The Forbidden Lily theorem

После разговора в кафе «Корень» прошло две недели. Две недели, которые Юнги прожил как под увеличительным стеклом — каждое движение, каждое слово, каждый взгляд имели вес, которого раньше никогда не было. Он чувствовал себя первокурсником, который впервые взял в руки учебник по высшей математике: ничего не понятно, страшно, но отступать нельзя, потому что кто-то смотрит на тебя с надеждой. Чонгук смотрел. Он вернулся на лекции — на первый ряд, на своё привычное место. Но теперь между ними было не три метра, а целая пропасть невысказанных обещаний и свежих шрамов. Чонгук не писал записок. Не задерживался после пар. Не задавал вопросов, которые могли бы их сблизить. Он просто был — как маяк, который горит ровно, не мигая, показывая путь, но не приближаясь. Юнги понимал: это испытание. Чонгук сказал — «догоняй сам». И теперь он должен был сделать первый шаг. Не ответным сообщением, не взглядом через аудиторию. Настоящим шагом. Он боялся. Но боялся теперь иначе — не того, что потеряет контроль, а того, что так и не решится. — Ты выглядишь как человек, который решает уравнение с сотней неизвестных, — заметила Соён в пятницу, когда они вместе обедали в университетской столовой. — Что случилось? Юнги поднял на неё глаза. Хан Соён была умной женщиной — слишком умной, чтобы поверить в «ничего страшного». И достаточно близкой, чтобы не врать. — Я влюблён, — сказал он. Соён поперхнулась кофе. — Прости, что? Ты? Мин Юнги? Человек-лёд? — Перестань, — Юнги поморщился. — Я не лёд. — Ты был льдом все пять лет, что я тебя знаю, — Соён отставила чашку, подалась вперёд. — И вдруг ты влюблён? В кого? Когда? Почему я ничего не знаю? — Потому что я сам узнал недавно, — Юнги отодвинул тарелку с недоеденным салатом. Аппетита не было. — И потому что это... сложно. — Сложно — это когда интеграл не берётся, — Соён усмехнулась. — А в любви всё просто: либо любишь, либо нет. Что тут сложного? Юнги посмотрел на неё долгим взглядом. Соён была хорошим человеком. Добрым. Надёжным. С ней можно было поговорить о работе, о науке, о жизни. Но она не знала Чонгука. Не знала, каково это — смотреть в чёрные глаза, в которых утонуло всё тепло мира, и понимать, что ты готов утонуть вместе с ним. — Он мой студент, — сказал Юнги тихо. — И он младше меня на двенадцать лет. Соён замолчала. На её лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, беспокойство, понимание. — Ох, Юнги, — сказала она. — Это действительно сложно. — Я знаю. — И что ты собираешься делать? — Пытаться, — он пожал плечами. — Не знаю, получится ли. Но я обещал ему попробовать. Соён смотрела на него — на этого человека, который всегда казался ей высеченным из гранита, а теперь сидел перед ней с лицом растерянного мальчишки. — Ты правда его любишь? — спросила она. — Да, — ответил Юнги без колебаний. Впервые в жизни он сказал это вслух, и слова не обожгли язык. Наоборот — стало легче. — Люблю. До смерти. До потери пульса. До того, что не могу дышать, когда он рядом. Соён молчала несколько секунд. Потом улыбнулась — той тёплой, материнской улыбкой, которая всегда появлялась у неё в трудные минуты. — Тогда иди, — сказала она. — Не сиди здесь. Иди и делай то, что должен. А я прикрою, если что. Юнги посмотрел на неё с благодарностью. — Ты не будешь меня отговаривать? — А смысл? — Соён развела руками. — Я вижу тебя впервые таким живым. Если этот мальчишка — причина, то я буду только за. Но будь осторожен. И не дай ему сломать тебя. — Он скорее соберёт меня заново, — тихо сказал Юнги. Он встал, собрал поднос и направился к выходу. На пороге обернулся. — Спасибо, Соён. — Иди уже, — махнула она рукой. — А то передумаю и начну отговаривать. Юнги улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему — и вышел из столовой.

