Последние стражи Аарона. Изгнанники

      

Предместье Меццы, Руаль

      Зажимая сочную травинку между зубами, Роллэн глядел на город шпилей и башен. Мецца казалась ему шкатулочной игрушкой, пока восходящее солнце обрамляло ее стены. Позади раскинулось лишь бескрайнее море. Можно было подумать, что именно так и выглядит победа — протяни руку, и она твоя. Но он не позволял себе обманываться. Битва за Меццу, за последний незанятый Аэрин кусочек земли, могла стать самой страшной за всю руалийскую кампанию, потому он уперто продолжал пополнять запасы. Северные травы ему удалось заменить южными, и теперь он искал на склоне горы ароматные цветки фимиамника.       Ему нравилось подниматься в горы еще до рассвета. Казалось, что сонные, окутанные дымкой тумана, они таили в себе меньшую опасность, чем в разгаре дня. Ему везло. За время своих вылазок, он ни разу не наткнулся ни на змею или скорпиона, ни на дикую черную кошку или кабана. Но, не желая испытывать судьбу, он носил с собой арбалет, подаренный Кассом. Роллэн пообещал себе, что когда закончится война, он научится стрелять из него как следует.       Забираясь все выше и выше, он чувствовал, как ветер, принесенный с берегов, приятно холодит лицо. Море неизменно напоминало ему о Райсе. Письмо, выведенное его рукой, лежало на столе Роллэна в лаборатории, где он работал всю ночь, но так и не завершил свой новый эксперимент. Кто бы мог подумать, что капитан «Неопалимого» однажды возглавит целую флотилию, идущую к берегам Дагмера? Но кто бы мог предсказать, что и сам Красный станет тем, кем стал?       В последний раз взглянув на город, он вновь обратил свое внимание на скалы, устланные фимиамником. Согнувшись, он стал срывать один цветок за другим и бросал их в поясную сумку. Он торопился. Помнил, что Верена обещала прийти к нему пораньше, чтобы прежде чем отправиться в общую лабораторию, прогуляться немного вдоль стен поместья. Была одна странная вещь, о которой знала лишь она. После взятия первой ступени Меццы, Аэрин пообещала ему это самое поместье в дар, в случае, если все закончится победой. Ее благодарность была трогательной, но, как ему казалось, чрезмерной. Он не видел в своем деянии ни большого подвига, ни греха. Но тихо, где-то в глубине души он признавал, что Руаль ему нравится, а поместье Роше и вовсе было пределом мечтаний.       Он рассказал о подарке принцессы лишь Верене. Это заставило его задуматься о многом. У него не осталось никого ближе нее: Ивэн проклял его, Эрлоис всегда был готов изобразить прежнее дружеское тепло, но сторонился. Роллэн чувствовал это, даже не будучи знатоком людских душ. Их дружба, когда-то выглядящая беззаботной и безусловной, вдруг начала медленно расползаться, ведь каждый из них нащупывал собственную дорогу. Но Роллэн по-прежнему был готов убить ради них. Быть может, в этом и скрывалась вся горечь. Они принимали в нем одно лишь созидание, словно только они имели особое право на разрушение. Они будто думали, что ему не удержать его, что оно разбухнет в нем тенями Тьмы, поглотит и обратит в неведомого монстра. Одна лишь Верена отчего-то не страшилась его.       Выплюнув травинку, ставшую надоедливой, Роллэн огляделся. Он не заметил, как забрался очень высоко, подтянулся еще выше по скале, распознав что склон над головой превращается в поляну. Ему нужно было отдышаться, прежде чем ринуться вниз с полной сумкой. Он хотел успеть на встречу с Вереной, как вдруг увидел, что поле расцвело сотней алых маков.       Поднявшись и тяжело дыша он сорвал один, желая принести ей и напомнить о доме — в этих местах такие цветы были редкостью, зато цвели пышно в предгорьях Дагмера. Роллэн сорвал мак, поднес к лицу, вдохнул аромат, взглянул сквозь его лепестки на занимающийся рассвет. Рука сама потянулась ко второму цветку. Он вдруг подумал, что Верена достойна целого букета. Он срывал один за другим, думая о милых ямочках на ее щеках, о тонкой шее, теперь чистой, не обезображенной страшным шрамом, о белой ленте, вплетенной в черные волосы. Он нервно сглотнул, представив, как распускает их одним движением руки, рассерженно прогнал прочь настигшее его видение и продолжал собирать букет. Глаза Верены, зеленые и словно подернутые призрачной дымкой утреннего тумана, теперь часто снились ему по ночам.       