Тот,кто зажжёт свет

***

"Почему я должен терпеть?"—Думал Чуя. Чуя Накахара—18 летний школьник,который учится на последнем году обучения старшей школы. Всегда бил и не терпеть не мог обиды в адрес семьи и самого себя. Жил в доброй семье,родители всегда понимали и поддерживали,но...

"Как мертвы?!"—Прокричал Чуя—"Не может быть такого!"

...

...Но родители умерли за неделю до начала нового учебного года. И остался Чуя один с сетрой,Кёкой. Решено было сдать детей в приют,но их тётя по маминой линии, Коё Одзаки,решила забрать детей себе. Чуя... Рыживолосый парень с голубыми как небо глазами. Волосы скорее были похожы на что-то огненное,чем просто рыжий цвет. Глаза до такой степени голубые,что ощущались как океан,либо же небо. Да,ростом он не так уж и хвастался,низким получился,но это же ничего?

"Мне и с низким ростом отлично"—Всегда говорил Чуя

Характер как бомба. Настолько взрывной,что "бомба" идеально подходит под описание. Да,легко может вспылить,но это не страшно

"Просто характер у меня такой. Кому ненравится пусть не общается"—Чуя так считал

И даже был прав. Кому же дело до его характера? Он это он. Он имеет своё слово "я". И всё же смерть родителей была очень плачевной. Чуя до конца в это не верил,но убедили его в этом похороны. Он не понимал:

"Почему причина смерти неизвестна?"—Думал Чуя

Больше всего мучал именно этот вопрос. Чуя очень ценил семью. И родителей и сестру. После смерти родителей,Кёка теперь на самом первом месте. Он никогда не даст её в обиду. Никогда не потеряет. Никогда. Чуя решил,что если полиция не узнает,что случилось с родителями,то он сам возьмётся за это дело.

"Да какой из меня детектив. Только математику и понимаю"—Всегда думал Чуя

Но Чуя настаивает на том,чтобы найти причину смерти родителей. И вот. Так как они жили в Токио,а Коё жила а Йокогаме,то Чуе и Кёке пришлось ехать туда. Школу уже определили, осталось только приехать к тёте,ну и познакомиться с городом.

***

"Почему я опять один?"—Всегда думал Дазай Дазай Осаму—18 летний парень, который обучается на последнем году старшей школы. Дазай не любил показывать своё состояние,чувства,переживания и др. Закрытый человек,но его улыбка не выдовала подозрения об этом. Дазай просто всегда давил лыбу и всё скорее думали,что он поехавший. Высокий кареглазый брюнет. Глазах почти как цвет ночи,а так как тёмный кофе. Волосы цветом молочного шоколада. Его бесила своя картавость. Буква "Р" всегда звучала как "Л" или "Ээр",и он всегда себя чувствовал как французец,а не японец. Была бы жизнь идеальной,как и семья,но... ...Но мать Дазая умерла по неизвестной причине, когда ему было 2 года. И остался он с отцом и братом,но. Но и тут косяк. Когда Дазаю было 5 лет его отец пропал. И остался Дазай с братом,Одой. Ода Сакуноске. Ну и тут что-то не так. Ода умер по неизвестной причине, когда Дазаю было 9 лет. Его уже собирались отдать в приют,но тётя по маминой линии решила его забрать,Акико Ёсано.И живет он с ней по сей день. Раньше она проявляла ласку,но после отстранилась. Они говорили лишь "Привет" и "Пока", редкостью было "Как дела?". Вообщем,она лишь его опекун,Ёсано обеспечивает его нужды и даёт карманные деньги. Но Дазай хотел бы высказаться,чтобы та его поняла,но она всегда уходила от темы.

"Предатель..."—Так называл Дазай брошенного его и брата отца.

Он даже и имя не запомнил лишь,то что тот ьыл занятым человеком. Вегда весь в делах. Маму... Имя совсем не помнит. Только волосы запомнил,которые видит каждый раз во снах. Длинные тёмно-коричневые волосы,которые извиваются на ветру. Жаль,что это во сне. Брата он очень любил и долго не верил в его смерть.

"Почему всё так?"—Всегда думал Дазай

Но никогда не показывал свою разбитость и пустоту внутри. На вид казался беззаботным и жизнерадостным пареньком.

***

Чуя ненавидел этот город. Он пах морем, чужими деньгами и равнодушием. Тёмно-синие волосы Кёки мелькали перед глазами — младшая сестра шла на полшага впереди, крепко сжимая его ладонь. Их чемоданы гремели по брусчатке, как кандалы. В кармане лежал листок с адресом тёти — женщины, которую он видел два раза в жизни.

«Только бы не разреветься при ней», — подумал Чуя, сжав челюсть так, что заныли зубы.

Асфальт под ногами казался липким от жары. Он не заметил тень

Толпа выплюнула фигуру в длинном тренче. Парень — выше Чуи на голову, тощий, с нечёсаными тёмными волосами — шёл, уткнувшись в телефон и улыбаясь чему-то своему.

Бамс.

Плечо ударило в плечо — резко, почти грубо. Чуя качнулся, выпустив руку Кёки, и его чемодан с глухим стуком упал на землю.