***

В понедельник Юнги пришёл на лекцию не с пустыми руками. Между стопкой бумаг и старым журналом лежала маленькая книга в кожаном переплёте — «Афоризмы о любви и математике». Странное издание, которое он нашёл в букинистическом магазине на прошлой неделе. На титульном листе кто-то когда-то написал карандашом: «Любовь — это единственная теорема, которую нельзя доказать, но можно почувствовать». Он положил книгу на парту Чонгука, когда тот вышел в туалет перед началом лекции. Ни записки. Ни объяснений. Просто книга. Чонгук вернулся, сел, увидел. Не обернулся. Не спросил. Просто открыл первую страницу и начал читать. Юнги стоял у доски, делая вид, что пишет формулы, и украдкой наблюдал за ним. Как пальцы Чонгука — татуированные, с надписью «не бойся» — переворачивали страницы. Как его лицо менялось — от удивления к задумчивости, от задумчивости к чему-то мягкому, почти нежному. «Он понял, — подумал Юнги. — Он знает, что это от меня». В конце лекции Чонгук подошёл к столу — не спеша, без вызова, просто. — Спасибо за книгу, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Она интересная. — Я подумал, что вам может понравиться, — ответил Юнги так же тихо. — Мне понравилась одна цитата, — Чонгук открыл книгу на заложенной странице. — «Математика учит нас, что даже самые сложные уравнения имеют решение. Нужно только найти правильный подход». Он поднял глаза на Юнги. В его взгляде не было прежней колючей требовательности — только осторожная надежда. — Вы нашли подход? — спросил он. — Пытаюсь, — честно ответил Юнги. — У меня не очень получается. — Но вы пытаетесь, — Чонгук кивнул. — Это уже много. Он забрал книгу, спрятал в рюкзак и вышел. Юнги смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, почти болезненное. «Один шаг, — подумал он. — Я сделал один шаг. Теперь нужно сделать второй».

***

В среду Юнги остался после работы в кабинете допоздна. Не потому, что было много дел. Просто он не хотел возвращаться в пустую квартиру, где его ждали только книги и тишина. Он сидел за столом, перебирал бумаги, не видя ни одной строчки. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Юнги, думая, что это уборщица. Дверь открылась, и на пороге появился Чонгук. В чёрной футболке, с мокрыми волосами — видимо, попал под дождь. Капли стекали по лицу, собирались на подбородке, падали на татуированную ключицу. — Профессор, — сказал он. — Я знаю, что поздно. Но мне нужно с вами поговорить. Юнги отложил бумаги. Сердце забилось быстрее. — Заходи, — сказал он. — Закрой дверь. Чонгук вошёл, закрыл дверь. Прислонился к косяку — как в первый раз, когда они встретились в аудитории 307. Та же поза. Те же чёрные глаза. Только теперь между ними не было трёх метров и сотни барьеров. — Я читал вашу книгу, — сказал Чонгук. — Всю. От корки до корки. — И как? — И я понял одну вещь, — он оторвался от косяка, подошёл ближе. — Вы боитесь не того, что я вас отвергну. Вы боитесь, что не сможете быть тем, кем я вас вижу. Юнги сжал подлокотники кресла. — Может быть, — сказал он. — Я не жду от вас идеальности, — Чонгук сел на стул для студентов — напротив, в метре. — Я жду честности. Если вам страшно — скажите. Если вы злы — скажите. Если вы хотите меня поцеловать — скажите. Не молчите. Молчание убивает. Юнги смотрел на него. На мокрые волосы, прилипшие ко лбу. На татуировки, виднеющиеся из-под ворота. На родинку под нижней губой. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он. Голос дрогнул, но не сорвался. Чонгук замер. Его глаза расширились — в них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё. — Тогда почему не делаешь? — спросил он тихо. — Потому что боюсь, — ответил Юнги. — Боюсь, что если сделаю это, то уже не смогу остановиться. Боюсь, что переступлю черту, за которой не будет возврата. Боюсь, что ты проснёшься завтра и поймёшь, что ошибся. Что я не тот, кто тебе нужен. Чонгук встал. Подошёл вплотную. Опустился на корточки перед креслом Юнги — как тогда, в кабинете. Посмотрел снизу вверх. — Слушай меня внимательно, — сказал он. — Я не ошибаюсь. Я никогда не ошибался в людях, которых любил. Потому что я вообще никого не любил до тебя. Ты — первый. Ты — единственный. И если ты сейчас меня не поцелуешь, я сам тебя поцелую. И мне плевать на последствия. Юнги смотрел в его чёрные глаза — такие близкие, такие глубокие, такие живые. Потянулся рукой, коснулся лица Чонгука — влажного от дождя, холодного. Большим пальцем провёл по скуле, по родинке под губой, по краю губ. — Ты дрожишь, — прошептал Чонгук. — Я всегда дрожу, когда ты рядом, — ответил Юнги. Он наклонился. Поцелуй был не таким, как в фильмах. Не страстным, не идеальным. Он был робким, неуклюжим, почти детским — губы Юнги дрожали, и Чонгук чувствовал эту дрожь, и она была прекраснее любых идеальных поцелуев. Это был поцелуй человека, который учится любить. Человека, который боится, но идёт вперёд. Человека, который наконец перестал врать себе. Когда они отстранились, Чонгук улыбался — впервые так широко, так открыто, так по-настоящему. — Ну вот, — сказал он. — А ты боялся. — Я всё ещё боюсь, — признался Юнги. — Но теперь я боюсь не того, что ты уйдёшь. Я боюсь, что не смогу дать тебе всего, что ты заслуживаешь. — Ты уже даёшь, — Чонгук взял его руки в свои — татуированные пальцы переплелись с тонкими пальцами профессора. — Ты даёшь мне себя. Это больше, чем я просил. Они сидели в маленьком кабинете, держась за руки, и слушали, как за окном шумит дождь. И в этой тишине было больше смысла, чем в тысяче слов.