Бережно прижимая к груди огненные лепестки цветов, он сбегал вниз по склону со странной улыбкой на губах, понимая, что видел подобную у Эрлоиса, когда в его жизни появилась Аэрин. Роллэн пытался сорвать с себя глупый изгиб губ, но понимал, что с ним происходит то же самое. Он заразился? Или это болезнь передавалась как-то иначе? Он заметил, что чем ближе смерть, тем ярче это чувство пылает. Словно глупая любовь — он впервые мысленно произнес это слово — способна состязаться с Тьмой и забвением.       Чем ближе было поместье Роше, тем вернее Роллэн понимал, что пропал с того паршивого дня, когда Верена из-за него чуть не убила мастера. Все стояли и смотрели, и лишь ее неугомонный дух был настолько силен, чтобы выступить против. Тогда она выправила его сломанный нос, и словно через боль и свою отвагу привязала к себе. И не стала глядеть на него иначе после взятия гарнизона.       Да, она была достойна целого букета, пламенеющего в его руках. Он подумал, как они некрасивы: хрупкие с виду пальцы обожжены десятками провальных экспериментов. Ночь за ночью он забывал привести их в порядок, неосознанно позволяя истерзанной коже быть зеркалом его души. Он чувствовал много и отчаянно, но будто сквозь спасительную толщу воды. Не окажись ее — сошел бы с ума. Он это точно знал.       Стремительно пролетев сквозь внутренний двор, утопающий в розах, и громко чеканя каблуками по каменному полу коридоров, он судорожно пытался вспомнить, была ли в небольших, но очень уютных покоях Верены какая-нибудь ваза, куда можно было поставить цветы, избежав неловкого касания и не бросая под ее взгляд изъяны собственной кожи. Едва ли не перейдя на бег, он ухмыльнулся: она прощала ему куда большие недостатки.       Он постучал в ее дверь робко, а следом, не услышав никаких звуков, — настойчиво. Было еще довольно рано, потому Роллэн мечтал застать Верену в ее покоях. Быть может, заспанную, растрепанную, в наспех натянутом платье. Так уж сложилось между ними в Руале: один будил другую и наоборот. Они оправлялись на утреннюю прогулку, и лишь потом наспех завтракали. Иногда их короткие утренние свидания начинались и заканчивались на резной лавочке на заднем дворе поместья. Причиной пропустить это мог стать лишь проливной дождь. Роллэну нравилось думать, что не будь он дорог Верене, она предпочла бы проводить утренние часы уединения в объятиях простыней и подушек. Но она выбирала его. Иногда он приходил слишком рано, но она все равно пускала его в свои покои, лишь потом приводила в порядок волосы, а он позволял себе незаметно наблюдать за этим, цепляясь за брошенные ею слова. Она всегда находила их, сплетая в беседу. А если нет, если она просыпалась мрачной и резкой, тишина, то и дело рождавшаяся между ними, не пугала его. И это было удивительно, ведь молчание других девушек заставляло его краснеть, глупеть и чувствовать себя ничтожным. Рядом с Вереной все было не так.       Потому она была достойна целого букета пламенеющих маков.       Роллэн постучал снова. Легонько дернул дверную ручку, толкнул ее. Дверь оказалась заперта. Нервно взлохматив алые волосы, он прикинул, что Верена, имея свой собственный ключ, должно быть, направилась к нему в лабораторию, чтобы предаться своей странной привычке бесцеремонно расчищать его пространство, вечно пребывающее в одном лишь ему понятном хаосе. В нетерпении он ринулся вниз по лестнице, чувствуя, как сердце сладостно щемит в груди. Солнце золотило светлые ступени сквозь узкие окна, блестящие пылинки кружились в воздухе, и Роллэн бежал, как будто идти было уже невозможно. Признаться, он хотел бы позвать Верену, выкрикнуть ее имя, чтобы она скорее появилась пред ним.       Как вдруг осознание настигло его как пущенная врагом стрела. Глупая улыбка исчезла, будто опала с его лица, была бы стеклянной — разбилась бы на тысячу осколков. Он замедлил бег, но все равно оступился, ударился о ступени коленом, неловко схватился за стену и разодрал ладонь в кровь. Под кожей разливался липкий ужас.       И тогда настало время бежать, нестись со всех ног, чтобы опередить Верену. Он вспомнил, что оставил прямо на столе никому ненужные листы исписанной бумаги. Насквозь пропитанные ядом.       