Весна после долгой зимы

Она влетела в его номер, даже не постучавшись. Хонджун поднял голову от ноутбука, он был уставший, с тёмными кругами от недосыпа, с влажными после душа волосами, зачёсанными назад, и в футболке с миньонами, которую она любила. Он был таким домашним, таким настоящим, таким ее и от этого зрелища у неё перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Ты пришла, — сказал он просто, и в этом «ты пришла» было столько всего: облегчение, радость, усталость, любовь. Она не ответила. Просто подбежала к постели, села к нему на колени, обвила руками шею и уткнулась носом в ямочку между ключицей и плечом. Его запах. Наконец-то. — Я так скучала, — прошептала она куда-то в его кожу. — Я тоже, — его руки обвили её талию, притягивая ближе. — Каждый день. Они сидели так долго. Сидели молча, просто чувствуя друг друга. Его пальцы гладили её спину, перебирали волосы, касались шеи. Она мурлыкала от удовольствия, как кошка, и постепенно напряжение последних недель начинало отпускать. — Ты есть хочешь? — спросил он тихо, всё ещё не веря, что она здесь, рядом. Сонхва вернулась чуть раньше, чем он ждал, и он совсем не успел подготовиться. Ни морально, ни физически. В голове мелькнула паническая мысль: в номере бардак, он сам только из душа, даже заказать ничего не успел. — Я позвоню на ресепшен... Закажу что-нибудь. — Не хочу есть, — она подняла голову и посмотрела прямо в его глаза. В этом взгляде не было ни намёка на кокетство, только чистое, оголённое желание быть ещё ближе. — Хочу тебя. Он улыбнулся той самой улыбкой, ради которой она готова была горы свернуть. — Я и это могу организовать. Его губы нашли её губы и мир перестал существовать. Поцелуй был тягучим, как расплавленный мёд, но в нём горел огонь, от которого подкашивались колени. Она чувствовала, как он скучал. В каждом жадном движении губ, в прерывистом вздохе, в пальцах, впивающихся в её бёдра до боли, будто боялся, что она исчезнет. Его язык скользнул по её нижней губе, требуя большего, и она открыла губы чуть больше, зарылась руками в его влажные волосы, сжимая пряди, притягивая ещё ближе. Их дыхание смешалось, стало горячим, неровным. Её спина выгнулась, когда его руки скользнулаи под край футболки, горячими ладонями прижимаясь к пояснице. Тогда она взяла его руки и, глядя в потемневшие глаза, положила на свою грудь. Он сжал сразу же тяжёлые груди, пальцы массировали, находили соски через тонкую ткань лифа. Она всхлипнула ему в губы от удовольствия, от той нежности, что смешивалась с животной страстью. — О, боже, — выдохнул она и выгнулась сильнее. — Хочу тебя внутри. Он отстранился, замер на пару секунд любуясь ее красотой. Ее прекрасными с проволокой глазами, обрамлёнными длинными ресницами, пухлыми губами. А потом переместил её на кровать, нависая сверху. Губы скользили по её шее, ключицам, плечам. Она выгибалась навстречу, тихо постанывая, и думала: «Вот оно. Вот мой дом». Его руки стягивали с неё одежду, целовали каждый открывшийся сантиметр кожи. Она плавилась, таяла, растворялась в нём без остатка. Волосы красиво легли волнами на белоснежные подушки. — Сонхва-я, — шептал он. И это было идеально. А потом... Потом она открыла глаза и увидела экран ноутбука, лежащий прямо рядом с ними. Экран светился. Уведомление. Чон Харин (Sirens), 23:14: Спасибо за тот вечер, оппа! Ты был таким милым! Давай повторим? ☺️ Мир остановился. Всё, что было за последние минуты: его поцелуи, его нежность, его шёпот... это всё это вдруг покрылось ледяной коркой. — Что? — спросил он, почувствовав, как она напряглась. — Что случилось? Она молчала. Смотрела на экран. На её имя. На это дурацкое сообщение. — Сонхва? — Она пишет тебе, — голос стал чужим, металлическим. — Посреди ночи. «Был таким милым». «Давай повторим». Хонджун обернулся, посмотрел на свой ноутбук, и на его лице появилось то самое выражение, которое она ненавидела: смесь усталости и раздражения. — Это просто работа. Ты же знаешь. — Я ничего не знаю. — Сонхва, не начинай. — Не начинай? — она начала выскальзывать из-под него, натягивая футболку обратно. Голос дрожал, но не от слёз — от гнева. — Ты проводишь с ней вечера, вы обнимаетесь на фото, она шлёт тебе сообщения со смайликами, а я «не