The Grave With The Most Visitors

      Цианистый водород. Смертельная доза: примерно 1,5 миллиграмма на один килограмм веса. Смерть наступает быстрее, чем можно ожидать. Медленнее, чем хотелось бы Чишии.       Он взболтал жидкость в флаконе. Сегодня это была всего лишь вода, но движение жидкости успокаивало его. Свет, преломляясь в стекле, отбрасывал прерывистые блики на стопку книг на его столе. Журналы по криминалистике, тексты по нейропсихологии, старые тетради по химии с загнутыми страницами и чернильными пятнами.       В квартире было тихо. Так было всегда. Тишина делала всë более чëтким. Более чистым.       А ещë из-за этого было сложнее забыть.       Чишия потянулся за конвертом.       На нëм не было подписи. Да и не нужно было. Он мог бы узнать его даже на расстоянии нескольких метров. Бумага по углам размокла от того, как часто он еë открывал. Одиннадцать писем. Все сложены одинаково. На каждом написано от руки небрежным почерком с небольшим наклоном влево. Арису Рëхэй.       Чишия сел на пол, скрестив ноги, и развернул лист бумаги. «Сегодня я видел кошку. У неë не было лапы, но она всë равно пыталась забраться на торговый автомат. Я подумал, что это круто.»       Он вспомнил тот день. Шëл дождь. Арису проводил его до дома, хотя Чишия его об этом не просил. Не разговаривал. Бóльшую часть времени даже не смотрел на него.       Но Арису никогда не ждал разрешения.       Он просто... появлялся. Снова и снова. Как гравитация. Как закон природы.       Чишия достал из стопки ещё одну записку. Это была поменьше. Просто квадрат. Сложенный вдвое. Написанный на уроке математики. «Почему ты всегда уходишь до обеда?»       Он не ответил. Просто передал записку, в которой было написано: «Толпа».       На следующий день Арису принëс две упаковки дынного хлеба и нашëл его на крыше. Он не сказал ни слова. Просто сел рядом с ним и нарушил тишину, разорвав еë на кусочки, которые можно проглотить.       Пальцы Чишии снова потянулись к флакону.       Раньше он думал о своëм восемнадцатилетии так, как люди думают о выключении света. Просто. Тихо. Окончательно.       Всë было продумано. Доза, время, место. Он даже написал предсмертную записку. Всë было по-научному. Рационально. Предсказуемо.       Пока Арису не начал писать. «Тебе не обязательно говорить. Но если ты захочешь, я выслушаю.» «Можно быть странным и при этом мягким.» «Если ты кого-нибудь исчезнешь, пожалуйста, оставь записку. Я последую твоему примеру.»       Он никогда не говорил «я люблю тебя». Арису тоже. По крайней мере, в слух.       Но последнее письмо – смятое с края, как будто Арису колебался, а может, даже переписал его – всë равно говорило слишком много. «Я знаю, что от меня мало толку. Я знаю, что слишком много болтаю и не всегда замолкаю, когда нужно. Но я замечаю, что ты смотришь на мир так, будто он уже кончился. И если я могу что-то дать тебе перед уходом... пожалуйста, пусть это будет то, что хочет остаться.       Чишия прижал край письма к губам, словно это могло заглушить шум в его голове.       Он никогда не рассказывал Арису о своëм плане. Ему и не нужно. Потому что однажды Арису нашëл пузырëк. И ничего не сказал. Он просто смотрел на него. Потом на Чишию. Потом снова на пузырëк.       И выражение его лица – это выражение – не было ужасом. Или осуждением. Или жалостью.       Это было горе.       Как будто он уже потерял его. И знал, что не может его остановить.       И может... может быть, он и не мог.       Но он всë равно остался. Он оставался до тех пор, пока мог.       Теперь у Чишии был только стол, полный яда, ящик, полный записей, и тишина, которая не рассеивалась, как бы он не пытался заполнить еë научными рассуждениями.       Он снова взял пузырëк.       Но на этот раз он не стал его пить. Он просто держал его в руках. Потому что каким-то странным, несправедливым поворотом судьбы–       Мальчик, который хотел умереть, всë ещё был здесь. А тот, кто хотел жить, исчез. _____       Утро начиналось с половины.       Половинки варëного яйца. Половины кружки чëрного кофе. Половины секунды размышления о том, стоило ли ему умирать, как он и планировал.       Затем Чишия надел свой белый халат и перестал быть человеком.       Лаборатория располагалась в частном медицинском институте – не в том, который пускал пыль в глаза и делал пресс-релизы, а тот, который работал с нейротоксинами и получал гранты. Очистка, сбор данных, тесты на стабильность. По сути, яд. В небольших контролируемых средах.       Ему это нравилось.       Он не требовал от него объяснений. Он не нуждался в словах. Ему просто нужна была точность. Уверенные руки. Логическое мышление. Работающее сердцебиение.       Он отдал ему всë это. И ничего больше.       Иногда он мог часами не произносить ни слова. Его коллеги быстро поняли, что Чишия не терпит неформальности. Он общался с помощью текстовых сообщений, сухих взглядов и редких поднятых бровей, что почему-то говорили больше, чем весь словарный запас большинства людей.       Но сегодня он не думал о вариантах ботулотоксина или измерении ЛД50.       