Весна после долгой зимы

Дни лениво текли своим чередом в ритме подготовки к большому концерту — бесконечные вокальные тренировки, отработка хореографии до седьмого пота и бесчисленные примерки сценических костюмов. Сонхва нежилась в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь плотные шоколадные шторы. Она училась существовать в новых негласных пределах его правил, потому что Хонджун в последнее время напоминал натянутую струну — слишком взвинченный, категоричный, погруженный в дела, от которых пахло не сценой, а холодным расчетом. Но в редких промежутках между деловыми звонками и внезапными отъездами рождалось нечто иное. Неловкие, но теплые разговоры за общим завтраком, во время которых он избегал ее взгляда, словно стыдясь, что его мир все меньше оставляет места для простых вещей. Он давал ей четкие, почти профессиональные рекомендации, дозируя личную теплоту, а затем исчезал в студии. И ее сердце каждый раз делало глупый кульбит, когда он проходил мимо так близко, что воздух колыхался от запаха его парфюма с нотками сандала и чего-то острого. Поначалу Сонхва списывала все на работу. Но постепенно в душу закрадывался холодок: а что, если она ему больше не нужна? Он относился к ней теперь с той же деловой дистанцией, что и к другим участникам группы. Конечно, все мемберы были очень близкими и родными людьми друг для друга, настоящей поддержкой и опорой, однако, они, Хонджун и Сонхва, жили под одной крышей. Делили постель и тихие ужины. Говорили о будущем, в котором было место не только сцене. От этих мыслей в горле вставал предательский ком, а глаза застилало влажной пеленой. Перелом случился вечером, когда за окном вспыхнула гирлянда неоновых огней Сеула, а в просторной гостиной царила тишина, нарушаемая лишь томными нотами джаза из колонок. Хонджун, нахмуренный, работал за ноутбуком на диване. Сонхва, укутавшись в мягкий кашемировый плед, пыталась читать книгу — одну из тех, что он как-то молча положил на столик рядом с ее любимой чашкой. Она украдкой наблюдала за ним: за резкой складкой между бровей, за тем, как он в задумчивости покусывает кончик дужки очков. В этой сосредоточенности он казался уязвимым, почти беззащитным, и это ранило ее сильнее любой холодности. Внезапно он откинулся на спинку дивана, зажмурился и с силой провел ладонями по лицу, смахивая невидимую усталость. — Мигрень? — сорвалось у нее шепотом, прежде чем она успела подумать. Он открыл глаза. Взгляд был затуманенным, усталым, но не отстраненным. — Все разом, — глухо признался он. Движимая внезапным порывом, она встала. Плед соскользнул на пол. — Я могу… немного помочь. У отца бывали жуткие приступы. Я кое-что запомнила. Он не отказался. Просто молча смотрел, как она приближается, его взгляд тяжелый и вопрошающий. Она опустилась на колени на диван позади него. Кончики ее пальцев, холодные от волнения, легли на его виски. Он вздрогнул — не от боли, а от самого прикосновения, неожиданного и желанного. — Прости, — прошептала она. — Не останавливайся, — его голос прозвучал низко, почти как стон. Она начала водить подушечками пальцев легкими кругами, постепенно увеличивая давление. Под ее пальцами, опустившимися ниже, оказались твердые, как камень, мышцы и горячая кожа. Он глухо вздохнул, и его плечи под ее ладонями наконец дрогнули и немного опустились. Тишина между ними стала густой, звучной, наполненной невысказанным. Она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, вдыхала знакомый, сводящий с ума запах — парфюм, кофе и что-то неуловимо его, личное. — Спасибо, — внезапно сказал он, не открывая глаз. — Кажется… становится легче. Ее пальцы замерли. Он медленно повернул голову, и теперь их взгляды встретились. