След пустоты

Том Марволо Гонт. Имя, которое произносят шепотом в светских гостиных и проклинают в темных переулках. Человек-загадка, чья жизнь окутана таким густым туманом слухов и домыслов, что отделить правду от вымысла уже давно стало невозможно. Он — вечный источник шепота за спиной, предмет одних — страха, других — болезненного любопытства. Он редко появляется на публике, предпочитая уединение своего родового поместья на севере Англии. Его отсутствие на светских раутах лишь подогревает интерес. Ибо когда он все же является — холодный, безупречно вежливый, с глазами, лишенными всякой теплоты, — зал замирает. Он — призрак, приходящий на пир живых. Парадокс его существования сводит с ума всё общество. Тот, кого молва нарекла Темным Лордом, чье имя стало синонимом всего запретного и пугающего, — крупнейший благотворитель столетия. Его щедрые пожертвования спасают отделения лечения магических болезней, его фонды поддерживают сирот Приюта Св. Мунго, его голос в Визенгамоте способен провести или похоронить любой закон. Когда в мире случается беда, будь то нападение мантикоры на деревню или исчезновение целой семьи, первым делом люди идут к нему. И лишь потом — в аврорат. Он помогает. Всегда. Но помощь его безлична, холодна. Она похожа на расчетливый ход шахматиста, а не на порыв милосердия. Его поместье, Гонт-Холл, лишь поддерживает репутацию. Со стороны — это мрачный, готический замок, вздымающийся из тумана, как зуб гигантского зверя. Говорят, в его стенах слышны шепоты, а в садах бродят призраки прошлого. Люди сторонятся этих мест, переходя на другую сторону улицы. Но те немногие, кому довелось переступить порог, замирают в изумлении. Внутри нет ни паутины, ни скрипящих половиц. Там царит строгая, почти аскетичная элегантность. Воздух чист и прохладен, пахнет старым пергаментом, полированным деревом и чем-то неуловимо чуждым, как озон после грозы. Библиотека простирается на несколько этажей, а в каминах всегда горит ровный, бездымный огонь. Это не логово монстра. Это обитель аристократа, существа, чьи мысли и мотивы лежат далеко за гранью понимания обывателя. И всё же одно в слухах — чистая правда. Его искусство в тёмной магии не имеет равных. Он не просто изучает их — он овладел ими так, как другие овладевают игрой на скрипке. Это не слепая жажда разрушения, а глубокое, почти философское постижение самых мрачных и фундаментальных законов мироздания. Это знание и делает его одновременно и спасителем, и угрозой. И когда на Британию обрушивается беда — необъяснимая, пожирающая магию тьма, сеющая апатию и безумие, — общество раскалывается. Одни видят в ней закономерный финал — проклятие древнего рода Гонтов, наконец-то достигшее своей критической массы. Другие, отчаявшись, готовы отдать последнее, лишь бы Темный Лорд, единственный, кто способен понять природу этой пустоты, вмешался и спас их... ...Том стоял у высокого арочного окна в своей личной библиотеке, за его спиной в полумраке угадывались бесконечные ряды переплетов. В его длинных пальцах покачивался бокал с огневиски цвета тлеющего янтаря. Он делал неспешный, почти ритуальный глоток. Золотистая жидкость обжигала горло, оставляя за собой шлейф дымной сладости, согревающей изнутри. Взгляд его, холодный и всевидящий, был устремлен вниз, за пределы поместья, к массивным кованым воротам. У них, разделенные цепью и древней магией, стояли двое. С одной стороны — его верный слуга, неподвижный, как изваяние, в безупречном костюме. С другой — статный старик в длинных мантиях. Его борода, отливающая искристым серебром, и осанка, полная незримого авторитета, выдавали в нем человека, привыкшего к уважению. Альбус Дамблдор. Том давно перестал отвечать на настойчивые письма из Министерства. Сначала в них были робкие просьбы, потом — настойчивые убеждения, под конец — откровенное давление. Все они заканчивали свой путь одинаково: хруст пепла в пламени камина, не удостоенные даже беглого взгляда. Но этот визит был иным. Этот старик не был одним из тех жалких просителей. Гонту не потребовалось ни слова, ни жеста. Лишь мысль, тихая и властная. Родовая магия поместья, древняя и послушная, отозвалась мгновенно. Могучие ворота с глухим скрежетом отворились, пропуская гостя внутрь. - Пройдемте со мной, — голос слуги был безупречно вежливым, лишенным каких-либо эмоций. — Мистер Гонт готов вас