начинай»? — Это называется «коллаборация»! — Он тоже сел на кровати, проводя рукой по лицу. — Мы работаем вместе. Только работа. — А вечер? — она ткнула пальцем в ноутбук. — Это тоже работа? Вы просто обсуждали рабочие моменты в ресторане? Допоздна? — Да! — Не надо мне врать, Хонджун! — Я не вру! Она вскочила с кровати, заметалась по комнате. Внутри всё кипело, бурлило, рвалось наружу. Она знала, что это глупо. Знала, что он любит её. Знала, что Харин просто... просто... Но эта картинка, где они вдвоём, улыбающиеся, близко-близко, она врезалась в подкорку и жгла оттуда калёным железом. — Ты даже понятия не имеешь, — выдохнула она, останавливаясь напротив. — Ты даже не представляешь себе, каково это видеть тебя с кем-то. Читать эти комментарии. Читать, как тини пишут, что вы «прелейсная пара». — Это тини! Это фанаты! — он встал, подошёл к ней, попытался взять за руку. — Им лишь бы что писать. Ты же знаешь эти вариации. Шипперство. Они живут этим. Дышат. Вдохновляются. Ты сама прекрасно это знаешь. — Я знаю только то, что вижу! — Сонхва, посмотри на меня, — он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Я люблю тебя. Только тебя. Уже столько лет. И это не изменится из-за какой-то работы. Она смотрела в его глаза честные, открытые, уставшие и хотела поверить. Очень хотела. Но внутри уже взорвалась бомба. — Тогда почему, — её голос дрогнул, — почему, когда я просила тебя прийти на мою примерку, ты сказал, что занят? А с ней ты нашёл время? — Потому что это работа! Контракт! Обязательства! — А я — не работа? Не контракт? Не обязательства? — Ты — моя жизнь! — почти крикнул он. — Но ты сама вечно занята! То Париж, то съёмки, то реклама! Мы не виделись неделями, и это я виноват? — Я не говорила, что ты виноват! — Ты говоришь это каждым своим взглядом! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и пропасть между ними росла с каждой секундой. — Знаешь что? — тихо сказала она. — Я устала. Устала ревновать. Устала делить тебя с работой, с фанатами, с ней. Или ещё с какой-нибудь певичкой. Устала быть той, кто всегда ждёт. — А я, по-твоему, не жду? — в его голосе зазвенела боль. — Я каждую ночь жду, когда ты вернёшься. Каждое утро просыпаюсь и смотрю на пустую подушку. Но я не устраиваю сцен. — Значит, я ещё и сцены устраиваю? — Сонхва... — Не трогай меня, Хонджун! Она отшатнулась, и вдруг всё внутри сжалось в тугой комок. Гнев, боль и ревность смешались в один бешеный коктейль. Она не помнила, как оказалась рядом. Не помнила, как наклонилась. Просто в какой-то момент её зубы сильно, до крови сомкнулись на его плече. — Ай! — он дёрнулся, но не оттолкнул. Просто замер, давая ей выплеснуть эту боль. — Ты меня укусила! Она не разжимала зубы. Белая пелена перед глазами. Жгучая ревность обожгла сердце и грудину, разливаясь по венам ядом, от которого невозможно было избавиться. Она хотела сделать ему больно. Хотела, чтобы он почувствовал хоть часть того, что чувствовала она. То милое сотрудничество с Чон Харин... Успешной айдолкой из начинающей, но довольно популярной женской группы. У неё, как у старшей, появилась возможность продвинуть свой сольный продукт, и она обратилась за помощью к Ким Хонджуну из ATEEZ . К её Хонджуну. Сонхва тогда не придала значения. Мало ли кто к кому обращается. Но потом Dispatch прислал фотки. Они были там, на мероприятии. Пусть мило, дружески обнимались и улыбались. Ничего криминального. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Но Сонхва это задело. Задело так, что внутри всё перевернулось. Она, несмотря на свою спокойную внешнюю броню, была ужасно до дрожи, до красных глаз, до кома в горле ревнивой собственницей. Потом релиз её песни. Харин пригласила Хонджуна составить ей компанию на презентации. Он составил. А потом у фанатов пошли теории, слухи о романе. Ещё и Dispatch красиво подлил масла в огонь. У Сонхвы дёргался глаз. Плюс вечный недостаток времени. Она была занята неделей моды в Париже. То записывала рекламу новой линейки косметики. На это уходила тонна личного времени и сил. Бывали дни, что они с Хонджуном вообще не виделись. Хонджуну иногда было просто легче подняться на два этажа выше, в их общежитие, чем ехать в ночи домой после тяжёлой работы. Или Сонхва иногда