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров. Она видела усталые морщинки у глаз, тень от длинных ресниц на щеках, искала в его темных глазах привычную холодность — и не находила. Вместо нее было что-то голое, требующее. — Сонхва, — произнес он ее имя. Не как факт, а как вопрос. Как просьбу о разрешении на что-то важное. Она не ответила. Не смогла. Ее рука сама, будто помимо воли, соскользнула с виска на его щеку. Кожа под ладонью была шершавой от щетины, обжигающе горячей. Это был первый за долгое время жест, не имевший ничего общего с обыденностью или работой. Это простое прикосновение стало щелчком, сорвавшим все замки. Что-то в его глазах рухнуло. Он медленно, давая ей последний шанс отступить, поднял руку и накрыл ее ладонь своей, сильнее прижимая к своей щеке. Его пальцы переплелись с ее пальцами. Затем его другая рука коснулась ее шеи, большой палец провел по линии челюсти к подбородку, заставив ее содрогнуться. Их дыхание смешалось в такт медленному джазовому саксофону. Он дышал на ее манящие, пухлые губы. — Я для тебя словно... Невидимка, — выдохнула она, выдавая свою главную боль. Он напрягся. Она — его кислород. Ее улыбка стоила больше, чем все аплодисменты мира. Ее тихое присутствие рядом было единственным, что по-настоящему успокаивало бурю в его душе. Больше слов не потребовалось. Он сократил оставшееся между ними ничтожное расстояние. Первый поцелуй был вопросительным, почти невесомым — просто касание, проверка реальности. Он замер, ожидая ее реакции. Она затаила дыхание, а затем ответила — робко, но без колебаний. Это было похоже на вспышку света в кромешной тьме. Второй поцелуй уже не спрашивал. Он был глубже, увереннее, полным признания. Его рука ушла в ее волосы, мягко притягивая ее ближе, стирая последние границы. Руки Сонхвы вцепились в его плечи, цепляясь за твердые мышцы, как за единственную опору в мире, внезапно потерявшем устойчивость. Это был не просто поцелуй. Это было крушение всех их «сначала» и «потом». В нем была горечь ее одиноких вечеров. Это была не только страсть, но и капитуляция. Признание в том, что они уже не два отдельных острова, а единый материк, разъединенный лишь узким проливом невысказанного. Когда они наконец разъединились, он не отпустил ее, а прижал ее лоб к своему, глаза закрыты, дыхание сбивчивое. — Черт возьми, — хрипло выдохнул он. — Ага, — простонала она в ответ, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, смешиваясь с всепоглощающим покоем. Он открыл глаза. В его взгляде не было победного блеска, лишь та же усталость, но теперь сдобренная каплей беззащитности и легкого изумления — будто он сам не верил в то, что только что услышал. — За что? — прошептал он, его губы снова коснулись ее уголка рта. — Почему ты думаешь, что можешь быть для меня невидимкой? Разве я… разве я что-то делаю не так? Она слабо улыбнулась, и этот мимолетный изгиб губ ранил его сильнее любого упрека. — Делаешь, — призналась она, и голос ее дрогнул. — Мне не хватает тебя. Мы существуем в параллельных мирах: твой — совещания и контракты, мой — тренировки и расписания. А нашего… общего — все меньше. Иногда кажется, мы лишь коллеги, которые… которые иногда спят в одной постели. — Сонхва, — его голос приобрел опасную, стальную твердость. Он развернулся к ней, весь его вид выражал готовность к бою, но не с ней, а с тем, что ее тревожит. Он взял ее прохладные, изящные пальцы в свои теплые ладони, шершавые от бесконечных записей. — Сонхва-я, — его голос смягчился, стал бархатным, — ты ведь знаешь, что ты для меня все? Взгляни на меня. Пожалуйста. — Хонджун-а, я знаю, что веду себя как капризный ребенок, — она наконец подняла на него взгляд, и ее глаза, полные слез, блестели, как две далекие, одинокие звезды, — но ты даже ночуешь в студии. Мы видимся только на репетициях, где ты — профессиональный продюсер, а я — просто артистка. Как будто я… твой секрет, который нельзя афишировать. — О, нет, — он сдавленно вздохнул, — нет, звездочка, это просто работа. Бешеная, сложная. Я пытаюсь построить для нас… для всех нас — надежное будущее. — Я — часть твоей работы, да? — Ты — причина, по которой я вообще встаю по утрам. — Хонджун-а, может, нам стоит взять паузу… Он не дал ей договорить. Его поцелуй был уже не исследованием, а утверждением, молчаливым, но красноречивым ответом на все ее сомнения. То, что она говорила, било прямо в сердце. Ведь он пахал как вол, ради них, ради нее. Ради их общей мечты о большой сцене. Разве успех приходит сам? Хонджун был ошарашен. До Сонхвы его жизнь была выстроена по иному принципу. Школа, увлечения, изматывающий период стажера, а затем — всепоглощающая работа: танцы, тексты, бесконечные репетиции и изнурительные тренировки, юридические договоры и бессонные ночи над стратегиями заполняли