След пустоты

Они сидели в нескольких метрах друг от друга, разделенные тяжёлым молчанием. Гарри смотрел в пол, его пальцы судорожно впивались в шёлк простыней. Почему… почему я так отреагировал? — вихрем проносилось в его голове. — Это ведь был мой шанс. Мой долг — завоевать его доверие, а не отталкивать его. Полагаю, в тот момент я отреагировал слишком эмоционально… Постой. Отреагировал эмоционально? — его глаза чуть расширились от осознания. — На что? На факт того, что Том соврал о проведённой ночи с наложником? На мысли о том, что Гонт меня обманывает? Нет-нет… — он с провёл руками по лицу, пытаясь стереть с себя следы растерянности и стыда. — Это значило бы, что я… ревную. Обвиняю его. Но ведь для него совершенно естественно провести ночь с кем-то из гарема. Я знал об этом, когда соглашался на эту роль. Почему это теперь стало проблемой? Он сжал левую руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Он украдкой взглянул на Тома. Тот сидел на краю кровати, его спина была напряжённой, а плечи слегка ссутулились. Когда Поттер оттолкнул его, на лице мужчины появилось не возмущение и не гнев, а… выражение испуганного, обманутого в своих ожиданиях мальчика. В его глазах мелькнула неподдельная боль, прежде чем он скрыл её под привычной маской. Поттер сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт ком. Надо попросить его остаться. Исправить это. Сейчас. — Том… — он начал, голос прозвучал хрипло и неуверенно. В тот же миг в дверь раздался чёткий стук. Не бесшумный, почтительный стук Крауча, а более жёсткий, официальный. — Господин Гонт, — голос за дверью был низким, безэмоциональным и совершенно незнакомым. Мужчина вздрогнул, словно очнувшись от транса. Его лицо мгновенно стало гладким и бесстрастным. Он поднялся с кровати, поправив манжеты пиджака, который он даже не успел снять. — Прошу простить меня, любовь моя, — произнёс он, и его голос снова приобрёл ту лёгкую, почтительную формальность, которая так резала слух. — Дела зовут. Я скоро вернусь. — Я буду ждать, — сразу же, почти слишком поспешно ответил парень, желая закрепить эту хрупкую возможность примирения. Том остановился у двери, его рука уже лежала на ручке. Он обернулся, и его взгляд скользнул по Гарри — быстрый, лишённый той теплоты, что была там минуту назад. — Нет, — уже более холодно, почти отстранённо произнёс он. — Стоит немного отдохнуть. Ты, должно быть, устал. И, не дожидаясь ответа, он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Поттер остался один в центре огромной кровати. Он опустил взгляд на свои дрожащие руки и закрыл глаза, чувствуя, как волна разочарования и стыда накрывает его с головой. Как он мог потерять контроль над своими эмоциями? Он никогда прежде не был таким уязвимым, таким… иррациональным. Он всегда действовал по плану, всегда держал себя в руках. — Я стал самодовольным, — тихо, почти беззвучно пробормотал он себе под нос, его голос сорвался на шёпот. — Я позволил этой роскоши, этим… чувствам… усыпить мою бдительность. Я начал верить в эту игру. Он упал на спину, уставившись в белый шелк балдахина, который вдруг показался ему ловушкой, опутывающей его со всех сторон. Самая опасная ловушка — потому что он сам начал желать в ней остаться. Лежал неподвижно, прислушиваясь к отдалённым шагам, затихающим в коридоре. Тишина в комнате стала давящей, густой, как физическая материя. Гарри закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний хаос, но образ Тома — раненый, почти преданный — стоял перед ним как наяву. Он назвал меня «любовь моя». Эти слова эхом отдавались в его сознании, вызывая странное тепло в груди и одновременно — острое чувство вины. А я оттолкнул его. Я… испугался. Но чего? Его лжи? Или того, что эта ложь может оказаться правдой? Парень повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё хранила слабый, едва уловимый запах Тома, что сейчас казался ему одновременно и притягательным, и отталкивающим. Он был искренен в тот момент, когда просил прощения. Я видел это в его глазах. Но тут же в памяти всплыла холодная маска, которая легла на его лицо после стука в дверь. Дела. Всегда эти проклятые дела. Или это просто удобный предлог, чтобы дистанцироваться после моего провала? Поттер