taegi :: Our Story.

Усталость. Всё, что Тэхён чувствует — усталость. Не физическую. Не ту, что уходит после сна, и не ту, что лечится отдыхом — это изнуряющее, вязкое опустошение. Он устал быть правильным и быть тем, кем должен. Тем, кем его хотят видеть. Тем, кого, может быть, когда-то полюбили. Если полюбили вообще. Тэхён пытался быть тише, сдержаннее, спокойнее, проще. Он учился глотать эмоции, не потому что просили — потому что молчали, а тишина говорила громче любых просьб. Воистину, большой талант — не только слышать, но и принимать тишину другого человека. Не додумывать, не насильно вытаскивать слова, а быть рядом, не нарушая хрупкой границы молчания. Ради этого Тэхён перестал смеяться громко, перестал говорить, когда не был уверен, что это уместно, перестал вообще делать то, что характеризовало его как Ким Тэхёна. Он стал таким, каким его хотели видеть. Стёрся до прозрачности, чтобы не задеть, не потревожить, не быть слишком — стал тенью на фоне чужих ожиданий. Юнги не просил — просто ждал, молчал, а Тэхён додумывал. В этой тишине он слышал: «Успокойся», даже если слов не было. Слышал: «Не драматизируй», когда взгляд Юнги устало смотрел на его слёзы. Слышал: «Ты всё усложняешь», когда хотел быть услышанным. Он научился читать между тишиной, но перестал понимать себя. Он онемел не от боли, а от усталости. От того, что каждая попытка быть собой была неправильной. Юнги не любит конфликты, а Тэхён — те, что живут внутри него самого. Юнги хочет стабильности, а Тэхён — его. И ради этого Тэхён стирал себя по миллиметру, медленно, почти незаметно: сначала — чуть тише говорить, потом меньше спорить и стал чаще уступать, затем всё реже и реже быть собой. Первое время ему казалось, что это и есть любовь: жертвенность, адаптация, растворение. Сейчас ему думается, что это была гибель. Самая правильная позиция в жизни — быть собой, а не быть тем, кем тебя ожидают и хотят видеть. Действительно, на словах всегда всё просто: для этого нужна огромная сила, ведь всем проще, когда ты удобен. Когда ты поддаёшься, не споришь, не говоришь ничего против роли, которую тебе назначали и навязали. Похоже не на жизнь, а на спектакль выживания, где Тэхёну приходилось надевать лживую личину на себя, чтобы влиться в компанию Юнги. Юнги держался за него крепко и болезненно, однако не словами, не лаской, не объятиями, как это обычно делают, а ожиданиями, стандартами, холодом, своим молчанием, в котором Киму приходилось угадывать, что не так на этот раз или всё в порядке. Тэхён чувствовал, как Мин отдаляется, и чем больше он пытался удержать, тем больше терял себя. Он начинал с того, что хотел быть рядом — теперь заканчивает тем, что не хочет быть. Не стоит позволять людям влиять на свои действия, взгляды и жизнь. Необходимо быть собой, даже если осудят, объявят "неправильным", странным и эгоистичным. Особенно в близких отношениях, потому что именно те, кто, казалось бы, должен защищать тебя — часто первые, кто её разрушает. Семья, друзья, партнёр говорят, что делают это из "любви", из "заботы", но в действительности из-за страха того, что не способны тебя контролировать. Иногда нужно уйти, чтобы вспомнить, кто ты, и не позволять кому бы то ни было подавлять себя, свою волю. Это не эгоизм — это защита, и Тэхён понимает это только сейчас. Он в спешке собирает вещи: боится, что вновь может передумать и возложить новую надежду. Только сейчас замечает, как мало у него осталось: фотографии, где он уже давно не он, одежда, в которой чувствовал себя не собой, но которую хвалил Мин. Тэхён не помнит, каким он был до Юнги, но знает точно, каким хочет быть после. Юнги любил его, наверное. Если любил, то только удобную, умеренную, угасающую версию Ким Тэхёна. Однако тот снова хочет стать тем, кто чувствует, кто может