все пространство. Место для чувств в этом расписании не предусматривалось. Были только контакты — полезные, взаимовыгодные, тщательно отобранные по профессиональному признаку. Его сердце было занято другим: мечтой, которая не оставляла места для простой человеческой нежности. А потом появилась она — и мир окрасился в новые тона. Она напомнила ему о солнечных днях детства, о чем-то настоящем и теплом. Рядом с ней он хотел быть лучше. Он учил песни, которые любила она, тайком заказывал ее любимые пирожные, мог часами рассказывать смешные истории из своего прошлого, лишь бы услышать ее смех. Он долго и настойчиво добивался ее, не упуская ни одной возможности. Узнав, что она любит творчество малоизвестного французского поэта, он раздобыл редкий сборник в переводе и оставил его на ее столе с закладкой на стихотворении, которое напомнило ему ее глаза. Он не делал из этого событие — просто положил и ушел. Услышав, как она вполголоса напевает старый инди-трек, он через неделю «случайно» поставил его фоном во время совместной поездки. Он запоминал все: что она отодвигает помидоры в салате, что мерзнет, даже если на улице +15, что смеется особенным, звонким смехом, а еще — как преображается ее лицо, когда она собирает конструктор: весь мир для нее сужается до этих пластиковых деталей. Однажды, после изнурительного дня, он пригласил Сонхва не в очередной дорогой ресторан, а в крошечную, дымную палатку с ттокпокки на улице Инсадон. Они сидели на пластиковых ящиках, а он, стирая с ее щеки след от соуса большим пальцем, рассказывал, как в детстве боялся темноты и как бабушка оставляла ему на ночь включенный маленький фонарик в форме кролика. Это была первая история, в которой он предстал не железным, а обычным, уязвимым мальчишкой. И это стало началом. Началом ночных разговоров о вечности и смысле, о страхах и мечтах. Началом той редкой, святой тишины, в которой он мог, наконец, сломаться — и плакать, прижавшись лицом к ее шее, когда мир становился невыносимо тяжелым. Воспоминания нахлынули волной. Он крепко, почти до боли, обнял ее, погрузив лицо в ее волосы, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат. Она была такой хрупкой и такой сильной одновременно. И он снова поцеловал девушку — теперь уже как человек, отыскавший свою путеводную звезду после долгого плавания в потемках. А она отвечала ему как тот, кто наконец перестал бояться собственного света. — Я люблю тебя до безумия, Сонхва-я, — он прижал ладони к её щекам, всматриваясь в каждую знакомую черту, словно заново открывая её. — Жить без тебя не могу. Ты понимаешь? I Wanna Be Yours - Arctic Monkeys Она накрыла его руки своими, и ее ответный поцелуй стал живой клятвой и безмолвным прощением. Слезы катились по ее щекам — но теперь это были слезы освобождения, смывающие долгое одиночество. Ей было стыдно за свою слабость, но его твердость и нежность сплелись в нерушимую опору под ее душой. — Тогда покажи мне свою любовь. Покажи, как ты скучал, Ким Хонджун, — ее страстный шепот обжег его кожу, и волна мурашек пробежала по спине, как электрический разряд. Его прикосновения преобразились. Из уверенных они стали вопрошающими, полными немого раскаяния. Пальцы дрожали, когда он отводил со лба ее прядь. Он целовал уголки ее губ, шепча нежности, которых она от него так долго не слышала: «Прости… моя единственная… я здесь, я никуда». Этот поток обезоруживающей нежности растопил последний лед и страх в ее груди. Взгляд девушки прояснился, стал ясным и беззащитным. Она обвила его за шею, притягивая ближе, и этот жест был и прощением, и отчаянным приглашением. Их следующий поцелуй был уже не просто страстным — он был исцеляющим. В нем не было спешки, лишь медленное, торжественное слияние. Его колено раздвинуло ее бедра, грубая ткань джинсов заскользила по нежной коже внутренней поверхности бедер, поднимаясь выше, к самому источнику тепла и влаги. Трение создавало сладкое, томное давление, и от этой волны нарастающего удовольствия глаза девушки закатились, а губы приоткрылись в беззвучном стоне. Его язык скользил по ее шее, задерживался в яремной впадине, вкушая смесь соли кожи и дорогих духов. — Ты уже вся мокрая… — его хриплый шепот был и констатацией, и похвалой. Пальцы прошлись по мягким