Предчувствие ослепило его, заставило похолодеть. Он сбежал вниз по лестнице, пронесся по широкому светлому коридору, кинулся за угол.       — Верена!.. — выкрикнул он в безумной надежде.       Дверь в его лабораторию была приоткрыта.       Было тихо. Лишь на краю стола в маленькой клетке скреблись мыши. Он хотел опробовать яд именно на них. Маленькие лапки должны были коснуться поверхности бумаги. Но Верена опередила их. Яд сработал. Неумолимо и безотказно. Совершенный в своей убийственной красоте.       Красные маки выпали из рук и кровавыми каплями рассыпались по каменному полу.       Роллэн бросился к Верене, хотел обернуть ее к себе лицом в надежде нащупать хоть один призрачный шанс на жизнь. Но упав на колени рядом, он понял, что его давно нет.       Дотронувшись до ее плеча, он думал прижать Верену к себе, но отдернул руку, как будто она оказалась во власти пламени. Он понял, что так он увидит распухшее горло, почерневший язык и залитые кровью безжизненные глаза.       Он хотел запомнить ее живой, не изуродованной смертью, наступившей по его вине.       Верена молила его вернуться к эликсирам, забыть про мрачные эксперименты и яды.       — С ними ты в двух шагах от Тьмы даже без магии крови, – осторожно говорила она, а он не слушал. Не верил, что оружие, выбранное им и подвластное ему, может ранить не только врагов.       Медленно потянув край белой ленты в волосах Верены, Роллэн косился на ядовитые листки бумаги, лежащие на полу. Он хотела всего лишь привести в порядок его стол.       — Ох уж эти великие чародеи! — наверняка поругала его она, расставив перед этим склянки так, чтобы он мог видеть все названия и ни одна из них ненароком бы не попала ему под локоть.       Черные пряди выскользнули из объятий белой ленты. Роллэн поднес ее к лицу, вдохнул неясный аромат мяты и вереска, и зарыдал, и слезы смешались с его криком. Убив две сотни человек и не почувствовав ничего, он было подумал, что неуязвим. Но потеря Верены вдруг сделала его слабым и невыносимо, болезненно живым. Именно она сорвала с Роллэна пышное одеяние мнимого величия. Ведь каждый, окунаясь в потерю, остается наедине с самим собой.       Потому он все бил и бил кулаком в грудь, будто так мог достучаться до сердца и заставить его замолчать. Ему было проще, когда оно молчало.       

Предместье Меццы, Руаль

      Погребальный костер был сложен в прилеске недалеко от поместья. Роллэн не собирался на церемонию прощания. Для него она была лишней. Он принял смерть Верены, пролив над ней целый океан слез. Теперь поперек горла стоял лишь крик и что-то крепкое и отвратительно горькое. Эрлоис грубо влил в него целый кубок какой-то мерзости.       — Ближе тебя у нее никого здесь не было, – говорил он, прихватив Роллэна за затылок и столкнувшись с ним лбами, не давая и малейшей возможности отвести взгляд. — Ты должен быть там. Иначе потом, когда очнешься, никогда не простишь себе этой слабости.       Роллэну было все равно. Слабость, сила, смелость, трусость… Все те чувства, на которые он пытался делить свой мир в попытках сделать понятнее, вдруг потеряли смысл. Если бы Эрлоис и Касс не возились с ним, он бы не пришел. Не нашел бы в себе сил даже одеться, не говоря уже о том, чтобы проделать путь до маленькой дубовой рощи.       Та Верена, что лежала поверх груды вымоченного в масле хвороста, усыпанного лепестками, была для него уже чужой. Лишь оболочкой, телом. Даже лицо ее было прикрыто полупрозрачной вуалью — украшением, не познанным ею в жизни, но спрятавшим от чужих глаз ужасы смерти. С почерневшими от яда губами ее можно было принять за отступницу. Кто-то, вероятнее всего Аэрин, распорядился прикрыть побелевшее лицо.       Верену провожали по-особенному. Не так, как у северян было принято провожать воинов с громкими именами, не так, как приходилось сжигать обычных вояк после боя. Роллэн совершенно точно знал, что она смутилась бы при виде всех оказанных ей почестей, людей, собравшихся проводить ее — чародеи, вылеченные ею воины и просто те, кто не успел познать на себе ее заботу, но был искренне благодарен. Верена была маленькой злобной куницей и сторонилась незнакомцев. Но незнакомцы, в особенности, вытащенные ею с грани Великой Тьмы и Бескрайнего света, считали ее своей спасительницей.       — Пора начинать, — тихо объявил Ивэн, вцепившись взглядом в розовеющее над головой небо.       Роллэн заметил, как нервно дернулся кадык в его горле. Прежде он часто прятал взгляд от других людей, теперь же Ивэн не смотрел ему в глаза. Он мог, но не желал. Это было неприятно. Хотелось встряхнуть его, ударить по лицу, заставить высказать все, что он запрятал глубоко в душе. Роллэн вздрогнул, осознав, что никогда не решится на это. Во многом потому, что для Ивэна он теперь не больше, чем мерзкий червь под ногами.       Двигаясь медленно и тяжело, Ивэн дотронулся до факела, оставленного неподалеку, обжег его голову, заставив запылать. Так же неспешно вернулся, чтобы протянуть его Роллэну. Тот отступил на шаг, врезался в чужую, всегда готовую поддержать ладонь, и чуть не взвыл. Прикосновения снова опаляли его. Он должен был обжечь хворост под телом Верены, но вместо этого обернулся в Эрлоису, стоящему за спиной.       — Я не смогу. Нет. Нет. Нет.       Отчего-то он говорил именно с ним, а не с Ивэном. Он подумал, что вот теперь-то тот взглянет на него, но лишь для того, чтобы отыскать на радужках его зрачков липкий страх и раскаяние. Он искал в Роллэне это с тех пор, как была взята первая ступень Меццы.       Эрлоис коротко кивнул и нахмурился — вот и весь безмолвный разговор. Ивэн развернулся, чтобы самому запалить хворост. Десятки глаз, опечаленных, погруженных в скорбь или вовсе рыдающих, были устремлены к нему. Роллэна такое внимание заключило бы в тиски и размозжило бы ему голову. Он лег бы рядом с Вереной на погребальный костер. Просто потому, что она подарила ему больше, чем другие. Он мог бы схватить отравленную бумагу в лаборатории, прикусить ее, чтобы подействовала наверняка. Но не стал. Ведь далеко за Дагмерской грядой его ждала семья: Анна и ее сын. Роллэн желал увидеть его больше, чем расстаться с жизнью. Потому он с жадностью припал губами к фляге, протянутой Эрлоисом. Отвратительное на вкус пойло, напоминавшее о перебродивших яблоках, обжигало внутренности и остужало разум, похожий теперь на кипящий котел.       Ивэн выступил к костру вместо него.       — Не ждите от меня пышной речи, — загудел колоколом его голос. — Я не был готов.       Роллэн вернул ему свой взор как раз в миг, когда промасленные ветки занялись огнем.       — Скажи!       — Скажи, король!       Шелест чужих голосов донесся до его уха. Роллэн больше не мог отвернуться от Ивэна, обходившего тело Верены с факелом в руках. Он вскинулся, расслышав чужие мольбы. Его лицо совсем не по-королевски скривилось, явив прежние, уже растаявшие юношеские черты.       — Да и как можно было ожидать такое? Она молода и яростна. Прекрасная, способная чародейка. Я не знал никого добрее нее. Не знал никого и злее.       Ивэн уложил факел прямо на тело, поверх сомкнутых ладоней Верены. Роллэн побежал бы прочь, если бы твердая рука Касса не держала его за локоть. Все они боялись, что Роллэн лишится чувств, но он хотел лишь бежать, унестись прочь, чтобы не видеть, как фарфоровая кожа девушки обращается в пепел. Чтобы не чувствовать запах, которому суждено навсегда быть запечатанным в воспоминаниях. Он жаждал оставить там лишь мяту и вереск, лишь только их.       — Вы верно ждете, что я принесу вам слова Создателя?       Служителю монастыря было должно сомкнуть руки на груди, но Ивэн продолжал говорить как король и как воин — высоко подняв подбородок и распрямив плечи, вечно сгорбленные под тяжестью дней.       — Я видел слова Писания тысячи раз. Там не сыскать слова «смерть». Ему ведома лишь Вечная Тьма и Бескрайний Свет. И то, куда вы попадете, сомкнув веки в этом мире, продиктуют ваши деяния, свершенные пред лицом Создателя, ваша смелость и стойкость. Я знал Верену. Многие ее знали. Потому всем, как одному, нам ведомо, что ее принял в свои объятия Вечный Свет. — Он приложил сомкнутые ладони ко лбу в молитвенном жесте, и многие последовали его примеру. — Грешен не тот, кто не оступается. Грешен тот, кто, совершив зло, отрицает его и не ищет искупления.       Роллэн чувствовал, что Ивэн говорит для него. Он поймал его острый взгляд — тот мог пронзить его насквозь.       — Многим из вас эта девушка, — Ивэн обошел погребальный костер и остался позади, — сохранила жизнь. Так почтим ее память молитвой и достойным делом. Дабы она, наблюдая за нами из Света, знала, как много блага совершила, залечивая раны праведных людей. И покуда не предадут огню наши бренные тела, покуда будет жива память, будет жить и она. Скорбите. Но и возрадуйтесь за душу, коей неведома смерть.       Ивэн вернулся на прежнее место. Кто-то всхлипывал, кто-то последовал его воззванию и молился, кто-то молча глядел на языки пламени. Роллэн прикрыл глаза, сделав вид, что тоже молится. На самом деле он ждал, что вскоре толпа, отдав последние почести, начнет редеть, и тогда он тоже сможет покинуть прилесок. Но время тянулось слишком медленно, а Ивэн, разгоряченный своим воззванием, заговорил и с ним.       — Твоя расплата, Красный. Твое проклятие, — он почти шептал, но знал, что будет услышан. — Верена была твоим шансом на человечность. Ведь ты нес те цветы для нее?       Роллэн помотал головой, будто так можно было вытряхнуть из памяти эти страшные слова, и отступил, но снова наткнулся на чью-то ладонь.       — Останови свою проповедь, король, — голос Касса прозвучал в тишине слишком громко.       Лицо Ивэна исказила острая усмешка:       — Почему?       — Это бессердечно.       Роллэн не успел отшатнуться — вытянутый палец Ивэна уткнулся в его черную рубаху.       — Какие слова могут быть таковыми для человека без сердца? Вскрой его грудь своим острым клинком, и оттуда выпадут ядовитые грибы, коренья да цветы. И, быть может, звонкие монеты…       — Хватит… — вступился и Эрлоис, тихо, чтобы никто кругом не услышал.       Ивэн осклабился, с вызовом обнажив белые зубы:       — Не желаешь проверить?       Чья-то рука легла на плечо Роллэна и крепко стиснула, уберегая от свершения глупостей. Но он и не думал бросаться на короля, а лишь хотел разорвать неуместное, покровительственное прикосновение. Если в его груди и вправду росли цветы, то теперь они пылали от пламени Ивэна, тонули в холодном потоке его вод.       Зарычав, Роллэн вывернулся из-под руки Эрлоиса. Он все еще хотел броситься прочь, расталкивая всех, кто попадется на пути. Но остался стоять, пускай колени неумолимо дрожали. Он остался стоять, глядя невидящим взором куда-то сквозь ледяной оскал своего короля, куда-то в огонь, пожирающий его последнюю надежду на человечность.       

      

Поместье Роше. Руаль

      — Наконец-то! Я думала, ты не явишься.       Ивэн, разбуженный среди ночи, не медлил. Он облачился лишь в рубаху и штаны и опрометью бросился к кабинету Аэрин, предполагая, что случилось нечто страшное. Что-то действительно случилось, и требовало оно лишь его присутствия.       Кроме взволнованной принцессы он не увидел никого и насторожился. Их отношения держались на одном лишь безмерном уважении друг к другу, вопреки совершаемым поступкам. Впредь он не думал, что подобное возможно, но между ними было нечто, похожее на дружбу, пускай и очень особенную. Ивэн признавал, что Аэрин — опытный игрок, потому ее непонятные, порой жестокие поступки он рассматривал то с одной стороны, той с другой, до тех пор, пока не находил в них рациональное зерно. И оно всегда находилось.       — Что… Что случилось? Где остальные? — сонно проговорил он, имея ввиду весь военный совет.       Принцесса хлопнула в ладони, и дверь кабинета снова приотворилась.       — Да, госпожа? — слуга, проводивший Ивэна к Аэрин, едва успел переступить порог, но снова готов был слушать ее приказы.       — Скажите ему, что я жду его. В одиночестве. Либо он заявится сюда один, либо пусть возвращается туда, откуда пришел. Ступай!       Аэрин обняла себя за плечи. Спохватившись, обернула белую рубашку, схватилась за графин, сама наполнила его и протянула хрустальный бокал Ивэну.       — Сейчас мне никто не нужен, кроме тебя, — объявила она. — Только проснись, молю.       Ивэн принял бокал. На его дне плескались лимоны и мята, а значит дело было серьезным. В противном случае, она бы предложила кларет.       — Это переговоры, Ивэн. Насколько я могу судить, они решат судьбу второй ступени Меццы в ту пору, как Тадде засел в самом сердце города. Мой племянник Жоффруа, первый из наследников Тадде, здесь. И он станет торговаться.       