— Эй, смотри... — начал было Чуя, поднимая глаза, но договорить не успел.

Парень в тренче даже не обернулся. Он просто поднял свободную руку, не глядя махнул ею в воздухе, словно отгонял муху, и бросил небрежное:

«Извини, я не специально».

Голос — низкий, ленивый, как у кота, которого разбудили не вовремя.

Это «извини» прозвучало так, будто Чуя был столбом или мусорным баком. Что-то щёлкнуло у него в груди. Ярость — горячая, глупая, накопившаяся за три дня похорон и перелётов — рванула наружу.

— Стоять, бинтоголовый! — крикнул он, хватая незнакомца за рукав.

Тот наконец обернулся.

Чуя на мгновение опешил. Вблизи парень выглядел странно: тёмные глаза смотрели с такой пугающей пустотой, словно ему было всё равно — стоит перед ним человек или стена. Бинты на шее и запястьях. И улыбка — вежливая, чужая, как у продавца в магазине, который уже устал от покупателей.

— Я сказал «извини», — повторил незнакомец, и в его голосе на секунду проскользнуло что-то похожее на искреннее удивление. — Тебе нужны деньги на лекарства? У тебя губа разбита.

Чуя машинально коснулся рта. Кровь. Когда он успел?

— Мне не нужны твои гнилые деньги, — прошипел он, чувствуя, как сзади к его поясу прижимается Кёка. — Извинись нормально.

Парень в тренче моргнул. Его улыбка стала шире — но не тёплой, а какой-то... изучающей. Как у санитара, который смотрит на пациента с редкой болезнью.

«Интересно», — протянул он. — Обычно люди просто проглатывают «извини» и идут дальше. А ты... забавный. Короткий и громкий. Как петарда».

— Что ты сказал, сука?! — Чуя сжал кулак, но в этот момент Кёка дёрнула его за рубашку.

«Чуя, не надо», — прошептала она. — Тётя ждёт».

Он замер. Вдох. Выдох. Ярость ушла так же быстро, как и пришла, оставив после себя только противный привкус бессилия.

— Запомни моё лицо, — бросил Чуя, отпуская рукав. — Ещё раз толкнёшь — убью.

Незнакомец не ответил. Он просто развернулся и пошёл дальше, сунув руки в карманы.

Но Чуя заметил: тот слегка приподнял ладонь на прощание. Не обернувшись.

«До встречи, петарда», — донёс ветер.