***

Чонгук не пошёл домой в ту ночь. Они сидели в кабинете до полуночи — говорили, молчали, снова говорили. Юнги рассказал о своей жизни — о родителях, которые умерли, когда он был студентом, о математике, которая стала его убежищем, о годах одиночества, которые он называл «свободой». Чонгук слушал. Не перебивал. Не давал советов. Просто был рядом — теплом, тишиной, присутствием. — Ты первый, кому я это рассказал, — сказал Юнги под утро, когда небо за окном начало сереть. — Я первый, кто спросил? — уточнил Чонгук. — Наверное, — Юнги задумался. — Или просто первый, кто не побоялся услышать ответ. Чонгук усмехнулся. — Люди обычно боятся не ответов, а вопросов. Вопросы заставляют думать. А думать больно. — Ты философ, а не филолог, — заметил Юнги. — Я просто тот, кто много страдал, — тихо ответил Чонгук. — Страдание — лучший учитель. Оно не даёт врать себе. Они замолчали. Дождь за окном кончился, и первые лучи солнца пробились сквозь тучи. — Мне пора, — сказал Чонгук, вставая. — У меня первая пара. — У меня тоже, — Юнги тоже встал. — Но я профессор, могу опоздать. — Не надо, — Чонгук покачал головой. — Не стоит рисковать. Ещё увидят, что мы вместе выходим из кабинета в шесть утра — пойдут слухи. Юнги кивнул. Чонгук был прав — осторожность всё ещё была нужна. Но внутри Юнги уже жило другое чувство — не страх, а твёрдая уверенность: они справятся. Вместе. Чонгук направился к двери, но на пороге обернулся. — Сегодня на лекции, — сказал он. — Не смотри на меня как на студента. Смотри как на того, кто тебя поцеловал. Он улыбнулся и вышел. Юнги остался стоять посреди кабинета, касаясь пальцами губ, которые всё ещё хранили тепло чужого поцелуя. «Смотри как на того, кто тебя поцеловал», — повторил он мысленно. И понял, что теперь не сможет смотреть иначе.

