The Forbidden Lily theorem

После разговора с Миён прошла неделя. Неделя, в течение которой Юнги стал другим. Он не отходил от Чонгука. На лекциях — взглядами, полными собственнической гордости. В коридорах — случайными прикосновениями, которые были слишком долгими, чтобы быть случайными. По вечерам — жадными поцелуями в кабинете, от которых у Чонгука подкашивались колени. Чонгук чувствовал эту перемену. Юнги, который всегда был сдержанным, почти холодным, теперь горел. Каждый раз, когда Миён проходила мимо, Юнги сжимал руку Чонгука так сильно, что та белела. Каждый раз, когда кто-то из студентов — парень или девушка — слишком долго смотрел на Чонгука, Юнги находил способ встать между ними. — Ты ведёшь себя как собственник, — заметил Чонгук в пятницу вечером, когда они сидели в машине Юнги на парковке университета. — Я собственник, — ответил Юнги, не глядя на него. Пальцы сжимали руль. — И я устал это скрывать. Чонгук повернулся к нему. В полумраке салона лицо Юнги казалось вырезанным из мрамора — напряжённые скулы, сжатые губы, глаза, в которых горел странный огонь. — Что с тобой происходит? — спросил Чонгук тихо. Юнги резко выдохнул. Ударил ладонями по рулю — не сильно, но достаточно, чтобы Чонгук вздрогнул. — Я схожу с ума, — сказал Юнги. — Каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя, я хочу закричать: «Он мой! Отойдите!» Каждый раз, когда ты улыбаешься кому-то ещё, я чувствую, как внутри меня что-то разрывается. Я не знал, что такое ревность. Я думал, это глупость, придуманная поэтами. Но теперь я знаю — это яд. Который убивает меня медленно, по капле. Чонгук молчал. В груди разливалось тепло — странное, почти болезненное. Ему не нравилось, что Юнги страдает. Но он не мог отрицать, что эта ревность, этот огонь в глазах профессора заставляли его сердце биться быстрее. — Ты хочешь, чтобы я перестал улыбаться другим? — спросил Чонгук. — Я хочу, чтобы ты улыбался только мне, — Юнги повернул голову. В его глазах была мольба, смешанная с чем-то более тёмным, более первобытным. — Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Дышал только мной. Был только моим. Чонгук усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую Юнги полюбил с первого дня. — Я и так твой, — сказал он. — Весь. С головы до ног. Со всеми татуировками и шрамами. — Докажи, — прошептал Юнги. Чонгук наклонился. Поцелуй был жёстким, почти грубым — Юнги вцепился в его волосы, притянул ближе, впустил язык без спроса. Чонгук застонал в его рот — от неожиданности, от удовольствия, от того, что Юнги никогда не был таким напористым. — Поехали ко мне, — выдохнул Чонгук, отрываясь от его губ. — Сейчас. Или я сделаю это прямо здесь, и нас увидят. Юнги завёл машину, не говоря ни слова.