оставалась ночевать в своём общежитии. Бывали дни, когда вообще... Она разжала зубы. На плече остался красный, наливающийся синевой след. Глубокий. Злой. Хонджун даже не вскрикнул больше. Просто с болью, с непониманием, с чем-то таким смотрел на неё от чего у неё самой сердце разрывалось. — Ты... — голос его был хриплым. — Почему ты как ребёнок иногда? Я поражаюсь тебе, Сонхва-я. Вечно куда-то бежишь в выходные, когда мы могли бы полежать вместе, побыть вдвоём. Или обижаешься на пустяки. Я делаю всё, что могу. Всё, что в моих силах. — Что ж, ты прав, — она замотала головой, и в этом движении было столько горечи, что у него сжалось сердце. — Ты как всегда пашешь, а я ничего не делаю. Я истеричка, ты страдалец. Хонджун хотел взорваться. Он считал секунды до того, как что-нибудь сделает — закричит, ударит кулаком в стену, разобьёт что-нибудь. Всё, что он сделал — зажал кулаки так, что ногти впились в ладони, и тяжело выдохнул через ноздри. Потом провёл ладонью по лицу, пытаясь унять усталость, которая навалилась тяжёлым грузом. — Прости, — вымученно взглянул на неё. Глаза покраснели, под ними залегли тени. Он так устал. Особенно последние недели перед камбэком. Хоть и обожал свою работу, но он не робот. — Я не хотел... Давай просто поговорим. — Не трогай меня! — вспыхнула она, отшатываясь, когда он сделал шаг в её сторону. Он замер, словно наткнулся на невидимую стену. — Хонджун, я люблю эстраду. Люблю петь. Обожаю танцевать. И в моём сердце ты занимаешь центральное место. Но... —голос дрогнул, в нём послышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Я не могу себя контролировать, когда... Ты с кем-то... Тогда зачем мы? — Хва... — гнев Хонджуна медленно, но верно остывал, сменяясь чем-то другим — страхом, отчаянием, желанием всё исправить. Он хотел, чтобы всё вновь было хорошо. Чтобы мог спокойно подойти к ней и обнять. Чтобы не было этого неприятного до тошноты ощущения в груди. — Постой. — Не перебивай меня, — она выставила руку вперёд, останавливая его новую попытку приблизиться. — И я знаю, что мужчинам всегда мало. Они хотят ещё и ещё. И возможно, вчерашняя ты уже не будешь такой же сегодня, и не будешь радовать глаз своего мужчины. — Сонхва-я, прошу, давай просто поговорим, — он предпринял ещё одну попытку, но тщетно — она преградила путь рукой. — Без обвинений. Просто поговорим. — Мы и так общаемся. Хонджуну так не нравилось то, что происходило сейчас. Это была не та Сонхва, которую он знал. Не та, что смеялась над его глупыми шутками и засыпала у него на плече. Перед ним стояла чужая, холодная, недоступная. — Хонджун-а, — голос её дрогнул, сломался, и в этом дрожании было столько боли, что у него перехватило дыхание. — Мне нужно подумать. Пока я не уверена... Мир Хонджуна пошатнулся. Он так сильно любил её. Так сильно дорожил. Буквально дышал ею. Каждое утро просыпался с мыслью о ней, каждый вечер засыпал, слушая её дыхание в трубке. Как же так? Как они дошли до этого? Слова не шли. Они застревали в горле комом, который душил, не давая дышать. Он остался стоять, глядя на неё, и ждал вердикта. — Давай возьмём паузу, — выдохнула она, и каждое слово падало тяжёлыми камнями в пропасть между ними. — Я устала. Тоже устала, Хонджун-а. Хоть и люблю... музыку... тебя... Последние слова она произнесла почти шёпотом. Тихим, надломленным, таким беззащитным. А потом в одно мгновение она пересекла то пространство, что отделяло их друг от друга, крепко обняла его — судорожно, отчаянно, вбирая в себя его запах, его тепло, его всего и, не дав себе опомниться, выбежала из комнаты. Дверь хлопнула. Хонджун остался один. Он медленно поднял руку, коснулся плеча, там, где ещё горел след от её укуса. Кровь выступила мелкими капельками. Больно. Очень больно. Но не так больно, как в груди. В комнате повисла тишина, она была тяжёлая, гулкая, давящая на виски. Он стоял посреди пустоты, сжимая в руках воздух, которым только что была она, и не знал, что делать дальше. Всё внутри кричало: «Догони! Верни! Скажи, что любишь! Скажи, что без неё не дышишь!» Но ноги не слушались. Он опустился на пол, прямо там, где стоял, закрыл лицо руками и замер. За окном шумел Сингапур, равнодушный к чужой боли. А внутри него разрывалась вселенная.