***

Но счастье — вещь хрупкая. Особенно когда его строишь на руинах старых страхов. Через несколько дней после того поцелуя Юнги заметил, что Чонгук стал... другим. Более замкнутым. Более отстранённым. Он всё так же приходил на лекции, сидел на первом ряду, но в его глазах появилась тень — та самая, которая была в начале, когда они только встретились. Юнги не понимал, что произошло. Он перебирал в голове их разговоры, искал причину, но не находил. В пятницу, после лекции, он задержал Чонгука. — Ты какой-то не такой, — сказал он прямо. — Что случилось? Чонгук стоял у двери, сжимая лямку рюкзака. Его лицо было напряжённым, как струна. — Ничего, — сказал он. — Не ври мне, — Юнги подошёл ближе. — Я вижу. Ты избегаешь меня. Почему? Чонгук молчал. Потом резко выдохнул — как будто выпустил воздух, который держал в лёгких целую вечность. — Я боюсь, — сказал он. — Чего? — Тебя, — Чонгук поднял глаза. В них стояла боль. — Я боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что ты проснёшься однажды и поймёшь, что я тебе не нужен. Что я просто... ошибка. Как все остальные в твоей жизни. Юнги почувствовал, как сердце сжалось. — Ты не ошибка, — сказал он. — Ты единственное правильное, что со мной случилось. — А если я тебя подведу? — Чонгук шагнул ближе, в его голосе слышалась мольба. — Если я сделаю что-то не так? Если я окажусь слишком сложным, слишком тяжёлым, слишком... всем этим? — он обвёл руками себя — татуировки, пирсинг, чёрную одежду. Юнги взял его лицо в ладони. Посмотрел прямо в глаза. — Слушай меня, — сказал он твёрдо. — Я не выбирал тебя за татуировки или характер. Я выбрал тебя за то, что ты — единственный, кто увидел во мне человека. Не профессора. Не математика. Не ледяную глыбу. Человека. И я не собираюсь отказываться от этого только потому, что тебе страшно. Чонгук сглотнул. Его глаза блестели — слёзы стояли на грани, но не падали. — А если ты уйдёшь? — прошептал он. — Если поймёшь, что я слишком сломанный, чтобы меня любить? — Ты не сломанный, — Юнги провёл большими пальцами по его скулам, стирая несуществующие слёзы. — Ты просто другой. И я люблю тебя таким. Со всеми трещинами, шрамами, татуировками. Чонгук закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее. — Скажи это ещё раз, — попросил он. — Я люблю тебя, — повторил Юнги. — Люблю. Люблю. Люблю. Чонгук открыл глаза. В них больше не было боли — только свет. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — До чёртиков. До потери пульса. До того, что готов разбиться, лишь бы ты был рядом. Они стояли в пустом коридоре — профессор и студент, мужчина и мужчина, два человека, которые нашли друг друга вопреки всему. И в этот момент не было ни возрастов, ни правил, ни страхов. Был только поцелуй — второй, более уверенный, более глубокий, более настоящий. Когда они отстранились, Чонгук улыбался — той самой улыбкой, которая появлялась только рядом с Юнги. — Знаешь, — сказал он. — Я думал, что любовь — это боль. Оказывается, любовь — это когда боль уходит. — Любовь — это когда боль становится неважной, — поправил Юнги. — Потому что рядом есть тот, ради кого стоит терпеть. Они вышли из университета вместе, не прячась. Не афишируя, но и не скрываясь. Им было всё равно, кто смотрит. Потому что они нашли друг друга. А всё остальное — просто математика.