***

Квартира находилась на третьем этаже старого дома без лифта. Когда Коё отворила дверь, Чуя ожидал увидеть стандартную коробку с обоями — но ошибся. Внутри было маленько, но дышало теплом. Пахло сушёными травами и старым деревом. Пол — тёплый паркет, местами поскрипывающий. На подоконнике — горшок с живой лавандой, на стене — вышитый вручную пейзаж Фудзи.Кружевные салфетки на комоде — старомодно, но аккуратно.Книжный шкаф, забитый потрёпанными детективами и томиками стихов. Торшер с жёлтым абажуром в углу — именно такой даёт мягкий, «живой» свет, а не больничную белизну.Маленький обеденный стол, накрытый вышитой скатертью, а на нём — ваза с полевыми цветами. Это не была квартира богатой женщины. Это было гнёздышко, которое человек вил годами, собирая каждую вещь с любовью. Для Чуи, три дня спавшего в аэропортах на жёстких креслах, эта комната пахла чем-то давно забытым. Домом. Коё стояла в проходе в простом шёлковом кимоно домашнего покроя, рыжие с нежным розовым оттенком волосы убраны в низкий пучок. Она не бросилась обниматься, не заплакала. Просто посмотрела на чемоданы, на тёмные круги под глазами Чуи, на то, как Кёка вцепилась в его рукав мёртвой хваткой — и спросила тихо, но весомо: «Вы голодны? Я сварила бульон. Слабый, куриный. И рис.» Это был гениальный вопрос. Не о прошлом, не о будущем. О том, что можно исправить прямо сейчас. О том, что в этом доме их тела накормят первыми, а души — потом, когда будут готовы. Коё продумала всё заранее, но без излишней демонстративности. — Идёмте, — сказала она, взяв Кёку за свободную руку. — Я приготовила вам комнату. Она провела их по узкому коридору мимо ванной, пахнущей мылом и мятой, и открыла последнюю дверь. Это была бывшая гостевая, переделанная в детскую. Для двоих. Спать они будут на двух футонах, расстеленных на татами рядом, почти вплотную. Футоны свежие, пуховые, в накрахмаленных белых пододеяльниках — старомодная японская забота о чистоте. Между ними стояла небольшая ширма с рисунком бамбука — чтобы при желании можно было создать иллюзию отдельного пространства, но в первые ночи они, скорее всего, будут спать сдвинувшись. На низком столике у стены Коё оставила два стакана с водой.Увлажнитель воздуха.И — маленький плюшевый кролик. Старый, с зашитым ухом. Её собственная игрушка из детства. — Кёке, наверное, будет страшно в первую ночь, — буднично объяснила Коё, заметив взгляд Чуи. — А тебе, Чуя... — она помолчала секунду. — Ты можешь спать у стены. Если захочешь плакать, я ничего не услышу. Стены здесь толстые. Чуя сглотнул. Этот бесхитростный намёк на то, что ему можно быть слабым, ударила сильнее, чем любой прямой вопрос. Кёка молча стянула туфли, забралась на футон, обняла кролика и уткнулась носом в подушку. Она не плакала. Она просто... выключилась. А Чуя остался стоять в дверях, разглядывая вышитую Фудзи на стене. В его голове всё ещё гремел самолёт, в ушах стоял голос родителей, которого он никогда больше не услышит. — Я пойду поставлю чайник, — тихо сказала Коё, выходя. — Можешь посидеть с ней. Можешь выйти на балкон. Можешь разбить ту вазу, если хочешь. Только не поранься. Она оставила дверь приоткрытой. Чуя так и не разбил вазу. Но через десять минут он вышел на кухню, сел на табуретку и спросил: «Тот бульон... он ещё горячий?» Коё, не оборачиваясь, налила ему полную миску. Чуя заметил,что тётя: -Она не лезет с расспросами — даёт пространство и время. -Она даёт разрешение на эмоции — «стены толстые», «разбей вазу». -Она помнит, что такое детство — старый кролик, две кровати рядом Чуя сел за стол не потому, что хотел есть. Он сел, потому что не знал, куда деть руки и куда смотреть, чтобы не разрыдаться. Коё поставила перед ним глубокую мисочку из тёмной керамики — неброскую, но дорогую на ощупь. Чуя взял палочки. Руки дрожали — от усталости, от голода, от той дурацкой сцены на улице с бинтоголовым психом. Он зачерпнул бульон. Первый глоток — осторожный, почти враждебный. Он ожидал, что придётся давиться безвкусной горячей водой. Но бульон оказался прозрачным, как слеза, с лёгким запахом имбиря и куриного жира. На дне плавали тонкие ломтики зелёного лука и одна звёздочка аниса. Второй глоток — жадный, почти злой. Тёплая жидкость скользнула в пустой желудок, и Чуя почувствовал, как