принять. Они проследовали в гостевую комнату — просторное помещение, залитое мягким светом. Воздух здесь был прохладным и странным на запах — тонкая смесь чего-то цветочного, но неуловимого, неземного, аромат несуществующих азалий или пыльцы с луны. - Чай? Или что-нибудь покрепче? — осведомился слуга, его укладка была идеальной. - Нет, благодарю, — коротко ответил Дамблдор, его голос звучал устало, но твердо. — Я не за тем пришел, чтобы отнимать ваше время приятными беседами. - Мистер Гонт сейчас подойдет. Слуга склонился в безупречном, почти механическом поклоне и бесшумно удалился. Оставшись один, Дамблдор позволил себе оглядеться. Комната была аскетично богатой. На стенах висели картины — завораживающие, почти гипнотические пейзажи: бушующие моря под свинцовым небом, древние леса, пустынные горные вершины. Ни одного портрета предков. Ни одного гобелена, напоминающего о роде. Казалось, история здесь начиналась и заканчивалась на самом хозяине. - Прошу прощения, за ожидание, — раздался голос, тихий и бархатный. Том Гонт стоял в дверном проеме, войдя так бесшумно, что это было неестественно. — Неожиданные визиты требуют некоторой подготовки. - Всё в порядке, — Дамблдор обернулся к нему, в его глазах мелькнула тень удивления, быстро сглаженная привычной учтивостью. — В конце концов, это я пришел без приглашения. Мужчина легким жестом указал на глубокое кожаное кресло напротив своего собственного, стоящего за массивным письменным столом из темного дерева. Он не сел, оставаясь стоять, его фигура доминировала в комнате. - Вам нужна моя помощь, — констатировал он. Это не было вопросом. К нему по иному поводу не обращались. — В чём именно? - Думаю, вы знаете, что сейчас непростые времена, мистер Гонт, — начал Альбус, устраиваясь в кресле. — И нам всем приходится… тяжело. Том молча кивнул, его лицо оставалось невозмутимой маской — ни тени сочувствия, ни интереса, лишь чистая, незамутненная концентрация. - На моем попечении находятся ученики и преподаватели, коих я пытаюсь защитить. Однако я способен признать, что не всесилен, — он слегка усмехнулся, но его улыбка не достигла глаз. — Возможно, вы могли бы помочь мне с одним заклинанием. „Омнус“. Оно требует колоссальной силы и точности, которую немногие могут обеспечить. Поэтому я готов заключить с вами сделку. Гонт молчал несколько долгих секунд. Казалось, сама комната затаила дыхание вместе с ним. Только тихий треск поленьев в камине нарушал тягостную паузу. Его пальцы медленно постукивали по ручке кресла, будто отбивая такт невидимой мелодии расчета. - Какую цену вы готовы предложить? — его голос прозвучал низко и размеренно, без тени эмоций. Вопрос повис в воздухе, холодный и точный, как лезвие. - Я сделаю всё, что в моих силах, — так же ровно ответил Дамблдор, но в его словах чувствовалась тяжесть ответственности, которую он брал на себя. Уголок губ мужчины дрогнул в едва уловимом, почти призрачном подобии улыбки. Не насмешки, не удовольствия — скорее, безмолвного признания игры, в которую они оба играли. Он поднялся с места, его движения были плавными и беззвучными. Он направился к массивной деревянной антресоли, украшенной замысловатой резьбой, изображавшей переплетение змей и колючих ветвей. - Если дело в галлеонах… — начал было старик, но тот мягко, но непререкаемо перебил его. - Я не нуждаюсь в деньгах, Альбус, — его голос понизился, став чуть более интимным, но не потеряв своей стальной твердости. — Вы не могли этого не заметить. В его словах не было упрека, лишь констатация очевидного факта. Он взял с полки темный графин с густым, почти черным вином, что отливало алым бархатом на свету. Разлил по двум хрустальным бокалам без единого лишнего движения и протянул один Дамблдору. Тот, почти повинуясь инстинкту гостеприимства и доверия, принял бокал. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного хрусталя. - Моя просьба будет… слегка неэтична, — произнес Том, и в глубине его глаз вспыхнула искра. Но то был не огонь желания или алчности. Это было нечто иное — холодный, пронзительный интерес. Любопытство, граничащее с одержимостью. - Я готов выслушать, — пожилой мужчина сделал небольшой глоток вина. Напиток оказался неожиданно сложным — с нотами спелой темной вишни, дубовой терпкости и едва уловимой горьковатой полыни. Он обжег горло, оставив долгое, многогранное послевкусие.