***

В воскресенье Чонгук пригласил Юнги к себе. — Познакомлю тебя с Чимином, — сказал он. — И с остальными. Если ты готов. Юнги колебался. Встреча с друзьями Чонгука означала шаг вперёд — серьёзный, почти окончательный. Это был не тайный поцелуй в кабинете и не украденный взгляд на лекции. Это было — «я представляю тебя своим близким». — Готов, — сказал он. Квартира Чонгука оказалась совсем не такой, как он представлял. Тёплой, уютной, с мягкими пледами на диване, с растениями на подоконниках, с фотографиями на стенах. И пахло здесь не табаком и мятой, как от Чонгука, а корицей и яблоками — кто-то пёк пирог. Чимин встретил его настороженно, но вежливо. Тэхён — с открытым любопытством. Хосок, Намджун и Сокджин — с дружелюбным интересом. — Это профессор Мин, — представил Чонгук, сжимая руку Юнги. — Мой... — он запнулся, подбирая слово. — Друг, — закончил за него Юнги. — Пока просто друг. Чимин выгнул бровь, но промолчал. Вечер прошёл в разговорах. Юнги чувствовал себя неловко — он не привык к таким компаниям, к смеху, к шуткам, к тому, что кто-то наливает ему чай и спрашивает, как прошёл день. Но Чонгук был рядом — сжимал его руку под столом, улыбался ему через всю комнату, и от этого становилось легче. — Вы ему нравитесь, — сказал Чимин, когда они с Юнги вышли на балкон подышать. — Очень. Я не видел его таким счастливым уже... никогда, наверное. — Я тоже счастлив, — признался Юнги. — Хотя боюсь. — Чего? — Всего, — честно ответил Юнги. — Что кто-то узнает. Что его отчислят. Что меня уволят. Что мы не выдержим. Чимин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Знаете, что я скажу как будущий психолог? — спросил он. — Страх — это нормально. Но если вы будете жить в страхе, вы упустите то, ради чего стоит жить. Чонгук — он того стоит. Поверьте мне. Я знаю его лучше, чем кто-либо. Юнги кивнул. Посмотрел на звёзды — редкие, бледные, но всё же видимые сквозь городскую подсветку. — Я не подведу его, — сказал он. — Знаю, — Чимин улыбнулся. — Потому что он не выбрал бы того, кто подведёт. Они вернулись в комнату, где Чонгук сидел на диване в обнимку с Тэхёном и хохотал над какой-то шуткой. Увидев Юнги, он помахал рукой — свободной, незанятой — и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Юнги перехватывало дыхание. «Он мой, — подумал Юнги. — И я его. И это самое важное».

***

Ночью, когда все разошлись, Чонгук и Юнги остались одни в маленькой квартире. Чимин ушёл к Тэхёну — с хитрой улыбкой и пожеланием «не скучать». Они сидели на диване, пили вино — красное, полусладкое, которое Чонгук купил специально. Юнги не пил обычно — мешало ясности мыслей. Но сегодня позволил. — Знаешь, — сказал Чонгук, глядя на огонь свечи, которую зажёг на столе. — Я думал, что никогда не встречу того, кто примет меня таким. — Почему? — Потому что я слишком сложный, — Чонгук провёл рукой по своим татуировкам — чёрным линиям, обвивающим руки. — Слишком много шрамов. Слишком много боли. Люди не хотят возиться с тем, кто сломан. — Ты не сломан, — снова сказал Юнги. — Ты собран заново. Из других кусочков. Но это не делает тебя хуже. Чонгук повернулся к нему. В глазах отражался огонь свечи — два маленьких пламени в чёрной глубине. — А ты? — спросил он. — Ты собран заново? — Я никогда не был собран, — усмехнулся Юнги. — Я просто притворялся, что мне не нужны кусочки. Чонгук взял его за руку. Переплёл пальцы — свои, татуированные, с чужими, чистыми, тонкими. — Теперь нужны? — спросил он. — Теперь да, — ответил Юнги. — Теперь я хочу быть собранным. Тобой. Для тебя. Они поцеловались — в третий раз. Медленно, глубоко, без спешки. И в этом поцелуе было всё: страх и надежда, боль и исцеление, прошлое и будущее. Когда они отстранились, Чонгук прошептал: — Ты боишься? — Да, — ответил Юнги. — Но теперь я боюсь не того, что потеряю тебя. Я боюсь, что не смогу дать тебе всего, что ты заслуживаешь. — Ты уже даёшь, — Чонгук коснулся его губ пальцем. — Ты даёшь мне любовь. А больше ничего не нужно. Они сидели на диване до утра — говорили, молчали, снова говорили. И в этих разговорах рождалось то, что нельзя назвать словами — доверие. Медленное, хрупкое, но настоящее.