что-то внутри него — замороженное три дня — начинает оттаивать. Он перестал контролировать лицо. На секунду его голубые глаза стали просто уставшими, а не злыми. Третью ложку он уже не чувствовал. Он просто ел — механически, глубоко, как делают очень голодные или очень несчастные люди, когда еда становится единственным якорем в реальности. Горячий пар обжигал щёки, по лбу стекала капелька пота. Коё не смотрела на него. Она знала: сейчас любое прямое «как ты?» раздавит мальчика. Коё сидела напротив, откинувшись на спинку стула. Её кимоно распахнулось у ворота, открывая ключицы — по-домашнему небрежно. Она держала маленькую чашку без ручки, грея ладони о фарфор. Она пила зелёный чай, тёмный и терпкий, маленькими глотками. Каждый глоток — как тихая передышка. Она не торопилась. Она ждала, пока Чуя сам сделает первый шаг. О чём она говорила? Ни о родителях, ни о будущем. Она говорила о быте. О маленьких, безопасных вещах, которые возвращают чувство контроля. — Завтра я куплю Кёке форму для школы, — сказала она, поставив чашку на блюдце. — На первое время подойдёт та, что рядом с домом. У них есть скидка для многодетных. Ты не против, если она будет ходить в синем переднике? Розовый ей, кажется, не идёт. Чуя хмыкнул в миску. Какая разница, какой фартук, когда... — А тебе, Чуя, — продолжила Коё, как будто не замечая его хмурого лица, — я нашла среднюю школу в пятнадцати минутах ходьбы. Говорят, там неплохая футбольная команда. Ты ведь раньше играл? Чуя поднял голову. Откуда она знает? Мама писала ей? Мысль о том, что родители до катастрофы ещё успели что-то рассказать тёте, полоснула по сердцу. — Я не пойду в школу, — глухо сказал он. Коё сделала ещё глоток. Не спорю. Не уговариваю. — Прости,но придётся, — кивнула она. — Остался всего год,Чуя Чуя отодвинул пустую миску. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не от голода. — Я всё равно только математику и понимаю..., — выдавил он. — Ничего,я буду помогать с другими предметами, — Коё налила ему чаю. — Знаешь, что я поняла за сорок лет жизни? Чуя поднял глаза. Впервые за весь вечер они встретились взглядами — её карие, тёплые, его льдисто-голубые, воспалённые. — Люди ломаются не от горя, — сказала Коё. — А от безделья и тишины. Чуя сжал чашку так, что побелели костяшки. — А если я не хочу учиться? — Тогда ты просто будешь есть мой бульон и злиться. Это тоже вариант. — Коё улыбнулась краешком губ. — Я никуда не тороплю тебя, Чуя. У нас есть время. Всё время мира. Когда Чуя встал из-за стола, он на секунду замер у раковины, сжимая в кулаке пустую чашку. Коё уже ушла в ванную, наполнять тёплую воду для Кёки Чуя посмотрел на край своей чашки. Там, на внутренней стороне, был крошечный скол — незаметный, если не присматриваться. «Даже красивые вещи бывают битыми», — почему-то подумал он. — «И это не мешает им держать чай». Он аккуратно поставил чашку на сушилку. В первый раз за три дня он сделал что-то бережно. Кёка уснула на футоне почти сразу, как они вошли в комнату, сжимая в руках старого плюшевого кролика. Чуя сидел на кухне с бульоном, а Коё тихо заглянула в дверь. Коё опустилась на колени рядом с девочкой. Кёка спала, свернувшись калачиком — позой эмбриона, как будто пыталась стать меньше, невидимкой. Её тёмно-синие волосы разметались по подушке, ресницы влажно блестели — она плакала во сне, сама того не замечая. Коё не стала трясти её за плечо или громко звать. Она просто провела прохладной ладонью по лбу девочки — легонько, как ветер. — Кёка, — позвала она шёпотом, почти дыханием. — Рыбка моя. Проснись на минуту. Девочка вздохнула, сморщила нос и открыла глаза — мутные, ничего не понимающие. Первые три секунды она смотрела на Коё, как на чужую. А потом её лицо дрогнуло: она вспомнила. — Тётя... — прошептала Кёка голосом, полным песка. — Я здесь, — Коё убрала прядь с её щеки. — Нужно помыться. Ты хочешь в ванну или быстрый душ? Ванна уже тёплая. Кёка молчала. Она, казалось, забыла, что такое «хотеть». Коё поняла это по её глазам и спросила иначе: — Я налью пены. С запахом молока и мёда. Помнишь, ты любила такое, когда была маленькой? Когда приезжала ко мне на каникулы? Кёка кивнула. Один раз. Еле заметно. — Пойдём, — Коё протянула обе руки, и девочка позволила поднять себя. Она была лёгкой, как