криво, зло, но довольно. — Я их сделал, — сказал он. — Ты их не сделал, — ответил Дазай. — Ты их прогнал. Это другое. — Какая разница, — Чуя вытер кровь с губы. — Они не вернутся.

...

Их вызвали к директору. Чуя — с разбитым лицом, Дазай — бледный, но спокойный. — Вы объясните, что произошло? — спросила директор. — На нас напали, — сказал Чуя. — Мы защищались. — Кто напал? — Старшеклассники, — ответил Дазай. — Но вы им не поверите. Они скажут, что это мы начали. Директор вздохнул. Она знала, что Дазай прав. — Вы оба получаете выговор, — сказала она. — Но я разберусь со старшеклассниками. А вы... вы идите в медпункт.

...

Они вышли из школы вместе. Чуя — с пластырем на скуле, Дазай — с пустыми глазами, но без привычной маски. — Ты не должен был этого делать, — сказал Дазай. — Должен, — ответил Чуя. — Ты мой... ты мой друг. Друзей не бросают. — Мы друзья? — Не знаю, — буркнул Чуя. — Но мы точно не враги. Они шли молча. Чуя — слева, Дазай — справа. Их плечи почти касались. — Чуя, — позвал Дазай. — М? — Спасибо. За то, что заступился. — Не за что, — ответил Чуя. — В следующий раз я сделаю это быстрее.

...

Они дошли до знакомого перекрёстка — того самого, где Чуя сворачивал к дому Коё, а Дазай шёл дальше. — Увидимся завтра, — сказал Чуя. — Увидимся, — ответил Дазай. — Если ты не умрёшь от заражения крови. — Не умру, — усмехнулся Чуя. — Я живучий.

***

Дазай шёл медленно. Не потому что не мог быстрее — потому что не хотел возвращаться. Квартира Ёсано была пустой, стерильной, чужой. После дома Коё, где пахло цветами и бульоном, она казалась ещё более мёртвой. Он открыл дверь ключом. В прихожей стояла обувь Ёсано — чёрные лодочки на низком каблуке, ни пылинки. Значит, она дома. Дазай прошёл на кухню, поставил чайник. Фикус и фиалка стояли на подоконнике — Фу-тян-младшая и фикус, который он пересаживал с Чуей. Они были живыми — единственные живые существа в этой квартире. — Я вернулся, — сказал он цветам. — Не скучали? Ёсано сидела за столом с чашкой кофе. Она выглядела уставшей — под глазами тени, волосы растрёпаны. — Ты поздно, — сказала она. — Задержался, — ответил Дазай, садясь напротив. — В школе были проблемы. — Какие? — На нас напали старшеклассники. Чуя заступился. Ему разбили губу. Ёсано поставила чашку, посмотрела на него внимательно. — Ты в порядке? — Я не дрался, — ответил Дазай. — Я пригрозил, что позвоню своему врачу. — Мори? — спросила Ёсано. — Да, — кивнул Дазай. — Это сработало. — Ёсано, — спросил Дазай. — Что ты знаешь о Мори? — Он хороший врач, — ответила Ёсано. — Сложный. Амбициозный. Он лечил твою мать. Я думала, ты знаешь. — Я не помню, — сказал Дазай. — Совсем. Но моё тело помнит. И оно боится. — Может, тебе стоит поговорить с ним? — предложила Ёсано. — Вспомнить. — Не хочу, — ответил Дазай. — Если я забыл, значит, так надо.

...

Ёсано подала ужин — рис, суп, рыбу. Просто, без изысков. Дазай ел молча, глядя в тарелку. — Ты сегодня не разговариваешь, — заметила Ёсано. — Устал, — ответил Дазай. — Слишком много всего. — Ты можешь остаться дома завтра, если хочешь, — предложила Ёсано. — Нет, — покачал головой Дазай. — Чуя будет ждать. — Ты сильно изменился, — сказала она. — За эти дни. — В хорошую сторону? — Не знаю, — честно ответила Ёсано. — Но ты стал... живее. Раньше ты был как призрак. А теперь ты здесь.

...

Дазай переоделся в пижаму, лёг на кровать, глядя в потолок. Рядом на тумбочке стояла фиалка — Фу-тян-младшая. — Спокойной ночи, — сказал он цветку. — Не умирай без меня. Он не спал. Ворочался, смотрел в потолок, считал дыхание. Мысли лезли в голову, как тараканы — Мори, мать, Чуя, драка, школа, пустота. «Я не хочу спать, — подумал он. — Потому что во сне приходит кошмар».

...