***

Солнце вставало над городом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Чонгук стоял у окна, держа в руках чашку кофе, и смотрел на просыпающиеся улицы. Юнги подошёл сзади, обнял за талию, положил подбородок на плечо. — Ты не спишь, — сказал он. — Не могу, — ответил Чонгук. — Слишком много мыслей. — О чём? — О тебе, — Чонгук повернул голову, коснулся носом щеки Юнги. — О нас. О том, что будет дальше. — А что будет дальше? — спросил Юнги. — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Но знаю, что я не хочу просыпаться без тебя. Юнги закрыл глаза. Вдохнул запах Чонгука — табак, мята, сладкие цветы. Лилии. — Тогда не просыпайся, — прошептал он. — Оставайся. Навсегда. Чонгук усмехнулся — той самой усмешкой, которая когда-то была колючей, а теперь стала тёплой. — Ты это серьёзно? — спросил он. — Я никогда не был серьёзнее, — ответил Юнги. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. И я хочу быть с тобой. Не тайно. Не по ночам. А всегда. Каждый день. Каждую минуту. Если ты, конечно, согласен. Чонгук поставил чашку на подоконник, развернулся в кольце рук Юнги, посмотрел ему в глаза. — Ты спрашиваешь? — он поднял бровь. — Мин Юнги, профессор высшей математики, который боится собственной тени, предлагает мне быть вместе всегда? — Был таким, — поправил Юнги. — Теперь я другой. Благодаря тебе. Чонгук поцеловал его — крепко, уверенно, с привкусом кофе и утренней свежести. — Да, — сказал он, отстраняясь. — Да, я согласен. Навсегда. Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели, как солнце поднимается над городом, заливая всё вокруг золотым светом. И в этом свете не было места страху. Была только любовь. Та самая, которую нельзя измерить интегралом, нельзя доказать теоремой, нельзя выразить формулой. Та, которая просто есть. И которой достаточно.

***

В викторианском языке цветов лилии дарили тем, кого нельзя было любить. Они говорили: «Моё чувство — грех, но оно чище молитвы». Мин Юнги подарил лилию Чонгуку. А потом Чонгук подарил лилию Юнги. А потом они перестали считать, кто кому и сколько подарил, потому что любовь не измеряется цветами. Она измеряется сердцем. А их сердца бились в унисон.

***

Это случилось в пятницу, на дне рождения Чимина. Небольшой ресторан в центре города, тёплый свет свечей, запах жареного мяса и дружеский смех. Чонгук пришёл с Юнги — впервые они появлялись вместе на публичном мероприятии, пусть и в кругу самых близких. Чимин, Тэхён, Хосок, Намджун, Сокджин — все знали об их отношениях и принимали их без осуждения. Юнги чувствовал себя неловко. Он не привык к шумным компаниям, к тостам, к играм, в которые играли эти молодые люди. Но Чонгук держал его за руку под столом, и это помогало. — Расслабься, — шепнул Чонгук ему на ухо. — Они тебя не съедят. — Я не боюсь, — ответил Юнги. — Я просто... не умею так. — Научишься, — Чонгук улыбнулся. — Я рядом. Всё шло хорошо, пока не появилась ОНА. Девушка подошла к их столику ближе к полуночи — высокая, стройная, с длинными чёрными волосами и яркой улыбкой. Её звали Кан Миён, она училась на одном курсе с Чимином и, как выяснилось, давно положила глаз на Чонгука. — Чонгук-а! — воскликнула она, игнорируя остальных. — Я тебя везде ищу! Ты обещал принести мне ту книгу по поэзии серебряного века, помнишь? Чонгук на секунду растерялся. Потом кивнул: — Да, точно. Забыл. Извини, Миён. Принесу в понедельник. — Ой, да ладно, — она кокетливо повела плечом. — Может, встретимся завтра? Я угощу тебя кофе. В знак примирения за то, что ты забыл. Юнги почувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Холодный пот выступил на спине. Он сжал вилку так, что та согнулась. Чонгук заметил. Он всегда замечал. — Я занят завтра, — сказал он Миён ровным голосом. — И вообще, если хочешь книгу, я оставлю её на кафедре. Договорились? Миён не поняла намёка — или не захотела понимать. Она наклонилась ближе, положила руку на плечо Чонгука. — Ну что ты такой серьёзный? Я просто хочу провести с тобой время. Ты всегда такой одинокий, такой загадочный... Мне это нравится. Чонгук мягко, но твёрдо убрал её руку. — Миён, ты хорошая девушка, но я не одинок. И не загадочный. Просто занятой. Извини. Она обиженно поджала губы, но отошла. Однако взгляд, который она бросила на Чонгука, был красноречивее любых слов — она не собиралась сдаваться. Юнги молчал всю дорогу домой.

