Весна после долгой зимы

До церемонии 2 часа. Сонхва выходит из гардеробной медленно, позволяя дымчато-чёрному шёлку струиться по бёдрам, как вода. Платье плывёт, переливается, прозрачное, будто сотканное из предрассветного тумана. Грудь прикрыта лишь тончайшим кружевом, оставляющим кожу на грани между откровением и тайной. Кожаный пояс — это единственная чёткая линия, под которой ткань расступается, обнажая бёдра, каждое движение дарит вспышку чулок с кружевными подвязками. Она замирает перед зеркалом, поправляя бретельку. Каблуки заставляют икры вытянуться в упругую, соблазнительную струну. Волосы тёмным шёлком струятся до пояса. Телефон Хонджуна с глухим стуком падает на паркет. Его глаза чёрные, бездонные, зрачки расширены до предела. Взгляд медленно скользит от щиколоток вверх, оставляя на коже незримый, горячий след. — Это… точно то, что тебе подобрали стилисты? — голос низкий, чуть хриплый, натянутый, как струна перед срывом. — Моё платье? — Нет, это моя платье. М-м, думаешь, стоит поменять? — она чуть поворачивает голову, ловя его отражение. В уголках губ прячется улыбка. — Что? Я знаю, что ты сказал, что это «Для особого случая», кажется? — Я думал, особый случай — это когда мы одни, — он делает шаг вперёд, и воздух между ними становится плотным, тягучим. — А не когда на тебя будут смотреть пятьдесят камер и весь мир. Она ничего не отвечает. Только медленно, с грацией, которую невозможно сыграть, разворачивается и идёт к своему столику. Её походка — это музыка, ритм, которому его пульс послушно подчиняется. Взгляд Хонджуна ласкает линию её позвоночника, мягкий изгиб талии, то, как ткань обнимает бёдра при каждом шаге. Она садится перед зеркалом в обрамлении тёплых лампочек. Свет ложится на её лицо, делая кожу фарфоровой, а глаза — бездонными. — Надень. — Хонджун уже снимает с вешалки свой пиджак — безупречный, чёрный. — Хотя бы на красную дорожку. Она замирает. Поднимает на него глаза — снизу вверх, длинные ресницы отбрасывают тени на скулы. В его взгляде не ревность. Вызов? Нет. Желание. Такое острое, что воздух между ними, кажется, искрит. Она медленно протягивает руку, касается кончиками пальцев строгой ткани. И мягко, почти невесомо, отводит его руку в сторону. Сонхва завораживающе смотрит прямо в глаза Хонджуна, но во взгляде нет сопротивления. Она дразнит его, искушает. Доводит своим поведением до грани. — Нет, — шепчет она. И в её голосе не сопротивление. Приглашение. Пиджак падает на пол. Она смотрит прямо в его расширенные зрачки. Её улыбка нежная, манящая, чуть виноватая. И в то же время твёрдая. Игра. Но не война. Он шумно, сдавленно выдыхает. Секунду стоит неподвижно, а потом его руки ложатся на подлокотники её кресла, заключая её в клетку из собственного тела. Он наклоняется, почти касаясь её лба своим. Сонхва смотрит прямо на него. В её взгляде нет сопротивления. Только вопрос. Только приглашение. Только тихое, честное: я хочу тебя. Прямо сейчас. Несмотря ни на что. Розовые, пухлые губы призывно приоткрыты. Сонхва проводит языком по ним. Хонджун медлит секунду. Одну. Две. А потом расстояние исчезает. Он не нависает, он опускается к ней. Его ладонь ложится на её затылок, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе. Не жёстко. Властно, но бережно, как с самой хрупкой драгоценностью. Их лбы соприкасаются. Дыхание смешивается. — Ты знаешь, что со мной делаешь? — шепчет он. В голосе смирение. Капитуляция. — Знаю, — выдыхает она, невинно хлопая ресницами, взгляд ласкает его красивое лицо без единого изъяна. — Простите, господин Ким, но не могли бы вы помочь мне с застёжкой? На платье, кажется, заело... Его губы находят её губы не жадно, не торопливо. Медленно, тяжело дыша, он пробует её на вкус, словно впервые. Она отвечает открыто, доверчиво, обвивая руками его шею, притягивая ближе. Поцелуй углубляется, становясь тем самым разговором, для которого не нужно слов. Он обхватывает её под бёдра, и она послушно обвивает его талию ногами. Платье задирается, открывая кружево подвязок. Они перемещаются к дивану в несколько шагов, но они кажутся вечностью. Хонджун нависает сверху, но не давит весом, только окружает, укрывает, заполняет собой всё пространство — У нас минимум времени, милая. Справишься? — Хонджун-а, — шепчет она, глядя на него снизу вверх. В её глазах то же самое, что и в его. Доверие. Жажда. Нежность, от которой сжимается сердце. Он целует её скулу, висок, уголок губ. Опускается ниже к шее, к ключицам, к кружеву, которое так и не защитило её от его взгляда. — Ты невероятная, — выдыхает он куда-то в ложбинку между ключиц. — Сводишь меня с ума. — Возьми это всё, мой любимый капитан, — её шёпот — разрешение. Приглашение. Нежные руки расстёгивают