птица со сломанным крылом. Коё достала из старого комода пижаму цвета лаванды — мягкий флис с длинным рукавом, на котором были вышиты крошечные белые кролики с морковками. Пижама была чуть великовата — рукава пришлось завернуть, а штаны держались на резинке, затянутой до упора. Это была пижама самой Коё из её подросткового возраста — сохранённая на память о собственной юности. — Она греет лучше любой новой, — сказала Коё, помогая Кёке просунуть голову в ворот. — Видишь? Кролики улыбаются. Это значит, что завтра будет хороший день. Чуя к тому моменту уже умылся холодной водой в кухонной раковине и собирался спать прямо в футболке. Но Коё перехватила его у двери ванной. — Держи, — она протянула ему свёрток. Чуя развернул свёрток. Там была простая хлопковая пижама в сине-белую полоску, старая, но выстиранная до мягкости, почти как фланель. На воротнике была маленькая дырочка — зашитая аккуратными стежками. Чуя сжал пижаму в кулаке. Ему хотелось сказать «я не нуждаюсь в чужой одежде», но горло сдавило. Эта пижама пахла домом — она пахла лавром и старыми книгами. Безопасно. Домашне. — Спасибо, — выдавил он. — Я верну... когда... — Ничего не возвращай, — перебила Коё. — Иди мойся. Горячая вода кончится через двадцать минут. Кёка вышла из ванной розовая, с мокрыми волосами, одетая в пижаму. Она была так сонна, что почти не открывала глаз. Коё усадила её за тот же маленький стол, где за полчаса до этого Чуя уничтожал бульон. Но Кёке она не стала давать суп. Она поставила перед девочкой маленькую пиалу с тёплым рисовым молоком — густым, сладковатым, присыпанным корицей и каплей мёда. Рядом — два рисовых шарика, завернутых в нори, но маленьких, размером с грецкий орех, чтобы можно было съесть за два укуса. И половинку банана, нарезанную кружочками, чтобы не пришлось чистить. — Ешь медленно, — сказала Коё, садясь рядом. — Твой желудок спал три дня. Его нельзя пугать. Кёка послушно откусила от онигири. Жевала долго, как заведённая кукла. Коё не торопила. Она ждала, пока девочка сама сделает глоток молока. — Вкусно? — спросила Коё. — Угу, — Кёка кивнула, но её глаза уже снова слипались. Она доела только один шарик, выпила половину молока — и начала клевать носом прямо над тарелкой. — Всё, — Коё мягко забрала у неё ложку. — На сегодня хватит. Завтра доешь. Она подхватила девочку на руки и отнесла обратно на футон. Футоны лежали рядом, разделённые лишь низкой ширмой с бамбуком. Чуя забрался на свой футон у стены. Пижама дяди оказалась ему великовата в поясе — штаны пришлось подвязать узлом. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где лампа под старым абажуром рисовала дрожащий жёлтый круг. Он ждал, что не сможет уснуть. Что его будет трясти, как в самолёте. Что он вскочит посреди ночи с криком. Но футон пах лавандой. А пододеяльник оказался тяжёлым — пуховым, почти как одеяло в больнице, только без запаха лекарств. «Я просто закрою глаза на минуту», — подумал Чуя. — «Просто чтобы отдохнули веки». Кёку Коё укрыла до подбородка. Девочка уже спала, но её пальцы всё ещё судорожно сжимали ухо старого кролика. Коё поправила подушку, убрала мокрую прядку со лба. — Спи, рыбка, — прошептала она. — Завтра будет новый день. И он будет легче. Я обещаю. Кёка что-то пробормотала во сне. Может, «мама». Может, «не уходи». Коё не стала вслушиваться. Коё погасила верхний свет. Остался только торшер у двери — маленький маячок на случай, если кому-то станет страшно в темноте. Она постояла на пороге несколько секунд, глядя на два свёрнутых тела под одеялами. Рыжая и тёмно-синяя голова почти касались друг друга через щель в ширме. Чуя уже сопел — не ровно, с всхлипами, но сопел. Кёка дышала еле слышно. Коё перевела взгляд на фотографию на стене — выцветший снимок, где она, её сестра и их родители смеются на фоне моря. Сестра была так похожа на Кёку. — Приняла эстафету, — тихо сказала Коё пустой комнате. — Постараюсь не уронить. Через двадцать минут Коё вернулась в комнату, бесшумно ступая босыми ногами по татами. Она положила рядом с каждым футоном по маленькой чашке с водой. Потом она выключила торшер, притворила дверь почти до конца и ушла на кухню — допивать свой уже остывший чай и смотреть на ночную Йокогаму из маленького окна. Нет ни любви,ни принятия-лишь осторожность.