Он думал о синем флаконе на своей полке. Арису оставил его с запиской. «Когда будешь готов жить, дай мне знать.»       Это было после того, как он нашëл настоящий флакон. Тот самый, который Чишия собирался использовать.       Тогда он тоже ничего не сделал. Просто оставил подделку, наполненную подкрашенной водой, и записку, сложенную в виде бумажного журавлика.       Чишия никогда еë не выбрасывал.       Он больше не открывал это письмо. Ему это было не нужно. Оно уже отпечаталось у него в голове.       Его телефон завибрировал. Он ненавидел, когда он вибрировал.       Чишия стянул перчатку, взял телефон и прочитал сообщение. КУИНА: Привет, ты ведь Чишия Шунтаро, верно? Я пишу статью о бывших учениках Кокорозаши и их связи с Арису Рëхэем. Я бы с удовольствием поговорила с тобой, если ты не против.       Он уставился на него. Удалил сообщение. Затем снова уставился на него, потому что оно почему-то не исчезло. КУИНА: Я понимаю, что это может быть непросто. Но я думаю, что ваш голос важен.       Он не ответил. Не потому что не мог. А потому, что какой же она, чëрт, журналист, если так пишет?       Он положил телефон. Вернулся к работе. По крайней мере, попытался.       Но Арису уже был там. Снова. Как солнечный луч, попавший не в ту комнату. – Она тебе понравилась, – Сказал Арису, который на самом деле был не здесь, но достаточно близко. – Она кажется слишком любопытной. Ты всегда это ненавидел. Но я не знаю. Ты бы, наверное, закатил глаза и всë равно ответил на еë вопросы.       Чишия потëр переносицу. Арису сидел на краю стола – воображаемый, сияющий и раздражающе громкий. – Помнишь, как я пытался пройти Хроно-триггер на сложном уровне за одну ночь и заснул, держа в руках контроллер? И ты написал мне на лбу перманентным маркером «идиот»? Хорошие были времена.       Чишия не ответил. Он никогда не отвечал. Это не остановило Арису. И никогда не останавливало. – Думаю, если бы я прожил немного дольше, ты бы в конце концов меня поцеловал. Не то что бы я этого ждал. Просто... ну знаешь. Надеялся.       Чишия резко моргнул. Слишком резко.       Затем пришло последнее сообщение от Куины. КУИНА: Речь идëт об Академии Кокорозаши. Я думаю, здесь что-то есть. Думаю, Арису оставил что-то для всех вас, даже если вы об этом не знали.       Что-то внутри Чишии сжалось.       Академия.       Он не был там с самого выпуска. С той недели, что прошла после похорон. С того времени, когда имя Арису было высечено на табличке у садовой ограды – одно из тех вежливых, пустых посвящений, которые даже не намекают на то, кем он был на самом деле.       Чишия откинулся на спинку стула. Комната наполнилась призрачным голосом Арису. – Ты можешь не обращать на неë внимания, – Сказал Арису, болтая ногами. – Но если ты это сделаешь, я буду преследовать тебя каждый раз, когда ты будешь открывать новую коробку с флаконами. Честное предупреждение.       Чишия уставился на пустой экран.       Затем, наконец, напечатал два слова. [Где и когда.]       Он не нажал «Отправить». Но и не удалил сообщение. _____       Куина девять раз проверяла свою почту.       По-прежнему ничего.       Ничего от Чишии.       Ничего, кроме спама, напоминаний в календаре и пассивно-агрессивного письма от начальника с пометкой «Ответ: ваше направление».       Она закрыла вкладку, пока еë давление не подскочило до уровня, при котором можно убить. – Он не ответит, – Пробормотала она, сверля взглядом телефон, как будто он был должен ей денег. – Наверняка он думает, что я просто очередной назойливый репортëр с комплексом мученника.       Теперь она ходила взад-вперëд. Крошечными шажками она пересекала гостиную, лавируя между полупустыми кружками и курткой, которую нужно было повешать ещё два дня назад. В голове у неë крутилось одно и то же: имя Чишии, резкий клинический тон в коротких статьях, которые она нашла, то, как смягчалось лицо Татты, когда он упоминал Арису.       Чишия Шунтаро... там что-то было. Что-то запечатанное. Что-то покрытое шрамами.       Она ненавидела, когда люди не отвечали. Не из-за упрямства. Она могла принять «нет». Она могла справиться с отказом.       Но молчание? Пробралось ей под кожу. Заползло внутрь, как сомнение, и поселилось там.       Еë телефон завибрировал. Сердце едва не выпрыгнуло из груди.       Не Чишия.       Просто он.       Тема: Необходимые изменения – СРОЧНО       Ей даже не пришлось его открывать. Она уже слышала его голос. – Куина. Ты недостаточно сильно давишь в эту вещь. Мне нужно что-то острое, что-то кровоточащее. И мне это нужно было ещё вчера.       Она всë равно открыла письмо, в основном из мазохизма. «Твоему черновику не хватает эмоциональной остроты. Меня не волнует мягкая фокусировка. Мне нужна жестокость. Мне нужна травма. Мне нужно, чтобы читатель почувствовал себя так, будто он находится в комнате, где всë рушится. В противном случае, мы прервëмся и перейдëм к разоблачению ИИ-терапии, над которым мы работаем.» – Поешь стекла, – Ласково сказала она экрану.       Ему было плевать на истории. Ему были важны клики. Количество слов и кровь на странице.       