пуговицы на его рубашке, губы касаются обнажённой кожи. Его пальцы находят застёжки, ленты, тонкие бретельки — и одна за другой они уступают. Ткань платья сползает с плеч, обнажая грудь. Он замирает на мгновение, просто смотрит, и в этом взгляде больше благоговения, чем похоти. Потом наклоняется, касаясь губами горячей, напряжённой кожи. Она выгибается навстречу, пальцы вплетаются в его волосы, притягивая ближе. Он целует её грудь. Медленно, смакуя каждый миллиметр. Сосок под его языком твердеет, и она всхлипывает, закусывая губу, чтобы не закричать слишком громко. Он сжимает ладонью вторую грудь, не грубо, но достаточно сильно, чтобы она выдохнула его имя. — Тише, малыш, — шепчет он, возвращаясь к её губам, утопая в её глазах. — Нас услышат. — Не могу, —она почти плачет от напряжения. — Ты… я не могу сдерживать свою любовь к тебе. Он целует её глубоко, долго, забирая эти слова себе. Его пальцы скользят ниже по животу, по внутренней стороне бедра. Кружево подвязок уступает место гладкой коже. Она разводит ноги, приглашая, и он чувствует, как тяжелеет собственное дыхание. — Можно? — хрипло шепчет он, замирая у самого входа. Вместо ответа она ловит его ладонь и сама направляет туда, где горячо и влажно, где каждая клетка её тела кричит о нём, сжимается и пульсирует в нетерпении. Он входит пальцами, медленно, осторожно, наблюдая за её лицом. Она прикусывает губу, запрокидывает голову, и это самое прекрасное, что он когда-либо видел. Её тело принимает его послушно, жадно, с тихим стоном, который она больше не пытается сдержать. — Хочу тебя, — шепчет она, глядя прямо в глаза. — Сейчас. Он больше не медлит. Освобождается от ремня, от пуговиц, от ткани, которая всё это время разделяла их. И когда он входит в неё — медленно, до самого конца, — они оба замирают. Секунда абсолютной, звенящей тишины. Два вздоха, слившихся в один. — Сонхва, — выдыхает он, уткнувшись лбом в её плечо. — Моя любовь. Она обнимает его крепче, впуская глубже. Движения сначала почти невесомые — раскачка, покачивание, словно продолжение того вальса на снегу. Но с каждым мгновением ритм учащается, дыхание сбивается, и мир сужается до точки их соприкосновения. Она всхлипывает, кусая его плечо, чтобы не закричать. Он целует её влажные виски, скулы, шепчет что-то бессвязное, ласковое, от чего внутри неё всё сжимается ещё туже. — Близко, — выдыхает она, впиваясь ногтями в его спину. Он ускоряется, каждый раз попадая точно в тот угол, от которого у неё темнеет в глазах. Она кончает с его именем на губах удивлённо, будто не ожидала, что можно пережить нечто подобное, сотрясаясь всем телом. И это одно из самых прекрасных зрелищ, которые он обожает. Он ловит её губы, наслаждаясь тем, как она сжимается вокруг него. Несколько мгновений они лежат неподвижно, пытаясь отдышаться. Его лоб прижат к её виску. Её пальцы всё ещё сжимают его плечи. — Все хорошо? — шепчет он, первым нарушая тишину. Вместо ответа она целует его в уголок губ. Мягко, благодарно. — Люблю тебя, — говорит она просто. Без надрыва. Как факт. Как утренний кофе. Как снег за окном. Он приподнимается на локте, заглядывая ей в лицо. В его глазах та самая беззащитная, редкая нежность. — И я тебя тоже, — отвечает он. — Так сильно, что иногда мне становится страшно. Она улыбается, заправляя прядь волос ему за ухо. — Не бойся. Я уже никуда не денусь. Он осторожно выходит из неё, стараясь не причинить дискомфорта. Взгляд падает на платье: дымчатый шёлк сбился, помялся, на нём влажные пятна. Ещё минуту назад это был шедевр высокой моды. Сейчас же просто красивая ткань, ставшая свидетелем интимного . — Вот теперь, — усмехается он, поднимая с пола свой пиджак и укрывая её плечи, — ты точно наденешь брючный костюм. Она звонком смеётся, запрокидывая голову. Тот самый смех, который он полюбил задолго до того, как осознал это. — Это нечестно, Хонджун-а, — фыркает она, кутаясь в дорогой пиджак, пропитанный его запахом. — Зато ты не замерзнешь, если вдруг,— парирует он, целуя её в нос. — А теперь нам нужно срочно приводить себя в порядок. Через час выход. Она смотрит на своё отражение в зеркальной стене: растрёпанная, со счастливыми глазами, в его пиджаке на голое тело. И впервые за долгое время ей совершенно всё равно, что подумают пятьдесят камер и весь мир. — Успеем, — отвечает она. — Ты же со мной. Дверь дёргают, нарушая их мир, в гримерную стучатся. — Вы ребята, там? Вам помочь с образами? — голос стилиста за дверью. Сонхва и Хонджун переглядываются. В её глазах смех. В его — смущение и чувство, граничащее с паникой. — Минуту! — отвечает он ровным, спокойным голосом. — Я просто… переодеваюсь. Она беззвучно смеётся, утыкаясь носом в его пиджак. До церемонии 1 час 45 минут.