***

Кабинет директора Хогвартса, обычно место спокойных размышлений и чаепитий с лимонными леденцами, сегодня был наполнен напряженной, густой тишиной, которую разрывали лишь взволнованные голоса. Воздух был тяжелым от невысказанных опасений и тревоги. - Это безумие, Альбус! — голос МакГонагалл дрожал от сдерживаемого гнева. Ее пальцы судорожно сжимали рукава мантий. - Полностью согласен с Минервой, — холодно поддержал ее Северус Снегг. Его черные глаза, казалось, впитывали весь свет в комнате. — Мы не можем пойти на это. Это непозволительный риск, граничащий с преступной халатностью. Альбус Дамблдор сидел за своим массивным столом, его обычно веселые глаза были серьезны и усталы. Он медленно покачал головой. - Выбора у нас нет, — произнес он тихо, но так, что все замолкли. — Понимаю, просьба мистера Гонта слишком… - он замолчал, пытаясь подобрать нужное слово, но оно не находилось. - …Неортодоксальная. Однако он заверил меня, что с ничего не случится. Он готов принести Непреложный Обет. - Абсурд! — громогласно возмутился Кингсли Бруствер, его могучий голос заставил задрожать стеклянные приборы на полках. - Этот человек десятилетиями погружен в темные искусства! Для такого, как он, обойти Обет — все равно что сходить в преисподнюю на экскурсию! - Однако лишь эти темные искусства, как вы их называете, способны помочь нам сейчас, — раздался спокойный, слегка высокомерный голос из дверного проема. В кабинете появился Люциус Малфой, опираясь на изысканную трость. Его платиновые волосы были безупречны. — Поверьте, я неплохо знаком с мистером Гонтом. Несколько лет назад мы вели совместный… бизнес. Его таланты, — он смаковал это слово, — весьма впечатляющие. И как человек, — он с легким презрением бросил взгляд на Кингсли, — достаточно интеллигентен и корректен. - Если бы это был ваш сын, Люциус, вы бы не говорили этого сейчас, — парировал Снегг, его голос был ядовито-тихим. Люциус Малфой лишь утонченно улыбнулся. - Я доверяю мистеру Гонту. И, полагаю, мог бы доверить ему и своего сына. Однако, как мне известно, у него… особые предпочтения, - он многозначительно посмотрел на директора. Минерва фыркнула, полная презрения. - Так кого же вы намерены отправить, директор? — без единой эмоции в голосе спросил аристократ, переводя разговор в практическое русло. Альбус Дамблдор на секунду замер. Его взгляд медленно обошел всех собравшихся — взволнованное лицо Минервы, мрачную маску Снегга, негодующего Кингсли, холодно-расчетливого Люциуса. Он тяжело поднялся с кресла, обошел свой массивный стол и, упершись руками в темное дерево, произнес, глядя куда-то в пространство перед собой, избегая встречных взглядов. - Из всех учениц лишь одна идеально соответствует его… требованиям. Астория Гринграсс... ...Ее вызвали в кабинет директора внезапно, в перерыве между уроками зельеварения и трансфигурации. Астория Гринграсс не сделала ничего — она никогда и ничего предосудительного не делала. Она была идеалом: аристократка с безупречными манерами, лучшая ученица Слизерина по всем предметам, кроме, пожалуй, защиты от темных искусств, где она предпочитала держаться в тени. Ее красота была той, что заставляла замолкать большой зал, когда она входила, — роскошные темные волосы, собранные в строгую, но изящную прическу, и глаза, яркие, пронзительно-зеленые, как малахит. Ее называли «принцессой подземелья», ей пророчили головокружительную карьеру и блестящий брак. Но все ее аккуратно выстроенное будущее перечеркнуло одно-единственное письмо, доставленное утром семейной совой. Письмо от отца. Самаэль Гринграсс, глава одной из Священных Двадцати Восьми семей, не был жестоким человеком. Он был… принципиальным. Его мир был выстроен на долге, чести рода и холодной, безжалостной прагматике. Он воспитал дочерей в строгости и духе безусловного патриархата. Их мать, нежная и тихая женщина, скончалась, когда Астории было десять лет, так и не увидев, как младшая дочь надела зеленую мантию Слизерина. Самаэль считал, что долг перед именем, перед историей — важнее личных привязанностей. И когда письмо от Дамблдора с предложением сделки, в центре которой стояло имя Тома Марволо Гонта, легло на его стол, он не стал размышлять. Если такова цена выживания их мира — а значит, и их рода, — он готов был заплатить ее. Конечно, у него были и свои мотивы. Если Астория придется такому могущественному и уважаемому человеку, как Гонт, по вкусу… И если, Салазар того гляди, тот заговорит о браке… Все финансовые затруднения, которые начали подтачивать их род в последние годы, будут немедленно закрыты. Фамильное серебро, древние артефакты и земли останутся неприкосновенными. Астория была разменной монетой высшего достоинства. И у него была еще одна дочь, запасная. Он никогда открыто не делил дочерей, но в глубине души старшая, Дафна, всегда была ему ближе. Она была холодной, расчетливой, прагматичной — его копией. Астория же… Вся в мать. Слишком мягкая, слишком тихая, с этими грустными глазами и странной, непрактичной тягой к звездам и старым книгам. Ее красота была ее главным и, по мнению отца, единственным капиталом. И сейчас настал момент этот капитал пустить в ход. Стоя перед массивной дверью кабинета директора, Астория чувствовала, как леденеют пальцы. Тяжесть молчаливого отцовского согласия давила на плечи, как плащ, сотканный из свинца. Она не знала подробностей. Знало лишь одно: ее жизнь только что была оценена, взвешена и продана. И дверь перед ней была всего лишь формальностью, первым шагом по пути, выбранному за нее. Она сделала глубокий вдох, выпрямила спину — годы тренировок взяли свое, — и постучала.