Она захлопнула ноутбук.       Она пошла в журналистику не ради этого. Не для этого она засиживалась допоздна в университете, потела над дедлайнами, пила энергетические напитки и мечтала о том, чтобы люди почувствовали что-то настоящее. Не зрелище. Не порно с катастрофами.       А теперь еë работа – еë доход, лекарства для матери, арендная плата – всë оказалось под угрозой, потому что она отказывалась писать о людях так, будто они просто контент.       Еë телефон по-прежнему молчал. Чишия так и не ответил.       Она откинулась на спинку кресла и драматично прикрыла глаза рукой. – Ну же, ядовитый, – Простонала она, зарывшись в подушки. – Скажи что-нибудь. Даже если это будет просто «катись к чëрту». Скажи мне что-нибудь.       Она проверила ещё раз. Всë ещё—       Новое сообщение.       Она выпрямилась. Это был он. [Где и когда.]       Она так резко села, что что-то хрустнуло у неë в шее. – ДА, – Крикнула она, обращаясь в пустоту.       Затем уставилась в экран, внезапно запаниковав.       Она не могла всë испортить. Она не могла его отпугнуть. Это было окно. Нет – крошечное отверстие в стене. Ей пришлось осторожно пробираться через него, шаг за шагом.       Она хрустнула костяшами пальцев, вздохнула и напечатала: В любое время и в любом месте, которое ты выберешь. Я приду к тебе. Я просто хочу тебя выслушать.       Затем она добавила: Спасибо тебе.       Затем удалила его. Затем снова добавила. И нажала «Отправить». И уставилась.       Анн бы посмеялась над ней за то, что она написала целых два слова с ошибкой.       Но впервые с тех пор, как всë это началось, Куина почувствовала едва уловимое движение вперëд. _____ – Спасибо, что согласился встретиться снова, – Сказала Куина, усаживаясь напротив Татты с той улыбкой, которую она использовала, когда была не до конца уверена в том, что делает это правильно.       Татта застенчиво улыбнулся. – На самом деле, у меня ничего особо не происходило.       Они сидели в тихом уголке небольшого кафе недалеко от академии – выбор Куины. Тишина, никакой музыки, хорошее освещение и дешëвый кофе со льдом. Она давно поняла, что люди охотнее раскрываются, когда обстановка скучная.       Она нажала на экран телефона, который уже записывал. – Просто для протокола: это неофициальная встреча, если ты не скажешь иначе. Ты можешь сделать паузу или уйти в любой момент. Тебя всë устраивает?       Татта быстро закивал, как будто это был тест, который он не очень хотел провалить.       Куина смягчила тон. – Я здесь не для того, чтобы копаться в твоих травмах или что-то в этом роде. Я просто хочу услышать твою историю. Делись тем, чем тебе комфортно поделиться.       Он снова кивнул. Боже, он был таким милым.       Она достала свой маленький жëлтый блокнот – тот, который она берегла для важных интервью – и записала дату. – Хорошо, – Сказала она, переворачивая на чистую страницу. – Давай начнëм с простого. Чем ты занимаешься в последнее время?       Татта поëрзал на своëм месте. – Я работаю в автомастерской. Ничего особенного. Небольшая семейная мастерская. В основном я занимаюсь шинами и базовым техобслуживанием, но сейчас я изучаю двигатели. – Это круто, – Честно сказала Куина. – Ты всегда хотел этого?       Он тихо рассмеялся. – Не совсем. Мне просто... нравится работать руками, наверное. И люди там хорошие. И платят неплохо.       Она что-то нацарапала. – Какой для тебя была старшая школа? – О, э-э... – Он почесал затылок. – Думаю... это было довольно странно? Я имею ввиду, что Кокорозаши не была обычной школой. Все там занимались... чем-то. Я всегда чувствовал себя каким-то второстепенным персонажем, понимаешь?       Куина подняла взгляд. – Как так? – Я был тем, кто слишком часто извинялся, – Сказал он, смеясь над собой. – Я никогда не хотел никому мешать. Я старался сделать всех счастливыми. Учителей, друзей, даже тех, кто почти не обращал на меня внимания. Я думал, что если буду просто делать то, чего хотят люди, то они... полюбят меня, наверное.       Куина моргнула. Она ничего не сказала. Просто оставила всë как есть.       Татта, похоже, принял молчание за осуждение. Он поспешил добавить: – Я хочу сказать, что не то чтобы мне было так уж плохо или что-то в этом роде. Я не страдал от боли каждый день. Я просто не знал, как перестать... сливаться с окружением. – Нет, в этом есть смысл, – Тихо сказала Куина. – Звучит утомительно.       Он уидвлëнно посмотрел на неë.       Она улыбнулась. Затем перешла к следующему вопросу. – Был ли в Кокорозаши момент, который изменил твоë представление о себе? Даже самый незначительный?       Татта помолчал. Он сделал глоток своего напитка. Поправил рукав. Затем сказал: – Да, был.       Она наблюдала за ним. Ожидала.       Он отвëл взгляд. – Это даже не было чем-то драматичным. Кое-кто просто сказал мне, что я не обязан этого делать. Так стараться понравиться. Что занимать место – это не преступление.       Куина наклонилась, держа ручку над бумагой. – Кто? – Тихо спросила она.       Татта моргнул. Затем улыбнулся.       