***

Это сцена, где богатство квартиры работает как холодный музей, а не как дом. Дазай здесь — экспонат или призрак, который не принадлежит этому месту. Ёсано равнодушна не потому что жестока, а потому что слишком устала или слишком умна, чтобы играть в «семью» с подростком, который явно сбежал из ада. Квартира Ёсано находилась в элитном районе Йокогамы, на последнем этаже здания с панорамными окнами. Внутри было дорого, но безжизненно, как в выставочном зале мебельного бутика. Паркет — тёмный, лакированный, скрипящий под ногами с таким звуком, будто идёшь по застывшей реке.Мебель — итальянская, кожаная, чёрная. Диваны, которых касались только раз в месяц, когда приходила клининговая служба.Освещение — только встроенные светильники в потолке; ни одного торшера с тёплым светом, ни одной настольной лампы с пожелтевшим абажуром. Белый, стерильный, операционный свет.На стенах — несколько абстрактных картин в чёрных рамах. На них нельзя смотреть дольше минуты — начинала болеть голова.Запах — свежего озона и... ничего. Ни еды, ни пыли, ни кошек, ни цветов. Квартира пахла дорогим отелем, в котором никто не живёт по-настоящему. Единственное пятно жизни — на кухонном столе всегда стояла пустая чашка из-под кофе и пепельница с одним-двумя окурками. Всё остальное было идеально, как в каталоге. Дверь открылась бесшумно — магнитный замок, никаких скрипов. Дазай вошёл в прихожую, даже не включая свет: знал расположение каждой вещи на ощупь. Он был грязным. На его длинном тренче — пятна от чего-то тёмного. Обувь оставляла на идеальном паркете серые следы, но он не стал их вытирать. Какая разница? Он был уставшим. Не физически — той особой усталостью, когда мир теряет цвета, а все звуки кажутся приглушёнными, как под водой. Он стоял в прихожей целую минуту, глядя на свои грязные ботинки, и не мог вспомнить, зачем вообще сюда пришёл. «Ах да. Спать», — подумал он. — «Или не спать. Какая разница?» Он скинул ботинки, даже не расшнуровав — просто стянул пятками. Поставил их криво, один на боку. Рядом стояли идеально ровные лодочки Ёсано — чёрные, на низком каблуке, ни пылинки. Контраст, — подумал Дазай. — Курица и яйцо Фаберже. Тренч он не повесил на плечики, а просто бросил на кожаный диван. Ткань противно скользнула по гладкой обивке и сползла на пол. Дазай не обернулся. Он прошёл на кухню, открыл огромный холодильник с панелью из нержавейки. Внутри — идеальный порядок: йогурты с истекшей неделю назад датой, два яблока,бутылка минералки без газа и замороженная пицца, которую Ёсано купила на случай «если Дазай всё-таки решит поесть». Он достал йогурт. Посмотрел на дату. Поставил обратно. Достал яблоко. Понюхал. Положил на место. Вынул пиццу из морозилки, положил в микроволновку, но не включил её. Просто стоял и смотрел на вращающийся пустой стол внутри. «Не хочу», — понял он. — «Я вообще ничего не хочу». В ванной он разделся, глядя на себя в зеркало. Бинты на шее и запястьях — чуть влажные, грязные. Он начал разматывать их медленно, как бинты мумии, которая сама себя хоронит. Душ он включил ледяной. Не потому что закалялся — просто горячая вода требовала усилий, а холодная лилась сразу. Он стоял под колючими струями, глядя в белую кафельную стену, и ждал, когда онемеет кожа. Когда тело станет таким же пустым, как эта квартира Дазай не носил пижаму. Он надел свободные чёрные штаны и большую серую футболку с длинным рукавом — под неё можно было спрятать новые бинты, не перевязываясь заново. Волосы он не сушил — просто провёл по ним полотенцем один раз и бросил мокрое на пол. Тёмные пряди прилипли к щекам и шее, с них капала вода на воротник. Комната, которую отвели Дазаю, была гостевой — с идеально заправленной кроватью, бельём с вышитыми вензелями и видом на ночной город из окна в пол Здесь тоже не было его вещей. Одна полка в шкафу — три одинаковые чёрные футболки, две пары штанов, упаковка бинтов. Всё. Дазай не лёг в кровать. Он сел на подоконник, прижался лбом к стеклу и стал смотреть вниз, на огни Йокогамы. Где-то там, в этом городе, жили люди, которые что-то чувствовали. Ели бульон. Пили чай. Злились, плакали, обнимались. Дазай знал, что Ёсано нет дома — её туфли стояли у порога, значит, она уже ушла на ночное дежурство или к любовнику, или просто гулять, лишь бы не сидеть в этой красивой тюрьме. Дазай лёг на кровать поверх одеяла, не раздеваясь, даже не сбив подушку. Волосы всё ещё были мокрыми, и на наволочке расплывалось тёмное пятно. Он закрыл глаза. В голове — тишина. Не спокойная, а ватная, звенящая, как перед грозой. Он пытался вспомнить, что было сегодня. Стычка с тем рыжим мальчишкой на вокзале. Короткий, злой, с голубыми глазами, которые горели так, будто мир ещё стоил того, чтобы в нём драться. «Интересно», — подумал Дазай за секунду до того, как провалиться в сон. — «Что бы он сделал,если бы я... нет, неважно». Он уснул, скрючившись на боку, поджав колени к груди. Ёсано пришла в три часа ночи. Бесшумно, как кошка. Увидела тренч на полу, грязные следы на паркете, мокрое полотенце в ванной и свет, горящий на кухне. Она вздохнула. Поправила тренч на вешалку. Протёрла полы одной салфеткой. Выключила свет. Взяла свою чашку, помыла её, поставила в сушилку. Потом заглянула в комнату Дазая. Он спал, свесив одну руку с кровати. Бинты на запястье немного размотались, и Ёсано увидела край старого шрама. Она смотрела на него ровно пять секунд. «Живой», — констатировала она. — «И этого достаточно». Она не поправила одеяло. Не поцеловала в лоб. Не сказала «спокойной ночи». Она просто закрыла дверь и ушла в свою спальню — самую дальнюю комнату в этой огромной, пустой, богатой квартире. А через стекло на Дазая смотрела Йокогама — равнодушная, как и все взрослые в его жизни.