кричать, плакать, любить в голос, а не в тишине. Он хочет быть настоящим — быть собой. Он оставляет записку, в которую вкладывает свои остатки, обломки и слова, на которые не хватило дыхания. Не для Юнги — для себя, чтобы помнить, по какой причине он ушёл. Юнги не любил, когда эмоции выплёскивались наружу. «Это некрасиво и жутко нервирует», — говорил он. Он предпочитал тишину — Тэхён научился говорить тихо, почти шёпотом, потом взглядом, потом молчать. «Я устал быть твоей тенью. Я хочу быть собой, даже если ты не любишь меня таким». Тэхён помнит, как всё начиналось: они были громкими, и тогда он смеялся по-настоящему. Юнги молчал и тогда, но в той тишине было Киму место. Мин говорил мало, но метко, и Тэхён цеплялся за каждое его слово, словно оно было огнём, а сам он, замёрзший насквозь, согревался от этого тепла. Юнги впервые поцеловал его, когда Тэхён учился играть на пианино. Тогда он подошёл сзади, положив ладони на плечо, и тихо сказал: — Не уезжай. Он остался. Наверное, с этого всё и началось. Юнги боялся быть один, а Тэхён боялся не быть с ним. В то же время Юнги строил стены, а Тэхён ломал их лбом. Юнги молчал, а Тэхён истолковывал. Когда Юнги не звонил, Тэхён думал, что тот занят. Когда Юнги злился, Тэхён винил себя. Когда Юнги смотрел с холодом и равнодушием, Тэхён гасил огонь внутри, чтобы не обжечь его. Он так старался быть удобным и нужным, что стал невидимым и незаметным. Юнги никогда не говорил «люблю», он говорил: «Не глупи», когда Ким говорил, что боится его потерять. Усмехался: «Ты преувеличиваешь», когда Тэхён молчал в слезах. Говорил: «Хватит», когда Ким хотел остаться в его объятиях чуть дольше обычного. Он никогда не кричал, никогда не унижал и никогда не переступал черту — просто не был, а Ким стал никем. Ты можешь быть хорошим человеком, но плохим в глазах других тебя делает то, что ты пытаешься защитить и отстоять себя. Предать себя — тихая форма саморазрушения. Иногда, теряя человека, ты находишь себя. А иногда теряешь и того, и другого, и только потом через боль учишься не отдавать себя в чужие руки. Тэхён всё ещё помнит, как они писали песню вместе: Юнги — на гитаре, а сам Ким наигрывал мелодию, что только-только зародилась в его голове. Юнги слушал и кивал, как-то сказал: — В этом есть что-то живое. Тэхён дышал этим. Сейчас он вслушивается в тишину: она звучит как прощание, сказанное ещё задолго до конца. Юнги давил ожиданиями, даже не осознавая этого. Тэхён должен был быть тихим, но вдохновляющим, мягким, но несгибаемым, близким, но не навязчивым. Каждый раз внутри что-то умирало по кусочкам, когда хвалили не его, а его способность “держать себя в руках”. Тэхён выучил его любовь, как сложную песню, без припева и аккордов, но забыл, как звучит сам. Сегодня он уезжает. Он не хочет делать сцену, не хочет криков, ведь Юнги всё равно бы не крикнул в ответ и даже не сказал ничего — просто отвернулся, а это больнее любых слов. «Я не злюсь — просто устал. Я не виню тебя, а только себя. Ты любил, как умел, а я забывал, как дышать. Я хочу быть собой». Тэхён не знает, прочтёт ли Юнги её, не знает, поймёт ли он. Если поймёт — пусть не звонит и не ищет. Молчание — это целый язык и форма доверия, если умеешь быть в ней, а не разрушать тревогой. Настоящее принятие начинается там, где пытаешься почувствовать другого внутри его контекста, и там, где ничего не требуется, чтобы тебя понимали. Мыслить вне себя сложно. Смотреть на себя глазами другого, особенно близкого, почти невозможно. Однако именно через переход из "Я" в "Ты" и обратно — мы находим себя по-настоящему. К сожалению, Тэхён и Юнги не научились ни слушать, ни молчать. Кто-то хотел быть услышанным, а кто-то не слышал даже себя. Они требовали откровенности, но не дали возможности для неё. Тэхён хочет забыть, как звучит тишина Юнги.