И вот оно – изменение. Та самая пауза между ударами сердца, когда в комнату входит что-то невидимое. – Арису, – Сказал он. – Это был Арису Рëхэй.       «Вот ты где», – подумала она.       Центр этого всего. Тихий мальчик с громким сердцем.       И сама того не желая, она прошептала: – Расскажи мне о нëм. _____       Татта всегда думал, что его жизнь не займëт много места в чей либо памяти.       Он всегда был тем, кто помогает. Тем, кто отдаëт свою доброту. Тем, кто говорит «да», потому что не умеет говорить «нет».       Поэтому, когда кто-то попросил его после обеда отнести стопку бумаг в административное здание, он согласился.       Ничего особенного. Просто стопка бланков, скреплëнных степлером и слегка помятых от жары. Он прижал их к груди, как будто они были чем-то важным – ведь если он будет относиться к ним как к чему-то значимому, то, возможно, так оно и будет.       Солнце стояло высоко. В коридоре почти никого не было, если не считать жужжания вентиляторов и редкого скрипа каблуков по плитке. Он был уже на полпути к кабинету, когда кто-то окликнул его из дальнего конца коридора. – Татта-кун!       Он вздрогнул. Обернулся.       Это была Моримото-сэмпай. Она подбежала к нему, широко улыбаясь. – Можешь отнести это тоже? Я забыла сдать. – О, эм... да. Конечно.       Она сунула ему в руки ещё одну стопку бумаг. Это нарушило баланс. Первоначальная стопка зашаталась. – Спасибо! – Сказала она, уже оборачиваясь.       Он попытался их поправить. Перераспределил вес, выдохнул. Сделал шаг. И тут верхняя стопка сосколзнула. – Нет, нет, нет...       Вся стопка рассыпалась.       Бумага разлетелась во все стороны. Листы подхватил ветер, ворвавшийся в приоткрытое окно. Они скользят по полу, как маленькие плоские призраки.       Татта замер.       Он так и знал.       Он упал на колени, сердце ушло в пятки, он хватался за края, путаясь в пальцах. Один лист порвался. – Прости, прости... чëрт... я так...       Он не услышал шагов. Только лëгкое движение рядом с ним. Тень, которая двигалась так, словно не хотела его напугать. – Нужна помощь?       Татта поднял взгляд. Парень сидел, уже низко склонившись, его бледные пальцы осторожно собирали листы. Его голос был тихим и ровным. Не таким, чтобы привлекать внимание. Но его улыбка...       Его улыбка была подобна солнцу.       Не просто тëплая. Не просто яркая. С ней ты не чувствуешь себя ошибкой. – Д-да, – Сглотнув, сказал Татта. – Спасибо. Я... я всë уронил. – Да, – Сказал парень как ни в чëм не бывало. – Я видел. Ты в порядке? – Я... я прошу прощения, я просто... они дали мне слишком много, и я... – Всë в порядке, – Мягко перебил его парень. – Тебе не нужно ничего объяснять.       На мгновение воцарилась тишина. Мальчик двигался осторожно. Он обращался с каждой бумажкой так, словно она была особенной. Он не торопился. – Ты первый класс? – Наконец спросил парень. – Второй. – Хм. Ты выглядишь, как будто в первом.       Татта моргнул. – Это плохо? – Нет, – Он снова улыбнулся. – Просто наблюдение.       Они сложили вместе последние несколько листов. Парень поправил их и вернул ему всю стопку. – Вот. Так лучше. – Спасибо, – Сказал Татта, снова сжимая их в руках. – Мне... жаль, что тебе пришлось помогать. – Ты часто извиняешься. – Правда?       Парень пожал плечами. – Это не преступление. Просто... я задумался, кто тебе сказал, что ты должен это делать.       Татта уставился на него.       Парень встал, отряхивая руки. – В любом случае. Я Арису. Рëхэй Арису.       Он не стал дожидаться ответа. Он лишь кивнул ему и направился во двор. Солнечные лучи играли на его плечах, словно были их неотъемлемой частью.       Татта некоторое время стоял с опущенными руками, в которых были зажаты бумаги, и пытался понять, что только что произошло.       И впервые, за долгое время, он не чувствовал себя второстепенным персонажем. ___       Она моргнула, чтобы развидеть это. Этот момент. Жаркое солнце в том коридоре. Мальчик с тихим голосом и светлой улыбкой.       Еë там не было... но на секунду, она была там же. – Рëхэй Арису, – Повторила она, словно пробуя имя на вкус. – Каким он был? Реальным?       Татта провëл большим пальцем по запотевшему стеклу.       Она заметила паузу.       Он уже не так часто моргал. Его кадык двигался, словно он собирался что-то сказать, но передумал. Она не настаивала. Она просто держала ручку рядом со страницей, а диктофон тихо работал между ними. – Арису-кун был... – Голос Татты дрогнул, но он не отвëл взгляд. – Он был тихим. Но не застенчивым. Не совсем. Он говорил, но... никогда не рассказывал о себе. Никогда не говорил слишком громко. У него была такая... манера появляться, когда он был нужен. Как будто он уже наблюдал за происходящим и заметил, что что-то не так.       Куина медленно кивнула. – Он говорил правильные вещи. Не всегда, – Продолжил Татта. – Иногда он говорил глупости. Рассказывал о какой-нибудь игре, в которую играл, или спрашивал, не хочешь ли ты сока, просто так. Но благодаря этому всë казалось... нормальным. Как будто ты не сломлен. Как бцдто можно было продолжать смеяться.       