***

Неделя пролетела быстро. После дней, проведённых в коконе квартиры Коё, выход в мир становится испытанием. Для Кёки — это первый выход без родителей, для Чуи — первый раз, когда он должен показать, что справляется. По дороге обязательно должно случиться что-то, что проверит их хрупкое равновесие. Чуя проснулся за час до будильника — старая привычка, выработанная в дни, когда нужно было быть начеку. Он лежал на футоне, глядя в потолок, и слушал, как Коё гремит кастрюлями на кухне. Форма висела на стуле — тёмно-синяя, с гербом школы на кармане. Он надевал её медленно, с отвращением, как броню, которая не по размеру. Рубашка душила у ворота. Брюки были чуть большеваты— рост давал о себе знать. В зеркале отражался парень, которого Чуя не узнавал. Рыжие волосы ещё не высохли после душа и торчали вихром. Глаза — воспалённые, невыспавшиеся, но уже готовые к бою. «Выгляжу как идиот», — подумал он. — «Как все эти нормальные школьники, у которых есть родители, которые провожают их до ворот». Он сжал кулак, разжал. Поправил галстук. И вышел на кухню. Кёка сидела на татами, а Коё стояла на коленях за её спиной, заплетая волосы в две аккуратные косички. — Не дёргайся, рыбка, — говорила Коё, ловко перебирая пряди. — Я почти закончила. — Мне страшно, — тихо сказала Кёка, глядя в пол. — Знаю, — Коё закрепила резинку. — Это нормально. Тот, кому не страшно в первый день в новой школе, или врун, или псих. — А Чуе страшно? Коё усмехнулась, глядя на дверь, за которой слышалась возня. — Чуе страшнее всех. Поэтому он злится. Не бери в голову. Она повернула Кёку к себе, поправила воротник белой блузки, одёрнула тёмно-синий сарафан. — Ты красивая, — сказала Коё просто. — Как твоя мама. Иди завтракать Коё поставила на стол рис с овощами, мисо-суп и маленькие сосиски в виде осьминожек — для Кёки. — Я не ребёнок, — буркнул Чуя, глядя на осьминожек. — А я не твоя мать, — парировала Коё. — Ешь, что дают. Или останешься голодным. Чуя взял палочки. Съел всё. Даже осьминожек. Они вышли из подъезда втроём — Коё провожала их до угла. Утро было серым, йокогамским: влажный воздух пах морем и выхлопными газами, небо висело низко, как мокрое одеяло. — Идите прямо по этой улице, — Коё показала рукой. — На втором светофоре поверните налево. Школа будет за парком. Чуя, ты запомнил? — Я не тупой, — огрызнулся он. — Я знаю. Просто... — Коё запнулась. — Береги сестру. Она не сказала «и себя». Но Чуя услышал. Первые пять минут они шли молча. Кёка — чуть впереди, Чуя — сзади, как хвост, как тень, как телохранитель. — Чуя, — позвала Кёка, не оборачиваясь. — Что? — А ты будешь меня защищать? Если кто-то обидит? — Конечно, — ответил он слишком быстро, слишком зло. — Я всех порву. — Даже учителей? — Даже директора. Кёка хихикнула — впервые за много дней. Звук был тонким, колокольчиковым, и Чуя вдруг понял, что улыбается. Криво, через силу, но улыбается Они уже почти дошли до школы, когда Кёка остановилась как вкопанная. — Чуя, смотри. На лавочке у забора сидела кошка — рыжая, худая, с ободранным ухом. Она смотрела на них жёлтыми глазами и не убегала. — У неё, наверное, нет дома, — сказала Кёка. — Как у нас. Чуя замер. Сравнение резануло по живому. — У нас есть дом, — сказал он. — Тётя Коё. — Это не наш дом, — тихо возразила Кёка. — Это её дом. Мы просто... гости. Чуя не нашёлся, что ответить. Он достал из кармана печенье, разломал пополам и бросил кошке. Та схватила, съела, не жуя. — Пойдём, — сказал он. — А то опоздаем. Но всю дорогу до школы он думал о том, что Кёка права. И что, может быть, кошки и сироты узнают друг друга без словв Они подошли к воротам за две минуты до звонка. Школа была старой, с плющом на стенах и вывеской на японском. У входа толпились дети — обычные, нормальные, с рюкзаками и смехом. Чуя остановился. — Твой класс — на первом этаже, сразу направо. Тебя встретит учительница, её зовут... — он заглянул в бумажку, которую дала Коё. — Хигучи-сенсей. — А ты? — Мой — на третьем. Если что — беги ко мне. Или кричи. Я услышу. Кёка кивнула. Сделала шаг вперёд. Остановилась. Обернулась. — Чуя? — М? — Ты... — она запнулась. — Ты хороший брат. Даже когда злой. И прежде чем он успел ответить, она развернулась и побежала к входу, косички хлестали по спине. Чуя стоял посреди двора с криво завязанным галстуком и странным чувством в груди. Похожим на тепло. Похожим на то, что, возможно, он делает что-то правильно. «Заткнись», — сказал он себе. — «Ты просто идёшь в школу. Это не подвиг». Но улыбка всё равно лезла на лицо.

***

Дверь в класс была старой, с матовым стеклом, на котором кто-то нацарапал гвоздём дурацкую надпись: «Здесь сидят будущие неудачники». Чуя прочитал, усмехнулся и толкнул дверь плечом — громко, резко, как врываются в чужой дом, когда уверены, что правы.

Он застыл на пороге на секунду, сканируя помещение. Взгляд — насторожённый, как у бездомного пса, который забежал в тёплый подъезд и пока не решил: отогреваться или бежать дальше.

Форма сидела на нём так, будто он украл её у кого-то меньшего размера. Галстук завязан криво, рукава рубашки закатаны до локтя. Рыжие волосы ещё не высохли после душа и торчали в разные стороны, как языки пламени.

За его спиной — рюкзак. В руке — бумажка с номером класса, которую дала Коё.

В классе повисла тишина. Такая, когда все оборачиваются на нового, но никто не знает, что сказать.

«Началось», — подумал Чуя.

Двадцать пар глаз уставились на рыжего новенького. Кто-то хихикнул. Кто-то уважительно кивнул. Кто-то равнодушно отвернулся к окну.

Учительница — молодая женщина с вечно уставшим лицом — поднялась из-за стола.

— Вы, наверное, Накахара-кун? Проходите. Ваше место у окна, на предпоследней парте.

Чуя кивнул и пошёл между рядами, не глядя по сторонам. Подошвы его ботинок громко стучали по полу — единственный звук в затаившейся комнате.

Он дошёл до своего места. Сбросил рюкзак на пол. Сел. Достал тетрадь. Положил на парту. Всё — механически, без лишних движений.

«Просидеть восемь часов. Не убить никого. Справиться».

Только когда учительница отвернулась к доске, Чуя позволил себе скосить глаза влево.

На соседнем ряду, через одну парту от него, сидел парень. Тощий, как жердь. Тёмные нечёсаные волосы падали на глаза. На шее — бинты, на запястьях — бинты, даже на пальцах — какие-то лейкопластыри.

Чуя смотрел на него секунду. Вторую. На третьей у него свело скулы.

«Это...»

Тот самый. Бинтоголовый с вокзала. Который толкнул его плечом, бросил фальшивое «извини» и ушёл, даже не обернувшись.

А теперь он сидел здесь, в этом классе, и улыбался в окно. Не весело — так улыбаются люди, которые смотрят фильм на незнакомом языке и делают вид, что им всё понятно.