***

Они зашли в квартиру Чонгука. Чимин остался у Тэхёна, так что они были одни. Чонгук снял куртку, повесил на вешалку. Повернулся к Юнги. — Ты злишься, — сказал он. — Нет, — ответил Юнги, но голос был ледяным. — Ты злишься, — повторил Чонгук. — Я вижу. Из-за Миён? Юнги прошёл в комнату, сел на диван. Не глядя на Чонгука. — Она положила руку тебе на плечо, — сказал он глухо. — Она смотрела на тебя так, будто ты — кусок мяса. — Я её отодвинул, — напомнил Чонгук, садясь рядом. — Ты мог отодвинуть резче, — Юнги поднял голову. В его глазах горел огонь — не гнев, нет. Что-то более глубокое, более тёмное. — Ты мог сказать ей, что у тебя есть кто-то. — Я не могу сказать ей, что у меня есть ты, — тихо сказал Чонгук. — Ты сам знаешь. Пока что это опасно. — Значит, ты будешь позволять каждой девушке вешаться на тебя? — Юнги встал, прошёлся по комнате. — Будешь улыбаться им, говорить «ты хорошая», давать надежду? Чонгук тоже встал. Подошёл к Юнги, встал напротив. — Я не даю никому надежды, — сказал он. — Я ясно дал понять, что не заинтересован. — Ты сказал «я занят». Это не то же самое, что «у меня есть парень». — А что я должен был сказать? При всех? При твоей коллеге, которая сидела за соседним столиком? — голос Чонгука повысился. — Ты хочешь, чтобы нас раскрыли? Чтобы тебя уволили? Чтобы меня отчислили? Юнги замолчал. Он знал, что Чонгук прав. Но знание не унимало боль. — Я не хочу тебя делить, — сказал он тихо. — Ни с кем. Ни с друзьями, ни с девушками, ни с кем. — Ты не делишь, — Чонгук взял его за руку. — Я твой. Только твой. Но я не могу запереться в башне и ни с кем не общаться. Это не жизнь. — А что такое жизнь? — спросил Юнги, глядя ему в глаза. — Жизнь — это когда я смотрю, как какая-то девушка трогает тебя, и ничего не могу сделать, потому что боюсь потерять работу? Чонгук вздохнул. Притянул Юнги к себе, обнял. — Жизнь — это когда мы вместе, несмотря на всё, — сказал он в макушку. — Когда мы учимся доверять друг другу. Когда мы не позволяем страху разрушить то, что строим. Юнги уткнулся лицом в плечо Чонгука. Тёплое, надёжное, пахнущее мятой и домом. — Я боюсь, — признался он. — Я боюсь, что однажды ты устанешь от трудностей. От того, что мы не можем быть вместе открыто. От того, что я старше и сложнее. И ты выберешь кого-то, с кем легче. С кем можно просто... быть. Чонгук отстранился, посмотрел в глаза. — Послушай меня, — сказал он твёрдо. — Я не выбираю лёгкие пути. Я вообще не выбираю пути, которые кто-то прокладывает за меня. Я выбираю тебя. Не потому, что легко. А потому, что ты — единственный, ради кого я готов терпеть трудности. Ради кого я готов ждать. Ради кого я готов бороться. Юнги смотрел на него — на чёрные глаза, на родинку под губой, на татуированные пальцы, которые сжимали его руки. — Я люблю тебя, — сказал Юнги. — До безумия. До того, что готов убить каждого, кто посмотрит на тебя не так. Чонгук усмехнулся — мягко, тепло. — Не надо никого убивать, — сказал он. — Просто будь со мной. И всё. Они поцеловались — долго, глубоко, как будто хотели выпить друг друга до дна. И в этом поцелуе растворилась ревность. Растворились страхи. Остались только они двое — и любовь, которая была сильнее любого яда.

