Эхо Империи: Сердце не стареет

      Когда свет в квартире погас, тишина стала почти осязаемой.       Кавински лег первым, демонстративно отвернувшись к окну, за которым мерцали огни города. Он не привык делить постель. Не потому, что рядом с ним никогда никого не было - как раз наоборот.       За двадцать лет у Винса было достаточно случайных ночей, мимолётных связей и коротких интрижек, которые заканчивались ровно тогда, когда ему этого хотелось. Он давно выстроил вокруг себя очень удобную систему: никто не оставался дольше, чем нужно. Утром в его квартире всегда пахло только его кофе, и это его полностью устраивало. Для него близость всегда была функциональной, понятной, а главное кратковременной.       Но сейчас за его спиной матрас едва ощутимо прогнулся. Лололошка лег так тихо, что Кавински на секунду показалось, будто тот и вовсе не дышит. Мироходец замер на самом краю, оставив между ними столько пространства, что там мог бы поместиться еще один человек. Он не ворочался, не поправлял подушку, не пытался устроиться поудобнее. Он просто застыл - неподвижный, как экспонат в том самом музее, из которого Винс его вытащил.       Кавински смотрел в темноту, слушал чужое ровное дыхание и чувствовал рядом не просто присутствие другого человека. Это было странное, почти болезненное ощущение, что нечто давно потерянное вдруг оказалось снова в пределах вытянутой руки. Настолько близко, что можно было коснуться - стоит лишь чуть отодвинуться назад. Это нервировало сильнее всего.

Потому что слишком легко было снова привыкнуть.

      А привыкать к тому, что однажды уже исчезло, Кавински не любил. —Эй, Дейви, — глухо позвал Винс, не оборачиваясь. — Ты там не свались. Кровать большая, я не кусаюсь. По крайней мере, бесплатно.       Лололошка ничего не ответил, но Винс почувствовал, как напряжение в чужом теле едва заметно спало. Однако он сам расслабиться так и не смог.       Прошел час, затем второй. Город за окном понемногу затихал, а Винс всё так же неподвижно лежал на боку, разглядывая блики фар на потолке. Сон не шел.                   Кавински ловил себя на том, что боится даже пошевелить пальцем ноги — Ло спал слишком чутко. Стоило Винсу чуть громче вздохнуть или поправить край одеяла, как дыхание за его спиной на мгновение сбивалось, становясь прерывистым и внимательным. Лололошка не просыпался окончательно, но транслировал такое состояние боевой готовности, что Кавински казалось: потянись он сейчас за стаканом воды — и тот вскочит, готовый отражать атаку.       Это выматывало. Кавински лежал, затаив дыхание, и слушал. Он ловил каждый вдох, каждый шорох ткани. В этой тишине чужое присутствие ощущалось оглушительно громким.       В какой-то момент Винсу стало почти жутко. Ему на долю секунды показалось, что кровать пуста — Лололошка замер настолько профессионально, что перестал издавать звуки вообще. У Кавински внутри всё похолодело. Неужели магия закончилась? Неужели он снова один в своей стерильной, идеально выстроенной жизни?       Он осторожно, миллиметр за миллиметром, подался назад, пока не почувствовал кожей исходящее от Ло тепло. Настоящее. Живое.       Он шумно, но очень тихо выдохнул и прикрыл глаза. Весь остаток ночи он провел в этом изматывающем пограничном состоянии. Он слушал, как Лололошка во сне едва слышно меняет положение, как вздрагивают его веки, как он реагирует на далекий гул мотора за окном.       Кавински охранял этот сон, боясь лишним движением спугнуть призрака, который наконец-то обрел плоть и кровь. К тому времени, как небо за окном начало сереть, Винс знал ритм этого чуткого дыхания лучше, чем такты собственного сердца. — Черт бы тебя побрал, Дейви, — одними губами прошептал он, когда рассвет окончательно прогнал остатки сна. —Ты даже когда спишь, заставляешь меня работать на пределе.       Он поднялся с кровати задолго до того, как Ло открыл глаза, стараясь не издать ни единого звука. Он чувствовал себя так, будто всю ночь балансировал на узком канате над пропастью в двадцать лет. Но, уходя на работу, Винс поймал себя на мысли: он чертовски рад, что эта пропасть сегодня ночью была не пуста.