***

Квартира встретила их тишиной — Чимин был на ночной смене в кафе. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на полу полосы золотого и серого. Юнги вошёл первым, остановился посреди комнаты. Его плечи были напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Чонгук закрыл дверь на замок. Подошёл сзади, обнял, прижался грудью к спине. — Ты дрожишь, — прошептал он в ухо. — Я всегда дрожу рядом с тобой, — ответил Юнги. Голос сел, стал низким, почти хриплым. — Но сейчас я дрожу не от страха. — А от чего? Юнги резко развернулся. Схватил Чонгука за ворот футболки, притянул к себе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга — Чонгук чувствовал дыхание Юнги, горячее, прерывистое, с запахом кофе и мяты. — От желания, — сказал Юнги. — От того, что я хочу тебя так сильно, что это граничит с безумием. От того, что каждую ночь я вижу тебя во сне, а просыпаюсь в пустой постели и ненавижу весь мир за то, что тебя нет рядом. Чонгук сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. — Я здесь, — сказал он. — Прямо перед тобой. Возьми меня. Юнги поцеловал его. Это был не тот робкий, неуклюжий поцелуй, который они разделили в кабинете впервые. Это был поцелуй человека, который больше не боится. Который готов сгореть дотла, лишь бы почувствовать вкус любимых губ. Юнги целовал жадно, глубоко, впуская язык, кусая нижнюю губу, проводя пальцами по шее Чонгука, по татуировкам, по ключицам. Чонгук отвечал — не менее страстно, вжимаясь в него всем телом, запуская руки под рубашку, касаясь горячей кожи. — Я хочу тебя раздеть, — прошептал Юнги между поцелуями. — Хочу увидеть всего. Каждый дюйм твоей кожи. Каждую татуировку. — Раздевай, — ответил Чонгук, отстраняясь ровно настолько, чтобы позволить Юнги стянуть с него футболку. Футболка упала на пол. Юнги замер. Он видел татуировки Чонгука раньше — краем глаза, мельком, когда тот наклонялся или закатывал рукава. Но сейчас, в мягком свете уличных фонарей, он видел всё. Цветы на груди — белые лилии, переплетённые с чёрными шипами. Слова на рёбрах — «MEMENTO MORI», помни о смерти. И на сердце — маленький компас, стрелка которого указывала не на север, а куда-то внутрь. — Ты прекрасен, — выдохнул Юнги, проводя пальцами по рисункам. — Как произведение искусства. — Я не искусство, — Чонгук взял его руки в свои. — Я просто человек, который любит тебя. Он потянул Юнги к кровати. Они раздевали друг друга медленно, словно снимали слои защиты. Рубашка Юнги упала на пол, обнажая бледную, почти прозрачную кожу, тонкие ключицы, редкие волоски на груди. Чонгук провёл ладонями по его телу, чувствуя, как Юнги вздрагивает от каждого прикосновения. — Ты тоже прекрасен, — сказал Чонгук. — Как теорема, которую никто не мог решить, а я решил. — Ты не решил, — прошептал Юнги, прижимаясь к нему. — Ты доказал, что я существую. Они упали на кровать — сплетённые тела, горячая кожа, прерывистое дыхание. Чонгук навис сверху, глядя в глаза Юнги. — Ты уверен? — спросил он. — Мы можем остановиться. — Если ты остановишься сейчас, я убью тебя, — выдохнул Юнги, и в его глазах не было ни тени шутки. Чонгук усмехнулся — мягко, почти нежно. Наклонился, поцеловал шею Юнги — сначала легонько, потом сильнее, оставляя следы. Юнги выгнулся под ним, пальцы вцепились в простыни. — Чонгук... — имя сорвалось с губ Юнги как молитва. Чонгук спустился ниже — ключицы, грудь, живот. Каждый поцелуй был медленным, почти медитативным. Он хотел запомнить вкус кожи Юнги. Хотел, чтобы этот вкус остался с ним навсегда. Юнги дрожал. Не от холода — от нетерпения. Его руки гладили волосы Чонгука, спутанные, упавшие на лицо. — Пожалуйста, — прошептал Юнги. — Я не выдержу больше. Чонгук поднял голову. Посмотрел в глаза Юнги — затуманенные желанием, полные такой отчаянной любви, что у него перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Помни это. Что бы ни случилось. Он спустился ниже. Чонгук поцеловал внутреннюю сторону бедра Юнги — медленно, почти невесомо. Провёл языком по чувствительной коже, чувствуя, как Юнги выгибается, как его пальцы сжимают простыни, как дыхание сбивается на короткие, прерывистые всхлипы. — Не мучай меня, — простонал Юнги. — Я не мучаю, — ответил Чонгук, поднимая глаза. — Я поклоняюсь. Он взял в рот — медленно, осторожно, давая Юнги время привыкнуть. Юнги застонал — глухо, сдавленно, как будто боялся, что кто-то услышит, хотя в квартире никого не было. Чонгук двигался ритмично, глубоко, чувствуя, как тело Юнги напрягается под ним, как его пальцы впиваются в плечи, как дыхание становится всё более рваным. — Чонгук... я сейчас... — выдохнул Юнги. Чонгук не остановился. Он хотел чувствовать его. Хотел знать, что Юнги принадлежит ему — не только душой, но и телом. Юнги кончил с тихим криком, выгнувшись дугой. Чонгук проглотил, не отрываясь, и только потом поднял голову, вытирая губы тыльной стороной ладони. В глазах Юнги стояли слёзы — не боли, не стыда, а какого-то невероятного, всепоглощающего счастья. — Ты... — прошептал он, не в силах закончить фразу. — Я, — ответил Чонгук, улыбаясь. — Твой. Весь. Юнги перевернул его — резко, почти грубо, оказавшись сверху. Чонгук не сопротивлялся. Он лежал на спине, глядя на Юнги снизу вверх, и в его взгляде не было страха — только ожидание. — Я хочу тебя, — сказал Юнги, проводя руками по груди Чонгука, по татуировкам, по животу. — Внутри. Хочу чувствовать тебя. Хочу запомнить это навсегда. — Возьми, — ответил Чонгук. — Я твой. Подготовка была быстрой — смазка из тумбочки, осторожные пальцы, тихие стоны Чонгука, который кусал губу, чтобы не закричать. Юнги двигался медленно, почти благоговейно, как будто боялся сломать что-то хрупкое. — Не бойся, — прошептал Чонгук, касаясь его лица. — Я не сломаюсь. Юнги вошёл. Медленно, глубоко, чувствуя, как тело Чонгука принимает его, обволакивает теплом. Чонгук застонал — громко, не сдерживаясь, запрокинув голову. Татуированные руки обвили шею Юнги, притягивая ближе. — Двигайся, — выдохнул Чонгук. Юнги начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, входя в ритм, который диктовало тело. Каждый толчок отдавался в нём электрическим разрядом, каждый стон Чонгука заставлял сердце биться быстрее. Они смотрели друг на друга — не отрываясь, не мигая, как будто боялись, что если отведут взгляд, то всё исчезнет. — Я люблю тебя, — повторял Юнги в такт движениям. — Люблю. Люблю. Люблю. — И я люблю, — отвечал Чонгук, сжимая его пальцы. — Всегда. Навсегда. Они кончили почти одновременно — Юнги первым, с глухим стоном, уткнувшись лицом в шею Чонгука, а Чонгук следом, выгибаясь под ним, разбрызгивая тепло по своим животу и груди. Некоторое время они лежали молча, сплетённые, мокрые от пота, слыша только своё дыхание и стук сердец, которые бились в унисон. Потом Чонгук прошептал: — Ну как? Я оказался тем, кого ты ждал? Юнги поднял голову. В его глазах всё ещё стояли слёзы — но теперь это были слёзы счастья. — Ты оказался тем, кого я боялся даже представить, — ответил он. — Потому что я не верил, что такое возможно. — Что именно? — Чтобы меня любили. По-настоящему. Без условий. Без страха. Чонгук поцеловал его в лоб — нежно, почти отечески. — Теперь верь, — сказал он. — Потому что я никуда не уйду.