сел на кровати, охватив руками колени. Он чувствовал себя глупо, уязвимо и чертовски одиноко. Этот огромный, роскошный покой вдруг показался ему гигантской и пустой. Он оставался здесь не столько из-за запертых дверей, сколько из-за собственных запутавшихся чувств. Миссия. Я забыл о миссии. Он с силой сжал виски пальцами, пытаясь вернуть себе ясность мысли. Дамблдор послал меня сюда не для того, чтобы я ревновал Тома к его наложникам. Я должен найти доказательства. Разоблачить его. Но как он может разоблачить человека, который смотрит на него с такой… надеждой? Внезапно он осознал, что его рука непроизвольно тянется к шее, к тому месту, где губы мужчины оставили жгучий след. Он дотронулся до кожи, и она всё ещё горела. Он вернётся? — пронеслось в голове. Сказал же — «скоро вернусь». Но потом он сказал «нет» — холодно, отстранённо. «Стоит немного отдохнуть». Это звучало как вежливый отказ. Как закрытие двери. Он повернулся на кровати и лёг, накрывшись одеялом с головой, пытаясь заглушить навязчивые мысли. Два часа спустя дверь в покои бесшумно отворилась. Гарри не шевельнулся, лишь приоткрыл глаза под прикрытием ресниц, сердце заколотившись где-то в горле. Том стоял на пороге, смотря на него. Его фигура казалась ещё более высокой и стройной в полумраке комнаты, освещённой лишь тлеющими углями в камине. На нём не было пиджака, жилет расстёгнут, галстук ослаблен. От него больше не пахло огневиски — лишь лёгкий, чистый аромат ночного воздуха. Он медленно пересёк комнату и сел на край кровати. Матрас мягко прогнулся под его весом. Гарри затаил дыхание, ожидая… чего? Упрека? Холодности? Но Том лишь протянул руку и очень осторожно, почти робко, коснулся его волос, отводя непокорную прядь со лба. — Я не должен был уходить, — тихо произнёс он, и в его голосе не было ни прежней холодности, ни показной формальности. Только усталость и что-то похожее на сожаление. — Особенно… Его пальцы дрогнули, слегка запутываясь в тёмных прядях. — Эти дела… они всегда в неподходящее время, — он тяжело вздохнул, и его плечи слегка опустились. — Но я не хотел, чтобы ты подумал, что я… что я сержусь. Или что ты сделал что-то не так. Поттер медленно открыл глаза, встречая его взгляд. В аквамариновой глубине не было ни гнева, ни раздражения — лишь тень усталости и та самая уязвимость, что так поразила его ранее. — Я не сержусь, — тихо ответил парень. Это была правда. Мужчина смотрел на него несколько секунд, проверяя искренность слов, затем его губы тронула слабая, усталая улыбка. — Ты уверен? — он провёл большим пальцем по его виску. — Я ведь вёл себя как... Набросился, едва переступив порог. — Я тоже отреагировал не лучшим образом, — признал Гарри, опуская глаза. — Нет, — Гонт мягко, но твёрдо положил руку на его щёку, заставляя того посмотреть на себя. — Ты имел полное право отстраниться. Он замолчал, взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то вглубь себя. — Просто, когда я рядом с тобой, — он снова заговорил, и голос приобрёл странную, почти исповедальную интонацию, — я иногда забываюсь. Забываю, что ты… ещё не совсем здесь. Не совсем мой. Он отвёл руку, боясь вновь нарушить границы. — Я дам тебе время. Столько, сколько потребуется. Я не хочу… торопить тебя. Или пугать. Гарри смотрел на него, и что-то внутри него сжалось — странное, тёплое и болезненное одновременно. — Оставайся, — тихо сказал Поттер. Том взглянул на него с лёгким удивлением, затем кивнул. Он снял ботинки, осторожно лёг рядом на одеяло, не раздеваясь и не пытаясь прикоснуться к нему, на спину и уставился в балдахин, его профиль был резким и задумчивым в полумраке. Они лежали рядом в тишине, слушая, как потрескивают угли в камине и как их дыхание постепенно синхронизируется. — Том? — тихо позвал парень. — Ммм? — Спасибо. Что вернулся. Гонт повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти невесомое. — Мне некуда больше идти, — просто сказал он. — Во всяком случае, туда, где мне хотелось бы быть. И в этих словах было столько горькой правды, что у Гарри на мгновение перехватило дыхание. Он молча протянул руку и накрыл ею его — большую, сильную, с длинными красивыми пальцами. Том вздрогнул, а затем переплел их, крепко сжав его ладонь в своей.

