Танцуй, mon amour!

      Приветливый джаз на граммофоне быстро сменился резким, страстным танго. Шуичи не понял, как это произошло, но вдруг оказался втянут в танец ловкими руками прямо в этой гостиной, в которой, вообще-то, и не развернуться нормально. Взбудораженного Кокичи это, кажется, вовсе не волновало. Он оттолкнул стул к окну, освобождая место, а после, вскинув подбородок, улыбнулся: — Давай-давай, не бойся! Не боятся? Чего ж тут боятся, когда это скорее неловко, чем... — Ах, подожди! — выдохнул удивлённый Шуичи, резко притянутый им к груди. Скрипка взвыла, сжимая сердце. Он широко распахнул глаза, попытался хотя бы удержаться на ногах, но Кокичи, вошедший во вкус, только начал разгонятся. — Кокичи! Тот расхохотался, откидывая голову, но уже в следующее мгновение смотрел на него своими горячими глазами. Шуичи, задохнувшись, наступил ему на ногу. — Ну что же ты... — проскользнула наигранная обида в голосе Кокичи. Обиды, конечно, не было. Была только страсть. И пока граммофон, шипя, играл отчаянную мелодию рояля и бандонеона, они крутились по гостиной в каком-то странном танце. Назвать это танго у Шуичи язык бы не повернулся. Как минимум потому, что он сам путался в ногах от своей неуклюжести и не поспевал за безумным ритмом Кокичи. А Кокичи, может, и говорит на французском как напыщенный ловелас, но Шуичи уверен — танго он точно не учил. Он бы даже посмеялся от неловкости, если бы не чувствовал себя, помимо всего прочего, разгоревшимся и любимым. Получалось только ловить чужой цепкий взгляд и пытаться ухватиться за руки — Кокичи то и дело притягивал его к себе и сразу отступал, заставая врасплох. — Давай, mon minou, у тебя восхитительно получается! — перекрикивал скрипку его голос. Впрочем, Шуичи видел по смеющимся глазам, что это — враньё. Но не плохое насмешливое, а игривое, почти ласковое. И удивительное дело: после этой ласковой хитрости действительно хотелось стараться, а не просто плыть по течению хаотичного танца, неумело двигая конечностями. Так что, спустя пару мгновений Шуичи, может, и не начал отплясывать как профессионал, но хотя бы поймал ритм, от которого уверенности прибавилось заметно. А вместе с уверенностью появилось желание продолжать, как бы нелепо это ни выглядело со стороны. Их всё равно никто, кроме голых стен и граммофона, не видит. Темп музыки нарастал. Кокичи, заметив его настрой, ухмыльнулся и продолжил вести с ещё большим порывом. Больше не говорили. Только глазами, только руками, только грудь к груди, лицом к лицу. Сердце ухнуло в живот на очередном пылком развороте; находящийся до этого едва ли ни на другой стороне комнаты Шуичи поражённо ахнул, стоило Кокичи резво столкнуться с ним плечами. Он попытался на секунду закрыть глаза и по-глупому представить себя на сцене — благо, воображение хорошее. Артистический и харизматичный в каждом своём проявлении Кокичи хорошо бы там смотрелся. Не знай его Шуичи, подумал бы, что он и вправду артист театра. А вот он сам... Но долго представлять не получилось. Не тогда, когда завывания всех музыкальных инструментов достигли своего трагичного финала, а Кокичи вдруг прижался так близко, что дыхание перехватило. Примерно с этого момента Шуичи не слышал постепенного затихания пластинки и шипение граммофона — ничего, ничего не слышно. Он под этим взглядом горячим точно глохнет всегда. И сквозь эту удивлённую дымку голос: — Mon amour... — едва ли ни пьяно бормочет ему Кокичи. А затем, ухватившись за запястье и талию, склоняет его над полом. Это ж надо — вывернуться... Шуичи ещё чуть-чуть — и упадёт, но лишь цепляется за него крепче, не отрывая глаз. Молчит. В голове, обычно полной мыслей, сейчас абсолютная пустота. Перед тем, как опустить занавес, Кокичи настойчиво вжимается в Шуичи губами и целует. Пляшем, значит. Разгоряченный — то ли танцем, то ли гляделками — Шуичи целует в ответ. Пальцы стискивают плечо и теплую ладонь, едва ни выскальзывают, но держут. Кокичи отрывается первый и целует его своей улыбкой куда-то в скулу. Мурлычет играючи: — Может, в кабаре сразу? Шуичи, выпрямляясь, выгибает бровь и поправляет жилет: — Что? — Выступать. Чего-чего? Бурлеск, что-ли? — Нет, я, пожалуй, откажусь... — отвечает он, немного погодя, с неловкой усмешкой. Кокичи фыркает и убирает пластинку в конверт. Потом, глянув из-за плеча, хитрит: — Жаль. Очень жаль... Таким, как мы с тобой, только на сцену и надо! Тот усмехается снова. Танцев в квартире, кажется, хватает с головой...