***

Они лежали в темноте, и Юнги водил пальцами по татуировкам Чонгука, изучая каждый рисунок. — Что означает компас? — спросил он, касаясь груди. — То, что я всегда ищу путь домой, — ответил Чонгук. — И нашёл его в тебе. — А лилии? Чонгук улыбнулся. — Это в память о первой лилии, которую ты мне подарил. Не цветком, а словом. «Существуют». Юнги прижался к нему ближе. — Знаешь, что я понял сегодня? — сказал он. — Что? — Что любовь — это не теорема, которую нужно доказывать. Это аксиома. То, что не требует доказательств. Просто есть. Как воздух. Как гравитация. Как ты. Чонгук поцеловал его в макушку. — Ты становишься романтиком, профессор. — Это ты меня портишь, — усмехнулся Юнги. Они замолчали. За окном занимался рассвет — серый, осенний, но для них он был золотым. Потому что они нашли друг друга. И это было важнее всех формул мира.

***

В викторианском языке цветов лилии дарили тем, кого нельзя было любить. Они говорили: «Моё чувство — грех, но оно чище молитвы». Мин Юнги подарил лилию Чонгуку. А потом они подарили друг другу себя — без остатка, без страха, без оглядки. Ревность не убила их. Она стала топливом для огня, который горел между ними — ярко, жарко, нестерпимо красиво. И пусть мир был против. И пусть им пришлось бы прятаться. У них было главное — любовь, которую не спрячешь. Которую не запретишь. Которой не стыдишься. Они были вместе. И этого было достаточно.