С его ресниц скатилась слеза, и он быстро моргнул, смахнув еë, как будто это было неважно. – И когда он произносил твоë имя, оно не звучало как ярлык. Оно звучало как что-то доброе.       Куина почувствовала, как у неë слегка сдавило горло. Она не знала этого парня. Но уже начала скучать по нему. – Он умер в восемнадцать, верно? – Спросила она на этот раз тише.       Татта слегка кивнул. – Заболевание сердца. Очень редкое. Он знал об этом уже много лет. Не рассказывал об этом многим. Говорил, что они будут вести себя странно. – Ты был там? – Нет, – Его голос стал тише. – Но я видел его накануне.       Куина заметила, как его пальцы слегка сжались на столе, словно он держал что-то, чего там уже не было. – Он сказал, что гордится мной. Просто так. Без причины. Просто сказал. Улыбнулся, как будто не шутил. Потом сказал, что опоздает на занятия, и убежал.       Он тихонько вздохнул. – На следующий день его не стало.       Куина не стала записывать эту часть. Это было бы похоже на воровство.       Татта посмотрел на неë всë ещё затуманенным, но более осмысленным взглядом. – Я не думаю, что он действительно умер. По крайней мере, не там, где он важен.       Она наклонила свою голову. – Что ты имеешь ввиду? – Он дал что-то каждому из нас. Не просто доброту. Не просто слова. Он как будто... позволил людям быть собой. Не хорошими. Не идеальными. Просто... собой.       Куина кивнула, на этот раз медленнее. – Как солнце, – Сказал Татта, слегка усмехнувшись. – Даже когда его нет в небе, ты знаешь, что оно вернëтся. И даже когда его нет, оно оставляет после себя тепло.       Она дала ему время. Пусть всë уляжется. Затем она осторожно продолжила. – Говорил ли Арису о... том, почему он это делал? – Спросила она. – Почему он помогал людям? Почему он уделял им столько внимания?       Татта откинулся назад и уставился в потолок, словно мог слышать, как шаги Арису эхом разносятся по коридорам, если только прислушаться. – Он не думал, что делает что-то особенное, – Сказан он наконец. – Вот что странно. Если бы ты сказал ему «спасибо», он бы просто пожал плечами и ответил: «о, не за что». Как будто быть порядочным человеком – не редкость. Как будто это не чëртово чудо в чистом виде.       Куина слабо улыбнулась. – Похоже, он из тех людей, кому сложно сказать «пока». – Да, – Голос Татты прозвучал тихо.       Повисла тяжëлая пауза. Еë ручка лежала на бумаге. Она постучала кончиком ручки по большому пальцу. – Как ты думаешь... могу ли я поговорить с кем-то, кто его знал? Я хочу услышать как можно больше историй.       При этих словах он немного оживился. – Да. Да, это умно.       Он потянулся за телефоном, двигая пальцами чуть медленнее, чем обычно. – У него было два лучших друга. Ну, типа с детства. Они всегда были вместе, даже когда казалось, что они не из тех, кто легко находит общий язык.       Куина приподняла бровь. – Имена? – Дайкичи Карубэ. Раньше он владел баром. Не знаю, чем он сейчас занимается, но думаю, что он всë ещё в городе. И Чота – Чота Сëгава. Вырос вместе с Арису. Очень милый парень. Иногда бывают неряшливыми, но в целом хорошие люди.       Куина записала их, дважды подчеркнув имена. – Они единственные? – Они были самыми близкими, – Сказал Татта. – Но есть и другие. Ты бы удивилась, узнав, скольким людям Арису помог, даже не осознавая этого.       Она подняла на него взгляд. – Ты один из них.       Татта улыбнулся. – Да. Наверное, так и есть.       Куина с тихим звуком закрыла свой блокнот и прижала его к груди. – Я найду их, – Сказала она. – И всë расскажу. Всë как есть.       Татта серьëзно кивнул. – Он заслуживает этого.       И впервые с тех пор, как она вошла в эту академию, Куина почувствовала это.       История начала обретать форму.       Мальчик, который отдал всë – даже то, что поддерживало в нëм жизнь.       И люди, которые до сих пор пытаются жить так, как будто он никогда не уходил. _____       В больнице пахло варëным рисом и хлоркой. Не ужасно, но стерильно. Обжито. Как будто это место, где люди изо все сил стараются делать вид, что ничего не теряют.       Куина отметилась на стойке и кивнула знакомому персоналу. Теперь она шла по коридору, полагаясь на мышечную память: налево у доски объявлений с бумажными журавлями, направо мимо торгового автомата, который не работает уже несколько месяцев.       Дверь в комнату еë матери была приоткрыта.       Мягкий свет. Крошечный телевизор бормотал прогноз погоды, который никто не слушал. Еë мать сидела в кресле у окна, аккуратно сложив тонкие руки на коленях, словно чего-то ждала.       Или кого-то, кого, как она не помнила, уже видела.       Куина вошла тихо. – Привет, – Мягко сказала она.       Еë мать подняла взгляд. В еë глазах что-то мелькнуло – узнавание или просто привычка. Куина уже не была уверена. – Ты выглядишь уставшей, – Сказала еë мать тихим и стеклянным голосом.       Куина улыбнулась. – Утомление – это новая норма.       Она подошла и села на пол, слегка прислонившись головой к колену матери. Окно было приоткрыто, впуская в комнату городской воздух, в котором чувствовался запах бетона и весны.       