изгибам девушки, пробрались под шорты и нижнее белье и скользнули внутрь, легко раздвигая горячие, бархатистые стенки. Сонхва впилась ногтями в его плечи, ее грудь высоко вздымалась, а соски затвердели под тонкой тканью, отчаянно вырисовываясь контурами. Одних его слов было достаточно, чтобы все ее тело отозвалось дрожью. Голодными, жадными поцелуями он припал к ее груди, стянул вниз мягкую домашнюю майку, и упругая грудь выскользнула наружу. Он на мгновение отстранился, чтобы полюбоваться совершенством, а затем снова склонился, широким шершавым языком облизнул тугой розовый сосок, описал круги вокруг ореолы и наконец взял его в рот, засасывая с влажным, похожим на стон звуком. Сонхва выгнулась всем телом, прижимая его голову к груди, пока его пальцы перебирали и щипали второй сосок, заставляя ее плавиться и стонать. Естественная влага выделялась еще обильнее, ткань тонких трусиков прилипла к ее телу — ее тело всегда так бурно отзывалось, когда Хонджун играл с ее грудью. Казалось, она готова взлететь на пик уже от одной этой сладкой пытки. Ее пальцы судорожно потянули ткань рубашки вверх. Хонджун оторвался на секунду, стянул ее через голову и швырнул прочь, чтобы тут же вернуться губами к ее возбужденным, твердым соскам. Его рот с жадным, влажным звуком обрушился на правый. Щетина щекотала нежную кожу вокруг. Он сосал и лизал, а она в ответ впивалась пальцами в его мягкие волосы с рыжинкой, прижимая его сильнее к себе. Внизу все нестерпимо наполнялось жаром, а прозрачная смазка стекала по внутренней стороне бедер, насквозь пропитывая тонкую ткань. Он обожал ее грудь. Ему нравилось чувствовать ее вес в своих ладонях, наблюдать, как она колеблется в такт его яростным толчкам, когда она была сверху, а его горячий орган глубоко внутри, доводя ее до исступления. Сейчас, от его ласк, грудь стала еще тяжелее и чувствительнее, отзываясь на каждое прикосновение волной жара по всему ее телу. Хонджун наконец выпустил из плена растерзанный сосок, провел по нему плоским языком и переместился ко второму, который все это время беспощадно закручивал между своими пальцами. Когда сил терпеть больше не оставалось, Сонхва оторвала Хонджуна от любимого занятия и затянула в поцелуй. Глубокий и влажный, полный взаимного требования. Он надавил на ее челюсть, и она покорно открыла рот шире, позволив его жадному языку заполнить собой все пространство, вылизывать и сосать ее собственный. Девушка почти задыхалась, в то время как внизу их тела, еще разделенные тканью, неистово терлись друг о друга, разжигая пламя. Он отодвинул в сторону тонкую ткань ее нижнего белья. Упругим стволом своего члена он водил по всей ее киске, намеренно задерживаясь, чтобы крупной головкой давить на набухший, иступленно пульсирующий клитор. После десятка таких точных стимуляций Сонхва не выдержала — ее внутренности сжались в спазме, и она кончила, забрызгивая его живот и свои бедра теплыми струями. — Ммм, детка, Сонхва-я… — мужчина провел носом по линии её подбородка, вдыхая смесь ее пота и чистого, дикого аромата, — моя хорошая девочка. — Хонджун-аа… — жалобно, сквозь сдерживаемые рыдания, скулила она, ее тело все еще дрожало от отголосков оргазма. Его член, твердый и горячий, болезненно пульсировал, отчаянно стремясь в теплое лоно, скрытое за джинсами и шелковым бельем Сонхва. Хонджун оставлял на ее шее горячие, болючие отметины — следы, которые завтра не скроет тональный крем. Он кусал выразительные ключицы, снова присасывался к нежной коже груди, оставляя багровый засос, клеймо страсти. Тем временем Сонхва дрожащими пальцами расстегивала его джинсы. Хонджун, словно в тумане, помог ей, освобождая свой напряженный член. Она с благоговением обхватила его ладонью, провела по всей длине, размазывая прозрачную смазку, выступившую на темно-бардовой головке. Боже, как она обожала его. Принимать его, ласкать, сжимать в себе — неважно, каким образом, — потому что она обожала самого Хонджуна. И сейчас, когда его горячий, как расплавленный металл, орган проезжался и надавливал на вздрагивающие складки ее влагалища, утопая в ее соке, она была готова вознестись на небеса в блаженном экстазе. — Сейчас, — прошептал он, снимая с нее пропитанные её соком трусики. Он аккуратно раздвинул ее