****

Она бежала по коридору и слёзы застилали глаза, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Не могла. Только забежав в свой номер и закрыв дверь, она позволила себе упасть на пол и зарыдать: громко, навзрыд, не сдерживаясь. Почему любить так больно? Почему так сложно? Ответа не было. Только слёзы и пустота внутри.

****

Они просто работали. Удерживая дистанцию, только одна работа в голове. Репетиции, записи, съёмки, интервью. И так по кругу. Бесконечный конвейер, который не оставлял времени на мысли. На чувства. На боль. Хонджун почти поселился в студии. Приходил туда рано утром, уходил далеко за полночь, а часто и не уходил вовсе. Спал там же, на диване, укрывшись старой курткой. Иногда играл в игры на компьютере, чтобы не думать. Чтобы не возвращаться вновь и вновь к тому неприятному липкому чувству в середине груди. В их общую квартиру в центре Сеула он заезжал редко, только когда нужно было забрать вещи или когда Сонхва писала, что её не будет. Та квартира... Она была красивой. Стильной. С молочно-белыми стенами, кофейными акцентами, небесно-голубыми подушками на диване. Всё было продумано до мелочей так, как чувствовала и спланировала Сонхва. Немного мебели, ничего лишнего. Тёплые, нежные оттенки. Прихожая, кухня-гостиная, спальня. И гардеробная, куда уже невозможно было складывать вещи, потому что их было слишком много. Хонджуновы куртки, рубашки, его кепки, шапки, его кроссовки вперемешку с её платьями, туфлями, юбка и готовыми луками аккуратно развешанными по цветам и сезонам. Она даже там всё систематизировала. Квартира пахла ею. Поэтому он туда и не ездил. Самое главное, что успокаивало Хонджуна: они с Сонхва в одной группе. Она никуда не денется от своих обязательств, от контракта, от расписания. Она будет рядом везде: на сцене, на съёмках, на записях. И этого должно было хватить. Должно было.