Они просидели так какое-то время. Ез слов. Только бормотание телевизора и неравномерное тиканье ветряной мельницы в коридоре.       И тогда Куина сказала это. Она не знала почему. Может быть, просто потому, что тишина была слишком мягкой, чтобы еë выдержать. – Как ты думаешь, добрые люди страдают больше?       Сначала еë мать не ответила.       Затем – тихо и с такой ясностью, что Куина замерла – она сказала: – Конечно. Самые добрые сердца всегда разбиваются сильнее всего.       Куина взглянула на неë. – Почему? – Потому что они пытаются удержать и всех остальных тоже.       Она смотрела в окно, но не на Куину. Ни на что.       У Куины перехватило дыхание. В груди защемило – не только от слов, но и от голоса, который их произнëс. Ясный, прямой, мимолëтный. Словно призрак, проносящийся мимо.       И тут еë осенило.       А что, если Арису Рëхэй был именно таким?       Не просто добрым. А тем, кто пытался удержать слишком много сердец.       А что, если именно это и разбило его сердце?       Не болезнь. Не совсем.       А что, если он любил слишком сильно, слишком тихо, слишком часто?       А что, если именно поэтому он до сих пор живëт в каждом?       Куина выпрямилась. Она ничего не сказала. Просто взяла мать за руку, нежно, как птичку.       И где-то в глубине еë сознания сформировалась мысль.       Самые добрые сердца всегда разбиваются сильнее всего.       Возможно, это может быть заголовком.       А может быть, дело было в правде, скрывающейся за всеми ними. _____       В клинике было слишком светло.       Чишия надел в пальто, не обращая внимания на то, как флуоресцентное жужжание терзает его мысли. Он сунул руки в карманы. Закрытие кабинета было рутинным делом: выключить свет, убрать документы, закрыть дверь. И к тому времени, как он вышел на вечерний воздух, затянутое облаками небо Токио уже погрузилось во тьму.       Он не собирался есть.       Он не собирался делать ничего, кроме того как вернуться домой, сесть за стол и разобраться с новым химическим соединением, которое привлекло его внимание на этой неделе.       Но он замер, услышав это. – Таро-кун, – Непринуждённо произнëс голос.       Не снаружи.       Внутри. Там, где и был.       Чишия по привычке огляделся по сторонам, хотя и знал, что там никого нет.       И всë же... он мог его увидеть.       Арису. Руки в карманах куртки, волосы слегка растрëпаны, улыбка слишком широкая для призрака. – Ты же не собираешься снова пропустить ужин, не так ли?       Чишия выдохнул через нос. Беззвучно. Сухо.       Арису покачнулся, словно мог упасть прямо на Чишию, если бы не был так осторожен. – Да ладно. Это основа выживания. Даже ядолюбам нужны углеводы.       Чишия решил проигнорировать его. Это ничего бы не изменило. Арису продолжал бы говорить, независимо от того, обратили на него внимание или нет.       Так было всегда.       Поэтому он глубоко вздохнул и повернул в сторону вокзала, вместо того чтобы срезать путь и пойти домой. Он бы что-нибудь купил. Неважно что.       Арису просиял. Всë его воображаемое лицо озарилось. – Ты начинаешь лучше слушать, – Сказал он почти с вызовом. – Помнишь, как мне пришлось подкупить тебя этими дурацкими шоколадными грибами, чтобы ты съел обед?       Чишия склонил голову набок. Его губы не двигались, но где-то глубоко в груди вспыхнуло неохотное тепло.       Арису рассмеялся про себя. – Сначала ты даже не хотел их брать. Пришлось оставить их в твоëм шкафчике. Ты притворялся, что не видишь их, целую неделю.       Они шли – точнее, шëл Чишия; а Арису, как всегда, держался рядом с ним, на полшага впереди. – А потом... – Продолжил Арису. – ты наконец сдался. И я нашëл пустую коробку, спрятанную за твоими книгами. Ты такой глупый, Таро-кун.       Прозвище было абсурдным. Никто больше не осмеливался его так называть. Никто в принципе и не хотел.       Но Арису всегда говорил это с какой-то нежностью. Как будто Чишия был его секретом, который он был рад хранить.       Мимо проносился уличный шум – звуки велосипедов, то повышающиеся, то понижающиеся голоса – но голос Арису звучал чëтко и ясно. – Знаешь, – Сказал Арису, после нескольких минут молчания. – Ты всегда удивлялся, когда нравился людям. Как будто это была шутка.       Чишия не ответил. Арису и не ждал этого. – Помнишь День святого Валентина? – Задумался Арису. – Ты, наверное, забыл. А я нет.       Он смущëнно рассмеялся. – В тот год я получил много шоколадок. Некоторые были от девочек из нашей школы, некоторые – из других школ. Это было неловко. Типа... я даже не знал имен половины из них.       Он пнул невидимый камешек, лежавший на тротуаре. – Но единственный, от кого я хотел что-то получить... – Он замолчал, многозначительно глядя на Чишию.       Чишия ещё сильнее сжал руки в карманах. – От тебя, – Просто сказал Арису. – Тебе даже не нужно давать мне шоколад. Я просто хотел, чтобы ты разрешил мне провести с тобой тот день. Без побегов. Без пряток в билиотеке. Просто... остаться.       Чишия помнит. Конечно, он помнит.       