Осушив напиток до дна, Ивэн встряхнул головой, прогоняя прочь тугую дремоту.       — Но зачем тебе я? Почему я? А не кто-то другой?       — Мне нужен кто-то… — Она присела на край широкого стола, упершись в него ладонями. — Кто подскажет, как принять верное решение и не превратиться в создание Тьмы. Тот, кто не будет одобрять мое решение из любви или почитания. Ты подходишь, — нервная улыбка скользнула по ее лицу.       Не менее нервный смешок пронзил тишину между ними. Ивэн подошел к столу, взял в руки первую попавшуюся книгу, заставил Аэрин обернуться к нему. Хрусткие страницы рассказывали об осаде городов руалийцами во время имперских завоеваний. Он пролистнул их быстро и бездумно, спрятал заглавие, прижав его к столу.       — Ты ломаешь людей, Аэрин. — Он снова улыбнулся. — Вертишь, крутишь, строишь под себя, чтобы выжать из них все до последней капли. Ты опаснее воина с мечом, если ищешь своей выгоды.       — Неужели?       Глупо было надеяться и теперь, что она станет оправдываться, а не спрашивать. В особенности в миг, когда по какой-то причине ей нужна именно его помощь.       — Скажешь, что великий чародей по своей воле стал великим отравителем? Он хотел этого?       До сих пор прежде он не смел говорить с ней о Роллэне, а теперь, когда время бежало слишком быстро, ему верилось, что она будет честна.       — Хотел, — дернула плечами Аэрин, и взгляд ее был непоколебим. — Иначе не стал бы постигать науку ядов. Ивэн, я? Я? Ломаю? Я обнажаю лишь истинную сущность, что делает сильнее. Какой мужчина не жаждет, чтобы о нем говорили, как о силе, способной сокрушить целое войско? Какой мужчина не грезит быть великим?       — Чего ты хочешь от меня теперь? — спросил Ивэн, будучи не в силах злиться на нее. Она преподнесла ему очередную загадку, что предстояло разгадать. Но не теперь. Потом.       — Просто слушай! Или убей, если я подам знак, — потребовала она, наполнив кубок и для себя. Поднести его к губам она не успела. — Жофф!       Ивэн обернулся и увидел на пороге мужчину, очень похожего на Аэрин копной черных завитков и карими глазами. В остальном он был неравен ей или даже графу де Труа, делившего с ним одну кровь. Жоффруа Руаль своим телосложением более походил на северного дикаря, а не на первого наследника. Высокий рост, широкие плечи, поступь великана.       — Неужели? Наконец-то переговоры! — выдохнула Аэрин. — Я всегда знала, что ты самый разумный из детей моего брата!       Она ринулась было к племяннику, как будто и вправду считала, что может обнять его, но замерла.       — Не будет никаких переговоров, тетушка, — объявил Жоффруа. Он бросил к ее ногам белый флаг, прежде зажатый в кулаке. — Я лишь пришел сказать, как все будет дальше.       Аэрин, к которой никак не клеилось пренебрежительное «тетушка», отшатнулась от белого полотнища как от ядовитой медузы.       — Он загнал тебя на вторую ступень, а сам засел в замке, Жофф? — маленький шажок в его сторону, дрожащий голосок — даже самый суровый воин растаял бы от подобного зрелища. — Докажи, что достоин короны или умри?       — Как всегда, проницательна, — улыбнулся южный великан. И улыбка его была скорее мягкой.       — Садись, прошу. — Аэрин отодвинула для племянника тяжелый дубовый стул. — А это, — она почтительно кивнула Ивэну, представляя его. — Сам король Дагмера. Я хотела, чтобы ты знал: магия бывает благочестивой. Лишь потому он здесь.       В душе Ивэна вспыхнул стыд. Он судорожно считал дни, прошедшие с тех пор, как он мог бы назвать себя благочестивым. Заблуждение принцессы отозвалось на его губах пеплом и солью. Он подождал, пока она сядет, и лишь следом занял место рядом с ней.       — Хм… — Жоффруа прищурился, выдавая свое высокомерие или слишком рано наступившую незрячесть. — Стало быть, тот самый король-монах? Потомок Пророка? Или как говорят чаще — Лжепророк?       — Ивэн Бранд — мой друг. Как и Ренны. Как и Толдманны. Таковым я вижу новый мир, — Аэрин говорила вкрадчиво, будто иначе племянник не смог бы услышать ее.       — Неужели побоялась остаться со мной наедине, тетушка?       — Ваше Высочество, — грубо одернул его Ивэн. — Попрошу обращаться к принцессе Юга именно так.       