Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

      Пятница. Время для ритуального жертвоприношения здравому смыслу, также известного как «пробный матч по футболу». «Итак, — провозгласил мой внутренний Критик, лениво развалившись в режиссерском кресле моего сознания и оглядывая сцену. — Акт второй, сцена… о, Боже, какая разница. Декорации: "Мокрое Поле Уныния". Костюмы: трагически грязные и не по размеру. Массовка: кучка гормонально-озабоченных провинциалов, изображающих энтузиазм. Главное действо: двадцать два бугая гоняются за овальным куском кожи, имитируя агонию при малейшем толчке. Какая… невыносимая …скука». Я сидел на холодной, мокрой алюминиевой скамье школьных трибун, и единственной причиной, по которой я еще не сбежал, было теплое, живое присутствие рядом со мной. Милисса. Моя Персик. Она сидела, плотно укутавшись в мягкий шарф цвета персика (который я ей подарил, разумеется — кто-то же должен был привнести немного цвета в ее гардероб), и ее глаза, блестящие за стеклами очков, с неподдельным интересом следили за бессмысленным мельтешением на поле. От нее пахло яблоками и чистым хлопком. Ее аура была тихой, спокойной. Она была моим личным шумоподавителем, моим якорем в этом океане сенсорного мусора. Мир все еще был громким. Свисток судьи пронзал мой мозг. Крики редких болельщиков (в основном, родителей игроков) бились о барабанные перепонки. Запахи — мокрая трава, грязь, дешевый попкорн, чей-то отвратительный хот-дог с луком тремя рядами ниже — смешивались в тошнотворный коктейль. Мой лис внутри метался, требуя леса, тишины и… охоты. Но рядом с Милиссой… это было терпимо. Ее присутствие создавало маленький, тихий островок спокойствия в этом хаосе. — Разве это не… захватывающе? — прошептала она, когда один из игроков (кажется, Майк Ньютон, вечная тень Беллы Свон) пробежал с мячом целых пять ярдов, прежде чем его сбили с ног трое противников. Я посмотрел на эту кучу-малу из грязи и тестостерона. — Захватывающе, Персик? — протянул я, картинно прижимая руку ко лбу. — Дорогуша, единственное, что здесь захватывает — это простуда. И, возможно, столбняк от этих ржавых трибун. А это… — я махнул рукой на поле, — …это похоже на плохо срежиссированную драку в грязи. Никакой элегантности. Никакого… стиля. Милисса тихо хихикнула, ее плечо коснулось моего. Этот простой, теплый контакт был… приятен. С ней я мог позволить себе снять свою маску «Порока в Кашемире». Я мог быть просто… Рэймондом. Немного язвительным, немного уставшим, но… настоящим. Она была моим доверенным лицом, моим маленьким секретом. Она видела во мне не «дьяволенка», а друга. — Ты просто ничего не понимаешь в футболе, Рэй, — мягко сказала она. — А что тут понимать? — я пожал плечами. — Большие потные мальчики пытаются отнять друг у друга игрушку. Очень… первобытно. Мне кажется, даже неандертальцы придумали бы что-нибудь поизящнее. Например, рисование на стенах пещеры. Она снова засмеялась. Я улыбнулся ей. Настоящей улыбкой. И в этот момент… я его почувствовал. Холод. Он был как внезапный сквозняк в теплый день. Как прикосновение льда к коже. Я не искал его. Мои чувства его нашли. Я медленно, очень медленно, повернул голову. Они сидели на противоположной стороне трибун. Чуть выше. Идеально изолированные от «плебса». Каллены. Четверо ( Джаспера, кажется, не было) идеальных, ледяных статуй. Они не кричали. Они не ели. Они просто… присутствовали. Наблюдали за игрой с выражением вежливой скуки на своих невозможных лицах. Все, кроме одного. Эмметт. Он не смотрел на поле. Он смотрел на меня. С момента нашей… встречи… в библиотеке, игра изменилась. Его взгляд больше не был просто «любопытным» или «дразнящим». Он стал… интенсивным. Постоянным. Словно он пытался прожечь дыру в моей маске. Словно он видел под ней не просто «интересную аномалию», а… что-то еще. Что-то, что он не мог понять, но отчаянно хотел… изучить. Он сидел, откинувшись на спинку, его массивные руки лежали на коленях. Он был расслаблен, но это была расслабленность хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Его золотые глаза встретились с моими через все поле. Он не улыбнулся. Он не подмигнул. Он просто… смотрел. Пристально. Внимательно. И я… Я почувствовал укол. Не страха. А… азарта. «Ты думаешь, ты можешь меня прочитать, Каллен? — подумал я. — Ты думаешь, ты знаешь, кто я? Ты не знаешь и половины». Я заставил себя улыбнуться ему. Моей самой ленивой, самой наглой, самой обещающей улыбкой. «Игра продолжается». Я увидел, как уголки его губ дрогнули. Он понял. Он принял вызов. Я демонстративно отвернулся от него и наклонился к Милиссе. — Итак, Персик, — прошептал я ей на ухо, — объясни мне еще раз… зачем им нужны эти… смешные… шлемы? Они боятся испортить прическу? Милисса покраснела и начала что-то лепетать про защиту головы. Я слушал ее тихий голос, но все мои радары были направлены… туда. На ту ледяную гору, которая наблюдала за мной через поле. Это было опасно. Это было глупо. Но, Боже, это было захватывающе.