То, как в тот день он скользил по коридорам, ощущая тяжесть чего-то безымянного в груди. То, как Арису нашëл его на лестнице за научным крылом, сидев с бутылкой дешёвой газировки и упаковкой этих ужасных шоколадных грибов.       Ариск без приглашения уселся рядом с ним. Он проговорил почти час. О видеоиграх. О странной одержимости его отца столярным делом. О бездомной кошке, которую он пытался тайком приютить возле железнодорожной станции.       О всех вещах, на которые Чишия не отвечал. Едва кивал. Но Арису остался. И улыбался. И продолжал говорить. – Ты так ничего и не сказал, – Произнëс Арису, ухмыляясь, но с лëгкой грустью в голосе. – Но это был лучший День святого Валентина в моей жизни.       Они перешли дорогу по мигающему пешеходному светофору. Чишия не поднимал взгляд, глядя на то, как тротуар сменяется под его обувью. – Ты всегда был таким, – Сказал Арису. – Делал вид, что тебе нет дела. Но тебе было не всë равно.       Чишия понимал, что лучше не спорить. Даже если бы он захотел, Арису бы не стал слушать.       Тогда он тоже не слушал.       Арису решил, что Чишию стоит полюбить, и сделал это. Независимо от того, согласился Чишия или нет. – Помнишь фестиваль? – Внезапно спросил Арису. – Тот, где ты выиграл эту дурацкую пластиковую змею в тире? Ты отдал еë мне, не сказав ни слова. Просто сунул мне еë в руку и ушëл.       Уголок рта Чишии слегка приподнялся в улыбке, хотя он и не хотел этого.       Арису снова рассмеялся – весело и беззаботно. – Знаешь, она до сих пор у меня. Она в ящике моего стола. Прямо рядом со всеми заметками, которые ты мне передавал.       Те, что Чишия писал, потому что не мог ничего сказать вслух.       Те, в которых он сказал всë, не сказав при этом ничего.       Зайдя в круглосуточный магазин на углу, Чишия взял первое попавшееся готовое бенто. Он едва взглянул на него. – Ты всë такой же, – Сказал Арису, наблюдая за ним. – Просто в последнее время ты стал немного лучше прятаться.       Чишия заплатил. Вышел на улицу. Его руки были холодными даже через бумажный пакет. – Может быть, поэтому я всë ещё здесь, – Сказал Арису уже мягче. – Потому что ты так и не попрощался.       Чишия не ответил.       Он просто шëл домой, а рядом с ним шëл призрак мальчика, который улыбался, как солнце, и говорил так, будто у него в запасе всë время мира. – Хотел бы я знать, нравлюсь ли я тебе.       Слова прозвучали так тихо, что Чишия даже не был так уверен, что он их произнëс. Всего лишь вздох, который потонул в звуке открывающегося замка на двери его квартиры.       Но Арису всë равно его услышал.       И когда Чишия вошëл и снял пальто, он увидел его – Арису, сидевшего на диване так, словно всë это время был там, и встрепетнулся как собака, услышав своë имя. – Ты что? – Ухмыльнулся Арису, но его уши порозовели, а в глазах что-то ярко блестело.       Чишия не стал повторять. Он поставил бенто из круглосуточного магазина на кофейный столик, сел и машинально открыл его. – Ты это сказал, – Поддразнил его Арису, подтянув колени к груди, словно пытаясь сдержать радостный писк. – Ты действительно это сказал, Таро-кун.       Чишия взял палочки для еды. Начал кушать. Медленно прожëвывал. – Я тебе нравился, – Торжествующе сказал Арису, как будто весь рай открылся перед ним. – Я тебе нравился. Так и было. И ты никогда ничего не говорил. – Мне было шестнадцать, – Пробормотал Чишия, не отрываясь от еды. – А я надеялся на что-то, – Сказал Арису с тихим смешком, уже более мягким. – Я считал, сколько раз ты посмотрел на меня во время урока. Я даже вëл подсчëт в своей тетради. Однажды я насчитал девять.       Чишия чуть не подавился. – Я думал, у меня галлюцинации, – Продолжил Арису. – Кто вообще так делает? Кто считает взгляды? Но тогда это значило всë. Ты никогда не говорил. Но когда ты смотрел на меня, мне казалось, что мы с тобой говорили.       Чишия застыл. Пусть это повисит в воздухе. – Помнишь, как ты одолжил мне тот учебник по химии? – Сказал Арису, откинувшись назад и закинув руки за голову. – Та, которую ты помечал, как безумный учëный? Ты ничего не сказал, просто оставил еë на моëм столе и ушëл. Я не спал той ночью. Я всë перечитывал поля.       Чишия не говорил. Он просто продолжал есть. – Я знал, что это было глупо, – Сказал Арису, улыбаясь про себя. – Но в глубине души я надеялся, что ты оставишь в заметках какие-нибудь подсказки. Например: «Если я подчеркну это дважды, он поймëт, что мне не всë равно», – Он рассмеялся. – Я всегда так делал. Читал между строк.       Он повернул голову и мягко взглянул на профиль Чишии. – Но ведь я не ошибался, верно?       Чишия этого не подтвердил. Но и не опроверг.       Арису подпëр подбородок рукой. – Знаешь, тебе никогда не нужно было ничего говорить. Мне нравилось твоë молчание. Оно было честным. Думаю, я влюбился в тебя из-за этого, а не вопреки этому.       Чишия закончил есть. Отставил пустой поднос в сторону. Он не смотрел на Арису, но и не отводил от него взгляд. – Я бы подождал, – Сказал Арису тихим, почти детскии голосом. – Если бы я знал. Я бы ждал вечно.       Воздух задрожал. Чишия не пошевилился. Его руки оставались неподвижными. – Прости меня, – Прошептал Арису.       