***

Солнце уже высоко стояло в небе, заливая комнату тёплым, янтарным светом, когда Гарри наконец открыл глаза. Первое, что он ощутил — тишина. Не просто отсутствие звуков, а глубокая, звенящая, будто всё вокруг затаило дыхание. Он потянулся рукой к соседней подушке. Простыня была уже холодной, но на ней осталась лёгкая вмятина, а в воздухе витал едва уловимый, но стойкий шлейф. На прикроватном столике из тёмного дерева стоял серебряный поднос. На нём аккуратно разложены свежие круассаны, миска с рубиновой клубникой и высокая фарфоровая кружка с дымящимся густым горячим шоколадом. Рядом лежал сложенный лист плотной, кремовой бумаги. Почерк был твёрдым, изящным, с лёгким наклоном — каждый штрих выведен с безупречной точностью. «Не стал будить. Ты спал так безмятежно, как ребёнок. Отдыхай. Ищу тебя в саду после полудня. — Т.Г.» Поттер медленно сел, пальцы сами потянулись к букве «Т», будто пытаясь ощутить тепло, оставшееся от прикосновения пера, или самую частицу того, кто его держал. Он чувствовал странную пустоту — не физическую, а куда более глубокую, будто часть его собственного спокойствия ушла вместе с Томом. К полудню парень вышел в сад через высокие стеклянные двери своих покоев. Воздух ударил в лицо неожиданной свежестью и… чистотой. Он замер на месте, пытаясь осознать, что изменилось. И тогда он понял — туман исчез. Тот густой, молочный, почти осязаемый, что с первого дня окутывал поместье словно саван, теперь полностью рассеялся. Он отступил к самым дальним границам парка, превратившись в лёгкую, серебристую дымку, едва заметную на фоне тёмного леса. Солнечные лучи, тёплые и щедрые, ласкали его кожу. Всё вокруг — сочная зелень травы, глянцевые листья магнолий, нежные лепестки роз — блестело миллионами алмазных капель росы. Каждый цветок, каждый листок казался ярче, живее, будто мир заново родился за одну ночь, сбросив с себя серую, удушливую пелену. Он стоял, ошеломлённый, впитывая эту новую реальность, когда позади раздался тихий, почти бесшумный шаг. Он узнал эту поступь ещё до того, как услышал голос. — Нравится? — Том подошёл так близко, что его грудь почти касалась спины парня. Голос был низким, довольным, с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся. — Туман… — выдохнул Поттер, не в силах отвести взгляд от сияющего, преображённого пейзажа. — Он ушёл... — Да, — просто сказал Гонт, и его руки мягко легли на плечи Гарри, медленно разворачивая к себе. — Он начал постепенно рассеиваться в тот день, когда ты переступил порог. А теперь… и вовсе отступил. Поместье… наконец-то пробуждается. Для тебя. Его глаза, аквамариновые и бездонные, сияли в солнечном свете странным, почти мистическим светом. В них не было ни капли привычной насмешки или холодности — только чистая, незамутнённая уверенность. — Почему? — снова спросил парень. — Почему он ушёл? Мужчина улыбнулся — медленно, с безграничной нежностью. Он прикоснулся длинными, изящными пальцами к его виску. — Потому что ты здесь. И потому что… — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Поттера, а голос стал тихим, глубоким, проникающим в самое нутро, — …ты до сих пор любишь меня. Он выпрямился, не дожидаясь ответа, не требуя его. Его взгляд был настолько открытым, лишённым привычной маски, что Гарри на мгновение забыл, как дышать. Затем Том взял его за руку — легко, но с уверенностью. — Пойдём. Я покажу тебе кое-что. Он привёл его не в главную библиотеку с её позолотой и мрамором, а в небольшое скрытое крыло. Дверь была мастерски замаскирована под часть стены с фреской, изображающей охоту единорогов — стоило Гонту прикоснуться к рогу одного из мифических животных, как каменная кладка бесшумно отъехала в