****

Сонхва, напротив, большую часть времени проводила в их квартире. Да, формально, это была квартира Хонджуна. Но она не чувствовала ущемления. Дело дошло до того, что они договаривались: он писал, что хочет приехать, она разрешала. Ненадолго. Чтобы забрать вещи или просто посидеть в тишине. Иногда она ночевала в общежитии ведь там было шумно, весело, отвлекающе. Но одной в сеульской квартире ей тоже нравилось. Появилось больше пространства для новых мыслей, для переосмысления. Для отдыха и времени на себя. Раньше, когда они были вместе, она даже не замечала, как много энергии уходило на то, чтобы просто быть рядом. Теперь она училась быть одной. Участники почти не заметили изменений. Потому что Хонджун и Сонхва никогда особо не проявляли себя на публике. При ребятах, тем более на работе — исключено. Только группа. Только ATEEZ. Их личное оставалось за кадром, и сейчас, когда внутри всё разрывалось на части, снаружи это было почти незаметно. Они также сидели на интервью, отвечали на вопросы, но у них не было и мысли специально бросать друг на друга взгляды. Они в первую очередь на работе. В последнюю — пара. Сонхва была всё такой же милой, спокойной, расслабленной. Они даже иногда общались между собой, конечно, сценарно, ровно, по делу, но так тепло словно и не бывало их ссоры. Хонджун, видя это, сам успокаивался. Душа радовалась. Порой он залипал на неё: на то, как она поправляет волосы, как улыбается в камеру, как легко двигается. Но быстро одёргивал себя. Он подумает об этом потом. Сейчас нужно показать шоу. Зрителям. Но одно было заметно всем: Сонхва стала чуточку отчуждённой. Она ни с кем не общалась особо, только по делу. Учила хореографию, ходила на занятия по вокалу и музыке. Снимала челленджи с Юнхо и остальными. Главное в работе — эффективность. Эффективность порождает успех. А успех — это всё, ради чего они работают. Всё остальное — лишнее. Она держалась. И он держался. Это было одно одиночество на двоих.

****

Харин писала почти каждый день. Словно у неё было время мира. Сначала это были сообщения по работе. Какие-то уточнения по аранжировке, идеи для следующего трека, вопросы о продакшне. Идеи для клипа. Хонджун отвечал сухо, по делу, стараясь не затягивать диалоги. Но потом сообщения изменились.

_________________________________________

Чон Харин (Sirens)

22:14: Сегодня так устала на записи. Ты единственный, кто меня понимает в этой индустрии ☺️ 22:15: Может, выпьем кофе завтра? Поболтаем.

08:32: Привет. Был занят. Репетиция.

08:33: Ты всегда занят. Но я не теряю надежды ❤️ 14:17: Слышала ваш новый трек. Твой голос... это что-то невероятное. Ты вообще знаешь, какой ты талантливый? 14:18: И красивый, да. Но это уже не по работе ☺️