***

Все рухнуло через десять минут. — …и вот когда квотербек… — Милисса осеклась на полуслове. Я посмотрел на нее. Она смотрела не на поле. Она смотрела… на группу девушек, которые только что поднялись на трибуны и сели в нескольких рядах от нас. Лорен Мэллори. Джессика Стэнли. И… Бекки. Моя «тройка фурий». Они не смотрели на поле. Они смотрели на нас. И они… хихикали. Перешептывались. Бросали на Милиссу злобные, торжествующие взгляды. Лицо Милиссы… оно потускнело. Словно кто-то выключил свет внутри нее. Улыбка исчезла. Она сжалась, втянув голову в плечи. — Персик? — я коснулся ее руки. Она была холодной. — Что такое? — Ничего, — прошептала она, не глядя на меня. — Все… все в порядке. Но это была ложь. Я чувствовал. Мои новые чувства уловили это мгновенно. Ее запах изменился. Яблочное мыло исчезло, сменившись резким, соленым запахом… страха. И… слез. Ее сердце. Ту-дум-ту-дум-ту-дум-ту-дум. Оно колотилось, как у пойманной птицы. Я прислушался. Я услышал… всхлип. Тихий, подавленный, который она пыталась скрыть за кашлем. «Нет, — мой мозг похолодел. — Они… они посмели? Снова?» Моя собственная, тщательно выстроенная сцена… она треснула. Софиты погасли. Осталась только… она. И ее слезы. — Милисса, — мой голос стал тише. Серьезнее. Я снял свою маску. — Посмотри на меня. Что случилось? Что они сделали? Она покачала головой, слезы катились по ее щекам. — Ничего… правда… я… И тут я увидел. Лист бумаги. Сложенный вчетверо. Она судорожно сжимала его в руке. — Что это? — спросил я. Мой голос был спокойным. Слишком спокойным. Она не хотела отдавать. Я осторожно, но настойчиво разжал ее пальцы. — Дай мне. Я взял лист. Я развернул его. Это был не просто «лист». Это была… верстка. Макет страницы школьной газеты. С фотографией. Фотография Милиссы. Неудачная. Сделанная исподтишка. В столовой. Она сидела одна, читала книгу, и выглядела… потерянной. А под фотографией… заголовок. «ПЕРСИКОВАЯ МЕЛАНХОЛИЯ, ИЛИ КАК ВЫЖИТЬ В СТАРШЕЙ ШКОЛЕ, ЕСЛИ ТЫ — ОБОИ». Мои глаза пробежали по тексту. Это было… жестоко. Это была не просто насмешка. Это было уничтожение. Они высмеивали все. Ее одежду («бабушкин шик»). Ее очки («четырехглазое чучело»). Ее привычку читать на переменах («пытается казаться умной, но все знают…»). А потом… «…но даже самые пыльные обои иногда мечтают о ярких красках. Наша "Персиковая Меланхолия", кажется, нашла себе нового друга. Или… покровителя? Рыжий, как клоун, и такой же… неестественный… новичок Рэймонд Рэдхилл взял ее под свое… крылышко? Интересно, что может быть общего у "серой мыши" и… — здесь было жирное, подчеркнутое слово — …ПЕДИКА? Может, они делятся советами по макияжу? Или просто… отчаяние свело их вместе? Следите за нашими обновлениями!» Тишина. Часы. Которых здесь не было. Они тикали у меня в голове. Мое собственное сердце. Оно не билось. Оно грохотало. «…ПЕДИКА…» «…отчаяние свело их вместе…» Я почувствовал, как что-то… *сломалось*… внутри меня. Ледяная, черная, убийственная ярость залила мое сознание. Она была такой сильной, такой горячей, что я на мгновение ослеп. Я почувствовал… огонь. Он рвался наружу. Он хотел сжечь. Сжечь эту бумагу. Сжечь их. Сжечь весь этот проклятый стадион. Лист бумаги в моих руках… задымился. Края начали чернеть. — Рэй? — голос Милиссы. Испуганный. Она увидела дым. «НЕТ! — я заорал на себя. — Контроль! КОНТРОЛЬ! Не здесь! Не сейчас! Не перед ней!» Я сжал кулак. Я вдавил огонь обратно. С нечеловеческим усилием воли. Это было похоже на то, как если бы я пытался запихнуть обратно в бутылку