Ему снилась та же комната. Белая, стерильная, пахнущая лекарствами. Мать лежала на кровати, её длинные тёмные волосы разметались по подушке. — Мама, — позвал Дазай. — Мама, проснись. Она не отвечала. Её глаза были открыты, но пусты — как у куклы. Рядом стоял Мори, улыбаясь своей пустой улыбкой. — Она не проснётся, — сказал он. — Я сделал так, чтобы ей было не больно. — Ты убил её, — прошептал Дазай. — Я её спас, — ответил Мори. — От боли. От тебя. Ты был слишком громким. Она не могла отдыхать.

...

Дазай проснулся с криком. Он сидел на кровати, тяжело дыша, с мокрым от пота лицом. Бинты на запястьях сбились, сердце колотилось где-то в горле. «Он не убивал её, — подумал Дазай. — Это был сон. Просто сон».

...

Дазай накинул куртку поверх пижамы, сунул ноги в ботинки и вышел в подъезд. Ноги сами несли его — прочь из квартиры, прочь от запаха лекарств, прочь от Мори. На нижней ступеньке сидела девушка. Чёрные длинные волосы, распущенные по плечам, голубые глаза — светлые, почти прозрачные. Сасаки. — Ты опять не спишь, — сказала она, не поднимая головы. — Опять, — ответил Дазай, садясь рядом. — Что тебе снилось? — спросила Сасаки. — Мать, — ответил Дазай. — И Мори. Он сказал, что я убил её. Что я был слишком громким. — Это неправда, — сказала Сасаки. — Ты был ребёнком. Дети не убивают своих родителей. — А если я всё-таки убил? — спросил Дазай. — Тогда ты бы помнил, — ответила Сасаки. — Ты не помнишь. Значит, не убивал. — Сасаки, — позвал он. — А ты настоящая? — А ты как думаешь? — она повернула к нему лицо, и в её глазах отразился свет тусклой лампочки. — Не знаю, — честно ответил Дазай. — Но я рад, что ты здесь.

...

На втором этаже хлопнула дверь. Вышла женщина — пожилая, в халате, с бигуди на голове. — Вы кто? — спросила она, глядя на Дазая. — Что вы делаете в подъезде в три часа ночи? — Сижу, — ответил Дазай. — Не сплю. — А с кем вы разговариваете? — женщина огляделась. — Кроме вас, никого нет. Дазай повернул голову. Рядом с ним было пусто. Сасаки исчезла. — Ни с кем, — сказал Дазай. — Просто думаю вслух. — Идите спать, молодой человек, — сказала женщина. — А то соседи вызовут полицию. — Хорошо, — ответил Дазай. — Иду.

...

Дазай вернулся в квартиру, закрыл дверь, прислонился к ней лбом. Внутри было тихо — Ёсано спала. «Сасаки не было, — понял он. — Её никогда не было. Я придумал её. Чтобы не быть одному». Он не испугался. Не удивился. Просто почувствовал пустоту — ту самую, которую Сасаки называла страшнее страха. «Я один, — подумал он. — Я всегда был один. Даже когда думал, что кто-то рядом». Но потом он вспомнил Чую. Чую, который дрался за него. Чую, который спал рядом, когда он болел. Чую, который сказал «ты можешь приходить, когда захочешь». «Я не один, — поправил он себя. — Я просто забыл. Но Чуя есть. Он существует. Не как Сасаки. Настоящий». Дазай прошёл на кухню, налил себе воды. Фиалка стояла на подоконнике — маленькая, хрупкая, живая. — Ты настоящая, — сказал он ей. — Тебя подарила Кёка. Кёка настоящая. И Чуя настоящий.

...

Он лёг на кровать, натянул одеяло до подбородка. Кошмар не вернулся — только темнота и тишина. Но в этот раз темнота не пугала. Потому что он знал: завтра он увидит Чую. Завтра он пойдёт в школу. Завтра будет новый день. «Я придумал Сасаки, — подумал Дазай. — Потому что не мог быть один. Но теперь у меня есть Чуя. И Коё. И Кёка. И Ёсано. Я не один. Я никогда не был один. Просто не замечал».

***

Чуя шёл медленно — не потому что не мог быстрее, а потому что болела скула, а губа саднила при каждом движении. Он злился — не на обидчиков, не на Дазая, не на школу. На себя. За то, что не смог защитить так, чтобы самому не пострадать. «Дурак, — думал он. — Надо было бить сильнее. И быстрее. И не пропускать удары». Он открыл дверь ключом. Квартира пахла супом — Коё снова что-то готовила. Кёка сидела за столом, раскрашивая кролика. — Ты пришёл! — закричала она. — А где бинтоголовый? — она подняла голову и замерла. — Чуя... у тебя кровь.

...