_________________________________________

Он отложил телефон и уставился в монитор. Внутри ничего не ёкнуло. Раньше, возможно, по юности его бы позабавило такое внимание. Возможно даже завлекло бы. Но сейчас. Сейчас оно только раздражало. Через два дня она пришла в компанию лично. — Хонджун-а! — пропела она, заглядывая в дверь. — Я проходила мимо и решила занести тебе кофе. Тот самый, из твоего любимого места. Он поднял голову от микшерного пульта. Харин стояла в дверях. Идеально сложенная по канонам корейской красоты айдол, улыбающаяся, с двумя стаканчиками кофе в руках. Слишком яркая. Слишком навязчивая. — Спасибо, — коротко ответил он, принимая кофе и тут же ставя его на стол, даже не отпив. — Но тебе не нужно было. — Я захотела, — она подошла ближе, почти вплотную. — Ты так много для меня делаешь. Я просто хочу отблагодарить. — Это работа, Харин-щи. Контракт. — А если я хочу не только работы? — она положила руку ему на плечо, чуть сжала. — Ты такой напряжённый. Дай я помогу тебе расслабиться. Хонджун аккуратно, но твёрдо снял её тонкую руку со своего плеча и на секунду задержал её в воздухе, прежде чем отпустить. Жест, который говорил яснее любых слов: даже случайное прикосновение сейчас лишнее. — Не надо. — Почему? — она надула губы, но в глазах мелькнуло что-то хищное. — У тебя уже есть кто-то? Я не видела тебя ни с кем. — Кажется, это не твоё дело. — Хонджун-а, — она придвинулась ещё ближе, почти касаясь его грудью, — я же вижу, как тебе одиноко. В последнее время ты такой грустный. Ты вечно в студии, никуда не выходишь. Я могу скрасить твои вечера. Он встал, отодвигаясь. — Харин. Я ценю наше сотрудничество. У тебя определённо есть талант. Но между нами ничего нет и не будет. — Почему? — Мы не подходим друг другу, Харин-щи, прости. — Ты гей? — девушка уставилась на него с искренним любопытством, и в этом вопросе было столько бестактности, что Хонджун на секунду опешил. — Что? Нет! — он поморщился и отмахнулся от этих мыслей, как от назойливой мухи. — Тогда... У тебя другая? — Харин-щи, это уже личное дело, — Хонджун устало потёр переносицу. Он действительно устал. Глаза слипались, голова гудела, а этот разговор высасывал последние силы. — Понятно, — горько усмехнулась девушка. — Другая. Хонджун замер. — Это не твоё дело, — повторил он, и голос его стал жёстче. — Она тебя не стоит, — выпалила Харин. — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет с тобой, а не прятаться по углам. Ты заслуживаешь... Он почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Эти слова — «не стоит» — ударили больнее, чем она могла себе представить. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Хватит. Голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был громче крика. Даже воздух в студии, казалось, заледенел. — Уходи. И в следующий раз, если тебе что-то нужно по работе, пиши в рабочие часы. Личное общение исключено. Харин смотрела на него с обидой, с злостью, с чем-то ещё, чего он не хотел разбирать. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала, а только развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. Хонджун устало выдохнул и вернулся к работе.

****

В перерыве между съёмок Сонхва сидела в кресле на колёсиках, держа в руках телефон. На экране повторялся рилс из «Зверополиса». — А кто будет Джуди? Я буду Джуди? — Уён восторженно ткнул в экран, нависая над ней. — Нет, — со спокойным вызовом объяснила Сонхва, выразительно подняв на него глаза. — Я — Джуди. Ты — змея. — Но я не хочу быть змеёй! — Просто сделай это. Змея самая милая. — Нет, тогда я буду Ником! — Сан уже Ник. — Но почему вы уже всё решили без меня! — Потому что мы уже ранее снимали рилс по «Зверополюсу» с Саном. Чон Уён предпринял ещё одну попытку настоять на своём, вцепившись в руку Сонхва и пытаясь то ли скрутить её, то ли надавить. — Ну бля-я-я, — протянул он. — Нечестно та-ак. — Уён-а, — Сонхва посмотрела на него с лёгкой усмешкой, — ты будешь самой очаровательной змеёй в мире. Обещаю. — Нет. Не буду я змеёй, — упрямо просопел Уён. Рилс с Саном-Ником, Сонхва-Джуди и змеёй-Уёном сняли за тридцать минут. Смонтировали за двадцать. Когда всё было готово, Сонхва отправила видео в общий чат и откинулась в кресле. Из другого конца комнаты на неё смотрел Хонджун. Их взгляды встретились. Она первая отвела глаза.