вырвавшегося джинна. Дым исчез. Остался только обугленный край. — Рэй… твое лицо… — прошептала Милисса, отшатнувшись. Я не знал, как я выгляжу. Но я чувствовал. Мое лицо горело. Мои глаза, должно быть, были… неправильными. Я заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Я посмотрел на Милиссу. На ее заплаканное, несчастное лицо. Моя ярость… она никуда не делась. Но она… *сжалась*. Сконцентрировалась. Превратилась из пожара в лезвие. Я осторожно сложил проклятый лист и сунул его во внутренний карман блейзера. Я обнял Милиссу. Она вздрогнула, но потом прижалась ко мне, ее плечи сотрясались от рыданий. — Это… это все… из-за меня… — всхлипывала она мне в свитер. — Они… они ненавидят меня… потому что я… с тобой… — Тсссс… — я гладил ее по волосам. Моя рука дрожала. — Нет, Персик. Нет. Это не из-за тебя. Это из-за них. Потому что они… — я поднял голову и посмотрел на хихикающую троицу, — …мелкие. Жалкие. И… завистливые. — Но… статья… она выйдет… в понедельник… все будут… смеяться… — Не выйдет, — сказал я. Мой голос был тихим. Но в нем была такая уверенность, такая сталь, что Милисса подняла на меня голову. — Что? — Эта статья. Никогда. Не. Выйдет. — Я посмотрел ей в глаза. — Я тебе обещаю. — Но… как? — Не волнуйся, — я заставил себя улыбнуться. Это была не улыбка моя обычная улыбка театральной маски. Это была улыбка лиса. — У меня есть… методы. Я просто… поговорю с ними. Объясню им… ошибку… их суждений. Очень… вежливо. Она смотрела на меня, ее глаза были полны слез, но в них мелькнула… надежда? — Правда? — Правда, — кивнул я. — А теперь… вытри слезы. Не доставляй им такого удовольствия. Я достал из кармана платок (разумеется, шелковый) и осторожно вытер ее щеки. — Вот так. А теперь… глубокий вдох. И… улыбнись мне. Она попыталась. Это была слабая, дрожащая улыбка, но это была улыбка. — Лучше, — сказал я. — Намного лучше. Я снова обнял ее. — Ты сиди здесь. Ладно? Я… мне нужно… отойти. На пару минут. Проветриться. — Куда ты? — Просто… прогуляюсь, — солгал я. — Подышу… свежим… воздухом. Вернусь через пять минут. И мы… мы забудем об этом. Хорошо? Она кивнула. Я встал. Я бросил один взгляд на троицу фурий. Они все еще хихикали. «Наслаждайтесь, — подумал я. — Наслаждайтесь последними минутами своего жалкого триумфа». Я повернулся. И я увидел его. Эмметт. Он больше не сидел. Он стоял у перил, на краю трибуны. Он смотрел. Он видел все. Он видел, как я заметил ее слезы. Он видел, как я взял статью. Он видел дым. «О, черт…» Он видел дым? Он мог почувствовать озон? Его лицо… оно было непроницаемым. Он не улыбался. Он не хмурился. Он просто… смотрел. Он видел, как я утешал ее. Он видел, как я обнимал ее. Он видел мою ярость. Он видел мою нежность. Он видел… обе мои маски. И, возможно… он видел то, что было под ними. Наши глаза встретились. На долю секунды. И в его взгляде не было ни насмешки, ни азарта. В нем было… замешательство. И… что-то еще. Что-то новое. Что-то, что я не мог… прочитать. Словно он пытался решить какую-то очень сложную, невозможную головоломку. Я отвернулся первым. Я не мог позволить ему увидеть. Я не мог позволить ему знать. Не сейчас. «Время… — сказал мой Критик, его голос был холодным, как лед. — …для охоты». Я пошел вниз по лестнице. Не бегом. Спокойно. Уверенно. Я шел навстречу своей ярости. И я знал, что у меня есть все необходимое оружие. Мой ум. Мой язык. И… мои уши. Которые слышали все. Все их маленькие, грязные секреты. «Представление, — подумал я, улыбаясь своей самой хищной улыбкой. — Только начинается».