Коё услышала крик Кёки и вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Увидела Чую — разбитую губу, синяк на скуле, пластырь, который наклеил медбрат в школе. — Что случилось? — спросила она. Голос — спокойный, но в глазах — тревога. — Драка, — ответил Чуя, снимая обувь. — На нас напали. Я защищался. Коё подошла, взяла его лицо в ладони, повернула к свету. Её пальцы были тёплыми, пахли зеленью и цветами. — Сильно болит? — Нормально, — ответил Чуя. — Бывало и хуже. — Я знаю, — тихо сказала Коё. — Поэтому и боюсь.

...

Коё принесла аптечку, обработала ссадины, наклеила свежий пластырь. Кёка стояла рядом, глядя широко открытыми глазами. — Чуя, ты герой? — спросила она. — Нет, — ответил Чуя. — Я просто злой.

...

Коё подала ужин — рис, мисо-суп, рыбу, маринованные огурцы. Чуя ел молча, стараясь не двигать разбитой губой. Кёка болтала без умолку — про школу, про кроликов, про то, что нарисовала новый портрет Дазая «Он там улыбается!» — «Он не улыбается» — «А здесь улыбается» — Чуя, — сказала Коё. — Ты расскажешь, что произошло? — Нас окружили трое, — ответил Чуя. — Старшеклассники. Обзывали Дазая. Я ударил первым. — Правильно сделал, — сказала Коё. — Но в следующий раз зови учителей. — Учителя не помогают, — буркнул Чуя. — Они приходят, когда всё кончено. — А бинтоголовый? — спросила Кёка. — Он тоже дрался? — Нет, — ответил Чуя. — Он пригрозил, что позвонит своему врачу. И они испугались. — Он умный, — сказала Кёка. — Как лис. — Как лис, — согласился Чуя. — Только без хвоста.

...

Чуя мыл посуду — медленно, сосредоточенно, стараясь не задеть разбитую губу. Коё стояла рядом, вытирала тарелки. — Ты сегодня тихий, — заметила она. — Устал, — ответил Чуя. — Не только, — сказала Коё. — Ты думаешь о Дазае. — Думаю, — признался Чуя. — О том, как его травят. О том, что я не смогу быть рядом всегда. — Ты не сможешь, — согласилась Коё. — Но ты можешь быть рядом, когда это важно.

...

Кёка сидела за столом, раскрашивая нового кролика — на этот раз с крыльями. — Это ангел, — объяснила она. — Он летает во сне и собирает хорошие сны. — А плохие? — спросил Чуя. — Плохие он превращает в облака, — ответила Кёка. — И они улетают.

...

— Чуя, — спросила Коё. — Ты боишься завтра идти в школу? — Нет, — ответил Чуя. — Я боюсь, что обидчики вернутся. Но я готов. — А Дазай? — Дазай... он сделает вид, что ничего не случилось, — сказал Чуя. — Он так умеет. Но внутри ему больно.

...

— Коё, — спросил Чуя. — А ты знаешь что-нибудь о родителях Дазая? — Немного, — ответила Коё. — Ёсано рассказывала. Его мать умерла, когда ему было два года. А отец... отец ушёл, когда он был маленьким. Я не знаю подробностей. — Он не помнит, — сказал Чуя. — Дазай. Он сказал, что не помнит лица матери. Только волосы. — Это грустно, — тихо сказала Коё. — Не помнить тех, кто тебя родил.

...

— Чуя, — сказала Коё. — Ты знаешь, что я горжусь тобой? — За что? — удивился Чуя. — За то, что ты дерёшься за тех, кто слабее. За то, что ты не боишься. За то, что ты остаёшься собой, даже когда больно.

...

Кёка уснула быстро — утомлённая школой и рисованием. Коё унесла её на руках в свою комнату, уложила на футон, поцеловала в лоб. Чуя лёг на свой футон, глядя в потолок. Рядом, на месте Кёки, было пусто — Дазай остался дома. «Я привык, что он рядом, — подумал Чуя. — Это опасно. Привыкать к людям». Чуя не спал. Ворочался, смотрел в потолок, считал дыхание Кёки.В какой-то момент он услышал, что Коё говорит по телефону. Голос — тихий, но в тишине квартиры слышно каждое слово.

...

Коё сидела на кухне, пила чай и говорила по телефону. Чуя не хотел подслушивать — но ноги сами понесли его к двери. Он сел на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене. — Алло, Ёсано? — голос Коё был тихим, но спокойным. — Да, Чуя дома. Всё в порядке. Разбил губу, но это не страшно. — Ёсано, — сказала Коё. — Ты говорила с Мори? Он звонил мне сегодня. Спрашивал о Дазае. — Что он хочет? — спросила Ёсано. — Не знаю, — ответила Коё. — Он сказал, что хочет помочь. Но я ему не верю. — Я тоже, — сказала Ёсано. — Он странный. Слишком странный. — Акико, — спросила Коё. — А Дазай знает, что Мори — его отец?...

***