дрожащие бедра, устраиваясь между ними удобнее на широком кожаном диване. Он приставил рукой крупную, влажную головку к самому входу. Первое проникновение было мучительно медленным, тягучим и сладостным, как патока. Его размер распирал узкое, податливое лоно, заполняя ее с таким совершенством, что глаза девушки снова закатились под веки в немом блаженстве. Она была вся алая, взвинченная, жаждущая и полыхающая. Хонджун вошел до самого конца и замер, наслаждаясь ослепительной теснотой, всепоглощающим теплом и жаром, что исходил из самой глубины ее существа. Время остановилось. А затем он начал двигаться — не резкими толчками, а медленными, методичными, проникающими движениями, когда их тела слились воедино. Это было бурное пламя и глубочайшее слияние одновременно. Он входил в нее с бесконечным благоговением, но теперь — с полным пониманием хрупкой вселенной, которую держал в своих руках. Она обвила его бедра ногами, приняв его полностью, и в ее глазах он прочел не боль, а безграничное доверие и любовь. Слезы счастья выкатились из самых красивых глаз на свете. Хонджун прижался к ней всей грудью, целуя ее влажный лоб и волосы, слезы девушки еще сильнее полились, Сонхва повернула голову и поцеловала его запястье в преданном и нежном поцелуе. Ритм их движений был неторопливым, почти медитативным. Он не скрывал своего изумления и восхищения каждым ее вздохом, каждой судорожной дрожью. Он шептал на ее раскаленную кожу у виска, перемежая слова с поцелуями: — Мое сердце, милая… Только твой. Всегда. В этом единении не осталось места прошлым обидам. Существовало только настоящее — теплое, влажное, наполненное единым биением двух сердец. — Хонджун-а, м-м, Хонджун0! — задыхаясь, стонала Сонхва, ее язык почти не слушался, и она жарко, влажно целовала мужчину в губы, в выразительную линию челюсти. — М-мх, Хонджун-на... Хоч-уу внутрь. П-прошу. Эта мольба заставила сердце Хонджуна совершить головокружительный кульбит. Она сама наращивала скорость и амплитуду его толчков, отчего ее полные груди тяжело колыхались в такт. Каждое глубокое проникновение задевало внутри нее все самое чувствительное, пока точное, непрекращающееся трение не заставило все тело Сонхва содрогнуться в новой, накатывающей волне наслаждения. И каждый особенно глубокий вход заканчивался мягким, но властным ударом в шейку матки, от которого все ее нутро сжималось в блаженной судороге. Хонджун на мгновение замедлил темп, чтобы запечатлеть поцелуи на висках, по которым стекал пот, на влажных щеках, глазах и переносице. Он склонился ниже, совершил особенно глубокий толчок и, не вынимая члена, начал водить бедрами, совершая долгие, сокрушительные движения. Сонхва стонала, уже не в силах отдавать себе отчет, но и сам Хонджун был на краю. — Милая, сокровище… — его голос сорвался на хриплый шепот, полный нежности и дикого азарта. В ответ Сонхва лишь сильнее сжала его талию стройными бедрами и выгнулась, как кошка, до хруста в позвоночнике. Она пыталась совершать встречные движения, но Хонджун крепко удерживал ее бедра, делая все сам, полностью контролируя этот сладостный процесс. Они, конечно, уже обсуждали эту тему. Они были слишком смелыми. А может, они были просто глупыми влюбленными, чьи тела на подсознательном уровне жаждали продолжения. Но Хонджун и Сонхва знали друг друга так долго и любили так беззаветно, что случись здесь и сейчас чудо — новая жизнь, — они бы не впали в панику. По крайней мере, Хонджун — точно. В этой мысли была дикая, первобытная правота. Их карьера была не помехой личному счастью. Он довел ее до новой, тихой и бездонной кульминации, наблюдая, как ее глаза темнеют от наслаждения, а тело выгибается в немой судороге. Сонхва ярко кончила, ее внутренности судорожно и горячо сжимались вокруг него. Не останавливаясь, Хонджун продолжил движения, учащая их, чувствуя, как нарастает его неудержимая волна перед собственным оргазмом. В последних, глубоких фрикциях он излился внутрь, мощно и полно. Головка члена выстрелила горячим семенем прямо в шейку матки. Сонхва почувствовала, как член в последней судороге дернулся, найдя свое завершение, и как горячая сперма разливается внутри, заполняя собой. Сокрушенный наслаждением, Хонджун нашел уже распухшие губы Сонхвы и со