Чишия опустил взгляд. Его пальцы потянулись к ящику журнального столика – тому самому, где лежали все письма. Все записки. Все слова, которые ни один из них никогда не произносил вслух.       Он не стал открывать. Пока нет. Но он задумался об этом. Арису, всë ещё сияя от радости, откинулся назад и продолжил болтать.       О том, как его чуть не отчислили за то, что он пробрался в музыкальный класс, чтобы написать песню, которую так и не закончил. О том, как он ненавидел математику, но любил, когда почерк Чишии превращал уравнения в поэзию. О том, каким дурацким был школьный обед и как он всегда менял свой тофу на жареную курицу Карубэ.       Обо всëм на свете.       Потому что именно так поступал Арису. Он говорил и говорил, освещал комнату, словно солнце, которое не собиралось садиться.       Даже сейчас.       Даже здесь. __       Сообщение пришло сразу после полуночи.       Чишия только что почистил зубы и босиком, в толстовке оверсайз с закатанными руками, побрëл обратно в гостиную. Его телефон завибрировал, лежа на диване. Карубэ: 23 Августа. Мы собираемся. Если можешь – приходи.       Чишия застыл, читая это. Уставился на сообщение. Арису замолчал.       Он как раз рассказывал о том, как Карубэ получил синяк под глазом, защищая сломанный геймбой Чоты, и смеялся – по-настоящему смеялся – но замолчал, как только на экране появилось это имя.       Чишия не пошевелился.       Арису склонил голову набок. – Ты в порядке?       Тишина. – Это Карубэ?       Чишия кивнул один раз. Такой кивок не заметил бы никто, кроме Арису.       Он вздохнул. – О, – Сказал Арису уже тише. – Двадцать третье.       У Чишии защипало в глазах.       Сначала он даже не заметил этого. Но оно было там, медленное и незнакомое – словно кто-то зажëг спичку у него в груди и ждал. В комнате не было слышно ничего, кроме тихого гудения холодильника и прерывистого дыхания.       Арису некоторое время молчал. Просто смотрел на него.       Затем тихо спросил: – Хочешь пойти спать?       Нет ответа. – Ты хочешь, чтобы я был рядом?       У Чишии перехватило дыхание. Но он повернул голову и увидел, что Арису уже встаëт с дивана, босой и ухмыляющийся, как будто он не умер много лет назад. – Ладно, тогда, – Сказал Арису. – Давай поговорим перед сном.       Чишия молча прошëл в спальню. Он выключил свет. Забрался под одеяло. Арису не стал сразу ложиться – он сел на краю кровати и смотрел на него, как на нечто священное. – Я часто об этом думаю, – Тихо сказал Арису в темноте. – Каково было бы... если бы я не умер.       Чишия повернулся на бок, в ту сторону, где, казалось, всегда ощущалось тепло Арису, даже когда его не должно было быть. – Думаю, я бы стал психотерапевтом, – Сказал Арису. – Или воспитателем в детском саду. Что-то такое мягкое.       Теперь он лежал рядом с Чишией поверх одеяла, закинув руки за голову и уставившись в потолок. – По выходным я бы просыпался поздно, – Продолжил он мечтательным тоном. – Готовил бы слишком много панкейков. Половина бы сгорала.       Чишия молча окинул взглядом стену за головой Арису. – И у нас был бы кот, – Добавил Арису с едва заметной улыбкой. – Очень злой. Такой, знаешь, очень осуждающий. Я бы назвал его Моти и он бы тебя, конечно, возненавидел. Потому что кошки не доверяют тихим людям.       Чишия едва слышно выдохнул. Почти раздражëнно. – Но ты бы делал вид, что тебе всë равно, – Сказал Арису, всë ещё улыбаясь. – Пока однажды он не сел на твои колени и ты застыл, потому что не был бы уверен, можно ли тебе двигаться.       Чишия посмотрел на него. Или на то место, где он был. – И я бы сделал фото, – Сказал Арису, и его глаза заблестели. – И ты бы сказал «удали», но я бы не стал. И мы бы спорили из-за этого неделями, пока я бы не распечатал, не вставил в рамку и не повесил в коридоре.       Тишмна накрыла комнату, словно простыня. – Я не многого хотел, – Прошептал Арису. – Просто расти вместе с людьми. Просто остаться.       Чишия закрыл глаза.       Кровать слегка сдвинулась. А затем голос Арису, уже более мягкий, зазвучал прямо у него над ухом: – Я бы сделал тебе чай, даже когда у тебя сильно трясутся руки, чтобы удержать кружку.       Ещё один вдох. – Я бы запомнил название твоего любимого яда, даже если бы ненавидел тебя за то, что ты говорил о смерти как о сказке на ночь.       Чишия открыл глаза. Скатилась одна слеза.       И Арису, который всегда его видел, протянул руку – не касаясь, но близко к нему. – Тебе не обязательно приходить, если слишком больно.       Но Чишия не ответил. Вместо этого он едва слышно прошептал: – ... В этом году ему бы исполнилось десять.       Арису моргнул. – Кому? – Моти.       В тишине раздался сдавленный смешок, и глаза Арису наполнились слезами, хотя он не мог плакать. – Да. Ему бы исполнилось.       Они полежали ещё немного. Молча.       И когда Чишия наконец уснул, Арису остался рядом с ним. Наблюдал. Смотрел и смотрел, словно если бы он наблюдал достаточно долго, то Чишия очнулся бы в другом мире.       В мире, где он жив. Где они оба.