сторону. Внутри пахло вековой пылью, дорогой выделанной кожей переплётов, сухими травами и… цветами. Запах был тут гораздо сильнее. Полки от пола до потолка были заставлены древними фолиантами с потрескавшимися корешками, свитками из желтеющего пергамента, испещрёнными знаками. — Здесь хранятся секреты моего рода, — тихо сказал Том, проводя пальцами по потертому корешку одной из книг, голос в полумраке библиотеки звучал почти как шёпот самого помещения. — И некоторые… мои личные. Мои исследования, — он повернулся к Гарри, и его глаза горели в сумраке, — ты можешь приходить сюда, когда захочешь. Только ты. Затем он провёл его дальше, через другую потайную дверь, скрытую за стеллажом. Она вела в небольшую, но потрясающе красивую оранжерею. Воздух здесь был густым, влажным и пьяняще-сладким. Цвели гигантские белые магнолии, лиловые фрезии испускали нежный, пудровый аромат, и повсюду — повсюду — были азалии. Алые, как кровь, белые, как первый снег, розовые, как утренняя заря. Их насыщенный, горьковато-сладкий, почти наркотический запах был тем самым, что всегда исходил от Тома — страстным, пленяющим и одиноким. — Я выращиваю их сам, — проговорил мужчина, голос стал тише. Он с лёгким щелчком сорвал один алый, идеальной формы цветок и осторожно, с нежностью, которой Гарри никогда бы не ожидал от этих сильных рук, вплёл в тёмные волосы у его виска, — они цветут только здесь… для тебя. Он стоял так близко, что Поттер чувствовал тепло его тела через тонкую ткань своей рубашки. Руки лежали на его талии — не сжимая, а просто ощущая, будто проверяя, что он всё ещё здесь, реальный. Взгляд был тёмным, бездонным, полным такого обожания и такой одержимости, что у парня перехватило дыхание. — Всё здесь — эти книги, эти цветы, этот воздух… я, — он прошептал, прижимаясь лбом к его лбу, и его дыхание смешалось с дыханием Гарри, — всё это существует только потому, что ты здесь... — пальцы мужчины слегка сжались на бёдрах. — И всё это умрёт, если ты уйдёшь. Цветы завянут, книги обратятся в прах, воздух станет ядовитым… а я… — он замолчал, и в его глазах мелькнула тень такой животной боли, что парень едва не отшатнулся. — Помни об этом, любимый. И в его словах не было угрозы. Не было злобы или шантажа. Была лишь холодная, неумолимая, выстраданная правда, от которой заходилось сердце. Гарри застыл, парализованный этим признанием, этой оголённой одержимостью, которая была одновременно и леденящей душу, и пьяняще притягательной. Алый цветок азалии у его виска казался внезапно тяжёлым, будто сплетённым не из лепестков, а из чистой, концентрированной воли Тома, из его самого тёмного и искреннего намерения. Собственное сердце бешено колотилось где-то в основании горла, смешивая в коктейль леденящий страх, полное смятение и ту самую необъяснимую, запрятанную тягу, о которой говорил Том, — тягу, которая сейчас пульсировала в нём с тревожной, предательской силой. Он попытался собрать мысли в кучу, найти слова — любые: требующие объяснений, отрицающие эту странную, мистическую связь, которую мужчина так ясно ощущал и в которую так фанатично верил. Но язык будто прилип к нёбу, а голосовые связки онемели, подавленные тяжестью момента. Гонт, казалось, читал его внутреннюю бурю как открытую, испещрённую знакомым почерком книгу. Его руки, до этого лежавшие на талии, медленно скользнули на спину, притягивая парня чуть ближе — не агрессивно, не властно, а скорее как бы предлагая якорь, точку опоры в этом внезапно сомкнувшемся водовороте эмоций и откровений. — Ты не обязан говорить ничего, — прошептал он, и голос вновь приобрёл ту же уязвимую, мальчишескую мягкость, что была прошлой ночью, ту же ломкую искренность, которая