— Вы двое, — голос учительницы прорезал тишину. — Дазай-кун, вы не могли бы показать новенькому школу на большой перемене?

Дазай медленно повернул голову. Увидел Чую. Его тёмные глаза расширились на долю секунды — и снова сузились, став пустыми и изучающими, как у санитара, который нашёл интересный экземпляр.

— Конечно, — сказал Дазай. Голос — низкий, ленивый, с ноткой вежливости, которая резала слух. — Я буду рад.

Никто в классе не понял, что произошло в ту секунду, когда их взгляды встретились.

А произошло вот что: Чуя впервые за долгое время почувствовал, как в груди разгорается что-то живое. Не злость. Не ненависть. А что-то первобытное, как у двух волков, которые случайно наступили на одну территорию и теперь вынуждены либо драться, либо делить добычу.

Дазай улыбнулся шире. А Чуя сжал ручку так, что она хрустнула.

Чуя почувствовал, как затылок покрывается холодным потом. Это не был страх. Это была та особенная ярость, когда тело вспоминает обиду быстрее, чем мозг успевает её обработать.

«Этот. Длинный. Бинтовый. Козёл».

Он вспомнил вокзал. Толпу. Удар плечом. Это дурацкое «извини», сказанное так, будто Чуя — мусорный бак, который случайно задели.

А теперь этот псих сидел через две парты от него и улыбался. Улыбался, чёрт возьми! Как будто они старые друзья, которые не виделись сто лет.

— Накахара-кун? — позвала учительница. — Вы меня слышите?

— А? Да. Всё нормально, — Чуя с трудом разжал пальцы. Ручка была сломана. Он отбросил её на край парты и достал новую.

Когда прозвенел звонок, Чуя не двинулся с места. Он сидел, уставившись в тетрадь, и перебирал варианты.

«Вариант первый: проигнорировать. Послать его куда подальше и делать вид, что мы не знакомы».

«Вариант второй: встать и уйти самому».

«Вариант третий: дождаться, пока он подойдёт, и врезать ему по роже прямо при всех».

Вариант три был самым привлекательным. И самым глупым. Коё просила не драться. Кёка просила не драться. Чёрт возьми, даже он сам просил себя не драться.

— Привет, петарда.

Чуя поднял голову.

Дазай стоял перед ним, сунув руки в карманы брюк. Вблизи он выглядел ещё более нездоровым — бледный, как поганка, с тёмными кругами под глазами и той самой пустой улыбкой.

— Не называй меня так, — процедил Чуя.

— А как тебя называть? — Дазай склонил голову набок, как любопытная птица. — Накахара-кун? Чуя-кун? Может, просто «Ваше Высочество»?

— Заткнись.

— Обижаешь, — Дазай присел на край парты так, что их лица оказались на одном уровне. — Я, между прочим, пришёл показать тебе школу. Как джентльмен — джентльмену.

Чуя посмотрел в его глаза. Пустые. Совсем пустые. Как у человека, который пересмотрел слишком много смертей и больше ничего не чувствует.

«С ним что-то не так», — подумал Чуя. — «С ним всё не так».

— Проваливай, — сказал он вслух. — Я сам найду дорогу.

— Упрямый, — Дазай вздохнул, как будто Чуя был непослушным щенком. — Знаешь, а ты мне нравишься. Короткий, злой и без чувства самосохранения. Идеальный напарник для экскурсии.

— Я сказал...

— Я слышал. — Дазай встал, одёрнул пиджак. — Тогда я буду ждать тебя у выхода после шестого урока. Если захочешь — придёшь. Если нет — твоя потеря.

Он развернулся и пошёл к выходу из класса, не оглядываясь.

Чуя смотрел ему в спину. Бинты. Сутулые плечи. Походка — такая же ленивая, как и голос.

«Ненавижу его», — подумал Чуя. И тут же поправил себя: — «Нет. Я его просто не знаю. И знать не хочу».

Но рука уже потянулась к телефону, чтобы набрать сообщение Коё: «В моём классе учится тот псих с вокзала. Тот, который меня толкнул».

Ответ пришёл через минуту: «Не убивай его хотя бы первую неделю. Пожалуйста».

Чуя усмехнулся. Убрал телефон.

«Неделя. Ладно. Но если он ещё раз назовёт меня «петардой», я ему эту петарду...»

Додумать он не успел. Потому что в класс зашла Кёка — маленькая, рыжая, с перепуганными глазами.

— Чуя, — прошептала она. — У меня в классе одна девочка сказала, что у меня волосы дурацкие. Я не знаю, что делать.

Чуя забыл о Дазае. Встал, взял сестру за руку.

— Покажи мне эту девочку. Я с ней поговорю.

Он вышел из класса, ведя Кёку за собой. А на задней парте Дазай, который на самом деле никуда не уходил, а просто присел на корточки за шкафом, улыбнулся.

«У него есть сестра», — подумал Дазай. — «Тёмная. Такая же маленькая. И он её защищает. Интересно... что случилось с их родителями?»

Он не знал, что этот вопрос станет первой нитью, которая свяжет их крепче, чем любая ненависть.

***