***

В понедельник Чонгук забыл книгу. Нарочно. Он решил, что если принесёт её на кафедру, как обещал, Миён всё равно найдёт способ заговорить с ним. Лучше было отдать книгу лично, но при свидетелях. И чтобы Юнги видел. Он попросил Юнги подождать его в коридоре у аудитории, а сам зашёл к Миён после её пары. — Миён, — сказал он, протягивая книгу. — Держи. Извини за задержку. Она взяла книгу, но не убрала в сумку. Посмотрела на Чонгука долгим, изучающим взглядом. — Ты странный в последнее время, — сказала она. — Как будто... не здесь. — Я здесь, — ответил Чонгук. — Просто много дел. — Или кто-то, — она прищурилась. — У тебя кто-то есть? Чонгук промолчал. Не подтвердил, не опроверг. — Это из-за того профессора? — спросила Миён. — Я видела, как вы смотрите друг на друга на днях рождения Чимина. Чонгук почувствовал, как кровь отхлынула от лица. — Не говори глупостей, — сказал он ровно. — Он мой преподаватель. — И поэтому ты смотришь на него так, будто он — весь мир? — Миён покачала головой. — Чонгук, я не слепая. И не буду тебя шантажировать, если ты этого боишься. Я просто... хочу понять. Почему он? Почему не я? Чонгук посмотрел на неё. В её глазах не было злости — только обида и любопытство. — Потому что с ним я чувствую себя живым, — сказал он честно. — Потому что он видит меня настоящего. Потому что он — единственный, кто не испугался моих шрамов. И потому что я люблю его. Сильнее, чем кого-либо. Миён молчала. Потом вздохнула. — Удачи вам, — сказала она. — Вы оба будете нуждаться в удаче. Мир не прощает таких, как вы. Она ушла, оставив Чонгука стоять в пустом коридоре с книгой в руках — он так и не отдал её.

***

Юнги ждал его у выхода. Видел, как Миён вышла, как Чонгук остался один. — Что она сказала? — спросил Юнги, когда Чонгук подошёл. — Сказала, что мы нуждаемся в удаче, — ответил Чонгук. — Что мир не прощает таких, как мы. Юнги помрачнел. — Она права, — сказал он. — Мир жесток. — А мы? — Чонгук взял его за руку — здесь, на виду, не прячась. — Мы будем жестокими в ответ? Юнги посмотрел на их переплетённые пальцы. На татуировку «не бойся» и на свою чистую, не тронутую чернилами кожу. — Нет, — сказал он. — Мы будем сильными. Они вышли из университета вместе, под осенним дождём, не раскрывая зонта. Им было всё равно. Потому что любовь не боится дождя. Она боится только одного — чтобы её предали. А они не предадут. Ни друг друга, ни себя.

***

В викторианском языке цветов лилии дарили тем, кого нельзя было любить. Они говорили: «Моё чувство — грех, но оно чище молитвы». Мин Юнги подарил лилию Чонгуку. А Чонгук подарил ему доверие — хрупкое, как лепесток, но такое же белое и чистое. Ревность не убила их. Она сделала их сильнее. Потому что настоящая любовь — это не отсутствие страха. Это умение бояться, но идти вперёд. Они шли. Вместе. Навстречу миру, который был не готов их принять. Но им было всё равно. У них были лилии.