заставляла Поттера забывать, с кем он на самом деле говорит. — Просто… позволь этому быть. Позволь мне быть здесь. Рядом. Этого… пока достаточно. Его взгляд, тёмный и бездонный, упал на губы Гарри, задержался там на мгновение, полном жгучего вопроса и признания, а затем медленно, с невероятным усилием поднялся обратно к глазам. В нём была вся та же жажда, что и прежде, но теперь к ней примешивалось новое, пугающее своей глубиной чувство — бесконечное терпение. Ожидание. Готовность ждать вечность, если потребуется, лишь бы не спугнуть, не разрушить этот хрупкий миг. Внезапно из глубины поместья, сквозь каменные стены и заросли цветов, донёсся приглушённый, но настойчивый, мелодичный звон серебряного колокола — сигнал, означавший, что прошёл полдень и настало время традиционного послеобеденного чая. Том вздохнул — глубоко, почти неслышно, — и тень быстро скрытой досады мелькнула в глубине его аквамариновых глаз. Но он не отпустил парня, не отпрянул, как сделал бы накануне. — Долг зовёт, — произнёс он с лёгкой, почти ироничной, усталой улыбкой, будто дразня самого себя и абсурдность ситуации. — Но это ненадолго. Я вернусь, как только смогу. Обещаю. Он медленно, с видимой неохотой отпустил его, сделав шаг назад. Взгляд снова скользнул по цветку в волосах Поттера, и на его идеально очерченных губах появилось странное, нежное выражение. — Он тебе идёт, — тихо, почти задумчиво сказал он, и в голосе прозвучала нота чистого восхищения. — Алый… всегда был твоим цветом. Цветом страсти. Жизни. С этими словами мужчина развернулся и бесшумно вышел из оранжереи, растворившись в полумраке библиотеки, оставив Гарри совершенно одного среди благоухающих, ядовито-прекрасных цветов и древних фолиантов, хранящих молчание веков. Голова которого была тяжёлой от противоречивых, сталкивающихся мыслей, а сердце — упрямым, тревожным комком в груди, который отказывался успокаиваться. Парень медленно, механически поднял руку и кончиками пальцев коснулся бархатистых, прохладных лепестков азалии. Они были удивительно нежными, но прикосновение к ним жгло кожу, словно от них исходила невидимая энергия. Прикрыл глаза, глубоко вдыхая её густой, опьяняюще-сладкий, с горьковатым оттенком аромат, смешивающийся с остаточным, едва уловимым теплом Тома на своей коже. «Всё это умрёт, если ты уйдёшь». Эти слова, тихие, но отчеканенные из стали, эхом отдавались в его сознании, раскалывая его надвое. И он с растущим в душе ужасом начинал понимать, что начинает верить в них. Не умом, не логикой — они были безумием. А чем-то другим. Глубоко внутри. Потому что часть его — та самая, тёмная, инстинктивная, о которой говорил Гонт, — уже не хотела уходить. Боялась, что этот хрупкий, прекрасный, опасный мир, который только начал раскрываться перед ним, показывая свои самые потаённые и уязвимые уголки, действительно рассыплется в прах, стоит ему сделать неверный шаг. Он открыл глаза и медленно обвёл взглядом оранжерею — это море идеальных цветов, эти древние, молчаливые фолианты, хранящие невероятные, немыслимые секреты. И он понял, что это была не просто демонстрация силы, богатства или даже одержимости. Это была демонстрация самой души Тома Марволо Реддла — сложной, израненной, одинокой и до безумия жаждущей связи, понимания, принятия. Той самой связи, которую он, судя по всему, когда-то имел с возлюбленным (?) и которую теперь стремился вернуть любой ценой. И Поттер, против всего голоса разума, всех инстинктов самосохранения, самой своей миссии, чувствовал, как в нём просыпается ответное, пугающее своей силой желание — желание принять эту душу, какой бы тёмной, опасной и безумной она ни была. Желание, которое грозило поглотить его целиком.