****

Две недели спустя Хонджун работал за своим компьютером. Студия, уже вечерело, в глазах привычная усталость. — Хён, ты не хочешь поговорить с ней? — голос Сана вырвал его из сосредоточенности. — С кем, с ней? — Хонджун даже не оторвался от экрана. — С Сонхва. Вы как чужие ходите. Все всё видят. — Всё нормально. Мы работаем. — Хён, я не глупый. И никто из нас. Просто поговори. Хонджун промолчал. Сан ещё с минуту простоял в тишине, нарушаемой только кликаньем мышки и клавиатуры, вздохнул и вышел. А через полчаса в студию Хонджуна заглянула Сонхва. — Хонджун-а, — голос ровный, деловой. — Чонхо-я просил уточнить по аранжировке для нового трека. Там секция, где наши партии пересекаются. Нужно решить, как делать. Он поднял голову. Она стояла в дверях. Уставшая, но собранная, в своей обычной толстовке, с волосами, собранными в пучок, из которого выбивались непослушные пряди. В руках знакомый блокнот, исчёрканный её аккуратным почерком. Такая знакомая. Такая родная и далёкая одновременно. — Заходи, — кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она подошла, села на стул рядом с ним. От неё пахло её любимыми духами. А на руке, на безымянном пальце, он увидел свое кольцо. Внутри на миг всё перевернулось. — Вот здесь, — она ткнула пальцем в экран, показывая на партитуру. — Если мы сделаем в унисон, будет слишком громоздко. Может, разделить по голосам? — Можно сделать канон, — предложил он, вглядываясь в ноты. — Твой голос ведёт, мой вступает через такт. Будет объёмнее. — Думаешь? — Давай попробуем. — Сейчас? — Да, сейчас. Они спели прямо там, в студии. Сначала неуверенно, потом всё слаженнее, беря себя в руки, как истинные профессионалы своего дела. Голоса переплетались, дополняли друг друга, создавали что-то новое. — Идеально, — выдохнула она, когда они закончили. — Ты идеальна, — вырвалось у него. Она замерла. Повисла тишина, та самая, что кричит громче слов. — Хонджун-а... — начала она. — Я знаю, — перебил он. — Знаю, что мы взяли паузу. Знаю, что ты злишься. Знаю, что я всё испортил. Но когда ты рядом... я не могу иначе. Ты всегда будешь для меня идеальной. Она смотрела на него и не знала, что делать с полученной информацией. Кажется она не ожидала услышать сейчас что-то такое от него. Но его слова согрели, обняли её, как обнимают человека после долгой дороги домой. — Я не злюсь, — сказала она наконец. — Я просто... я не знаю, как быть. Как доверять снова. — Я не давал тебе повода не доверять мне, — тихо сказал он. — Харин — это работа. Я ничего к ней не чувствую. И никогда не чувствовал. Ни к кому, кроме тебя, вообще-то. — Да, я поняла. — Тогда почему? — Потому что... Потому что все так навалилось, — призналась она, и голос её дрогнул. — Ещё я боюсь, что однажды ты поймёшь, что достоин большего. Боюсь, что работа поглотит тебя целиком. Боюсь, что мы не справимся. Он взял её руку в свою. Её кожа была такой тёплой, мягкой и нежной как шёлк. Он так скучал. — Мы справимся. Если ты захочешь. — Я хочу, - выдохнула она, сдерживая слезы. — Я так хочу. — Тогда давай попробуем ещё раз. Она кивнула, и слёзы все-таки блеснули на её ресницах. Он притянул её ближе, обнял. Сначала осторожно, будто боясь спугнуть. А потом крепко, как тонущий за спасательный круг. Она уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый, родной до боли запах. — Я скучала, — прошептала она, притираясь к нему ещё сильнее. Она закрыла глаза, зажмурилась, потому что так сильно скучала по этому ощущению. Просто обнимать Хонджуна. — Я тоже. Постоянно. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в её бездонные, огромные глаза. Самые красивые на свете глаза. В них плескалось столько всего: от боли, усталости и тоски до той самой надежды, нежности и обожания. И он поцеловал её. Медленно. Осторожно. Пробуя на вкус, запоминая заново. Её губы отвечали неуверенно сначала, а потом всё смелее, всё отчаяннее. Они целовались, забыв про время, про студию, про все обиды. За стенами шумел Сеул, в телефонах мигали уведомления от менеджеров, завтра снова были репетиции и съёмки. Снова работа. Но сейчас был только этот момент. И они держались за него, как за единственное, что имело значение.