стоном слился с ней во влажном поцелуе, в котором слились воедино физическая разрядка, эмоциональное освобождение и торжество полного, безоговорочного доверия. Она лишь без сил прижалась к его потной груди, слушая успокаивающий ритм его сердца. В ее душе воцарился мир. Он не просто сказал. Он прочувствовал. И сдался не ей, а той любви, которая требовала не труда, а полного присутствия. В этой капитуляции и заключалась его главная победа — над самим собой. Они проснулись довольно рано, но Сонхва, походив немного по дому, утомленная приятной усталостью в мышцах и размягченная сонливостью, вернулась в теплую постель и снова погрузилась в сон. Хонджун, нежно поцеловав девушку в щеку и поправив сбившееся одеяло, без спешки принялся за утренние дела. Тихий утренний свет струится сквозь щели в шторах, рисуя золотые полосы на свежей простыне и на ее коже. Ее тело помнит все. Каждое прикосновение, каждый шепот, каждый глубокий, покорявший ее толчок — все это живет под кожей теплым, бархатным эхом. В душе не осталось щемящей пустоты, лишь спокойное, глубокое тепло, будто внутри зажегся неугасимый очаг. На ее шее и груди темнеют легкие синяки — отметины его страсти и ее позволения. Раньше они пугали бы ее, а теперь кажутся тайными знаками, доказательствами произошедшего чуда, хоть и придется ближайшее время ходить в закрытой одежде. Она проводит пальцами по коже на животе, будто ощущая под ней внутреннее тепло, оставленное им. Их тишина теперь иная — не пустая, а наполненная. Говорящая. И в этой новой тишине ее сердце бьется ровно и уверенно, зная, что она больше не одна. Она любима. Причем так, как ей и нужно — не на словах, а на деле. Всей кожей, всей душой, всем дыханием. «Только твой. Всегда». Сердце сжалось от сладкой, почти болезненной нежности. Она зажмурилась, осознавая, насколько сильно любит этого невероятного мужчину. — Привет, — Хонджун распахнул дверь спальни с дымящимся кофе на подносе. В мягком и пушистом оранжевом свитере, со светлыми, чуть вьющимися прядями волос он и правда был похож на огромную, умилительную белку. — Как спалось? — Хорошо, — Сонхва улыбнулась и, придерживая одеяло у груди, пододвинулась к изголовью, чтобы сесть. — Спасибо, Хонджун-а. Ты так рано проснулся. — Ну… потому что я отлично выспался, — поиграл бровями Хонджун, присаживаясь на край кровати. Сонхва спрятала улыбку за краем чашки, мило краснея. Сонная, утром она казалась особенно родной, ласковой, нежной — словно свежая, теплая булочка. Длинные волосы тяжёлыми прядями спадали на плечи и грудь, а темные, как безлунная ночь, глаза, от которых Хонджун всегда сходил с ума, были полуприкрыты. Ему захотелось зацеловать ее и не выходить отсюда целый день, оставаясь в постели, вдыхая ее запах и ощущая ее тепло. — Хочу быть твоим навечно, — выпалил он. — Мм, Хонджун-и, ты такой страстный, — лукаво проговорила Сонхва, прикрыв глаза от наслаждения вкусом кофе. Она попыталась отвлечь внимание, но он поймал ее взгляд и не отпустил. — ...ты меня сейчас засмущаешь, и я ничего не смогу делать, — очаровательно улыбнулась Сонхва, — Хочу принять ванную. — Тогда позволь мне помочь тебе в ванной, а потом я поеду в студию, хорошо? — деловито, но с теплотой в голосе сказал Хонджун. — Менеджер прислал вчера кучу работы и новое расписание. — Мне нужно быть там? — Ближе к вечеру. На общей репетиции, — он забрал у нее чашку и поставил ее на стол, а затем привычным жестом ласково поцеловал Сонхва в лоб. Он перехватил ее руку и твердо прижал ее ладонь к своей груди, поверх сердца. Вновь его обуревала волна нежности. Он ничего не добавил, просто смотрел ей в глаза. Любуясь. И она сквозь тонкую ткань его футболки почувствовала ровный, сильный стук — немую клятву, куда красноречивее любых слов. «Всего два концерта, — промелькнуло у него в голове, — и мы поедем в Токио на новый год, как мы и хотели». Эту мысль он пока оставил при себе, как жемчужину на самом дне океана. Сонхва внимательно кивнула, и в ее душе, наконец, воцарился мир. Она была готова к чему угодно. Ради него, ради группы, надежд их родителей и самой себя. Снова наступило время, когда им предстояло быть в первую очередь профессионалами. Но она знает — за строгим фасадом бьется сердце, которое принадлежит только ей.