Жоффруа откинулся на спинку стула, игнорируя его и вновь обращаясь к Аэрин:       — Пытаешься быть игроком, равным мужчинам, но не обходишься без них, правда?       Ивэн прикусил язык, подумав, что лишь обострил и без того шаткий диалог двух потомков династии.       — Прошу. Сдай нам вторую ступень города, — Аэрин словно не слышала их, лишь считывала в лице противника то, что могло быть полезным для нее и Юга. — Станешь моим советником. Я обещаю. Я знаю тебя и твои мысли, Жофф. Нет смысла погибать ради тирана… И провалиться мне на этом месте, если ты не считаешь так же!       — Ваше Высочество, я… — Жоффруа запнулся, цокнул языком, крепче сжимая сплетенные пальцы, выставленные перед собой. — Пришел объявить, что согласен на поединок. Вы получите город лишь через мою смерть. Или же отступите от Руаля навсегда, как велит честь Юга.       — Жофф… — Аэрин едва не дотронулась до него, но вовремя одернула руку.       — Ты, Ваше Высочество, вздумала ринуться войной через весь Руаль и не знала, что тебе придется убить и меня? Мою жену и троих детей? Мою сестру и ее дочерей? Ведь твоя власть должна оставаться незыблемой, после того, сколько крови ты успела пролить.       — Ты останешься моим советником, если сдашь мне город. Твоя семья останется при дворе, как и сестра, ее дети и ее муж. Вы будете в безопасности, если присягнете мне… Мне нужно одно лишь сердце бастарда.       Жоффруа крепко зажмурился и отчеканил:       — Поединок, Ваше Высочество. Ты сможешь войти в город лишь через мою смерть. Едва ли она способна остановить тебя…       — Остановить? — горько хмыкнула Аэрин. — Это последняя точка, Жофф. И нет пути назад. Я выдохну, лишь когда бастард испустит свой последний вздох. А ты… Ты еще можешь жить.       — Что скажешь, король-монах? — Жоффруа внезапно обратился к Ивэну, скаля кривоватые зубы. — Рассуди так, как это сделал бы сам Создатель.       Ивэн встал, сделал несколько шагов, чтобы поднять с каменного пола брошенное белое знамя.       — Любая война в сущности своей — порок. Так говорил он. Так скажу и я, вслушиваясь в крики твоего лучшего воина и занимая вторую ступень Меццы. Ведь ты выбрал смерть. И вряд ли уступишь ей.        — Этим воином я стану сам, — поднялся и Жоффруа. Он возвышался над Ивэном на целую голову.       — Ты потерял рассудок! — Аэрин вскочила и заговорила тоном, которым можно было отчитывать малое неразумное дитя: — Одумайся. Немедленно. Поединок чести? В самом деле? Это все, что мог предложить тебе Совет отца?       — Когда я убью твоего лучшего воина, ты уберешься из Руаля навсегда вместе со всеми северными шавками, кружащимися у твоей юбки. Южане, выступившие против короля, смогут сложить оружие. Когда ты выступила против отца во время битвы за Ангерран, тебя тоже сочли сумасшедшей. Я как-нибудь стерплю подобные шепотки за спиной, но сберегу жизнь сотням воинов. Я не желаю лишней крови.       — А если вы падете? — спросил Ивэн, неосознанно загородив Аэрин своим плечом.       — То саламандра вновь сменит цвет, — пожал плечами Жоффруа. — Пройдя через весь Руаль, вы не раз видели, как ловко она сбрасывает черную кожу. Но я не паду.       — Я снова прошу тебя одуматься, Жофф. Власти Тадде пришел конец, но дети не должны отвечать за дела отцов. Руаль выбрал себе новую королеву. Он принял меня, отдал под мою защиту целые города. Ты должен смириться и позаботиться о себе и семье. Ты умрешь, и они лишатся всего…       — Мне всегда нравились твои мрачные сказки, Аэрин. Но я давно перестал им верить, а ты — еще нет. Все решится через три ночи под стенами города. Малой кровью или нет — тебе решать.       Казалось, принцесса вновь облачилась в доспехи невозмутимости:       — Что ж… Я принимаю твою волю.       Жоффруа накинул капюшон, пряча лицо в тени и оставляя видимой лишь жуткую улыбку.       — Я стану ждать твоего решения, тетушка. Твоя дорога стала слишком узка, и нам двоим теперь не разминуться, увы. Прощай.       Ивэн обернулся к Аэрин и не сводил с нее взгляда. Он показалась ему искренней в разговоре с Жоффруа, но он вдруг представил, как она приказывает сжечь племянника или схватить. Так поступило бы создание Тьмы или мятежница, потонувшая в собственном коварстве. Но Аэрин не сделала этого. Она лишь коротко кивнула.       — Ты все еще можешь передумать, — бросила она вслед Жоффруа.       Тот лишь помотал головой, переступая порог.       Аэрин уткнулась ладонями в край стола. Ударила по нему кулаком. Вскрикнула.       — Упертый олух! — сквозь зубы зашипела она. — Неисправимый баран!       Усевшись на стул, Ивэн осознал, что до сих пор сжимает в руке белое полотнище. Он уложил его на стол, молча наблюдая за бушующей Аэрин. Она подбежала к дверям, ведущим на балкон, распахнула их и впустила в кабинет ночной воздух, полный ушедшего дождя. Выскользнула наружу, но вскоре вернулась и схватилась за графин.       — Что ты думала сделать с ним после победы? — тихо заговорил Ивэн, думая, что своим вопросом заставит ее рассуждать здраво. — Не в самом же деле желала предложить ему место советника?       — Нет. Нет, — она сделала глоток воды. — Я пыталась торговаться, Ивэн.       — А что тогда? Казнила бы его?       — Я надеялась… — Бокал звякнул о золоченный поднос. — Надеялась, что он погибнет прежде, чем мне придется решать его судьбу! Или сбежит! О, как чудно бы оказалось, если бы он только сбежал…       — А потом бы вернулся в Руаль с тысячами корсианских воинов? — с напускной небрежностью в голосе Ивэн напомнил ей одним разом и про гарнизон, начиненный порохом и про времена Ангерранской битвы, когда корсианцы заполонили Меццу, поддерживая ее дерзость.       Аэрин обернулась к нему резко, так, что взметнулись черные кудри, распущенные по плечам. Ее губы искривились, готовясь выбросить в воздух резкие слова. Но она вмиг передумала и обессиленно устроилась за столом, подперев лоб тонкими ладонями.       — Он бы не вернулся, — тихо бросила она.       Глядя то на нее, то на белый флаг, Ивэн уже знал, что все решено. Вот только прежняя воистину королевская уверенность Аэрин была не безгранична. Никогда раньше она не была так близка к своей цели, и одновременно с этим никогда так отчетливо не чувствовала опасность гибели.       — Как ты поступишь?       Ивэн говорил с ней вкрадчиво, совсем как когда-то в Эгоне она говорила с ним, задавая вопросы, осторожно подводя к закономерному итогу.       — Мне нужен лучший воин, — отчеканила она, так и не отняв рук от лица. — Поставить все, весь проделанный путь на навыки одного мужчины… Проклятье!       Ивэн вздохнул. Он услышал, что в саду по листьям снова застучал дождь. Где-то вдали гремела гроза. А Аэрин словно впала в оцепенение, будучи не в силах совладать с собственной бурей.       — Я слышал кое-что про поединок чести, — задумчиво проговорил Ивэн, постукивая кончиками пальцев по столу. — Там нет места наемникам. Даже бывшим.       Задумка Ивэна сработала. Принцесса снова ожила и одернула ворот рубахи, так, будто ей было невыносимо душно. В поединке чести следовало соблюсти целый свод правил. И хотя бы одно из них вернуло ей почву под ногами. Узнав о поединке, Эрлоис непременно посчитал бы своим долгом ввязаться в него. Вот только узоры на его шее кричали о том, что он прежде продавал свою честь за деньги. И это спасло его для Аэрин.       — Участник поединка должен быть высокороден, — Ивэн продолжал вести ее к своему решению. — Что точно не про твоих сотников. Вспоминай всех, кого успела увидеть с мечом в руках, Аэрин.       Наконец, она взглянула на него. Осознание распахнуло шире ее темные глаза.       — Чтобы принести тебе победу, воин должен быть быстр и умен, и, скорее, молод и вынослив, чем опытен…       — Еще один настоящий безумец, — прервала его Аэрин, взволнованно всплеснув руками.       — Он должен быть смелым и достаточно отчаянным… — продолжал напирать Ивэн.       — Я останусь навеки проклята, если ты погибнешь в этом поединке!       — Твоим воином должен стать я. И это будет великая победа потомка Пророка. Ты сама выдумала эту сказку обо мне, так дай мне снискать славу, достойную ее.       Губы Аэрин дрожали. Она обняла себя за плечи, опустила голову. Черные кудри невесомой завесой спрятали от Ивэна ее лицо, скрыли, как исказились его черты.       — Скажем, что Жоффруа бросил мне вызов. Потому никто не станет тебя винить, если…       В мире мужчин нельзя было отступить, если кто-то вызвал тебя на бой, потому Ивэн счет озвученное оправдание достаточным, но договорить не успел. Аэрин могла схватить за горло одним лишь взглядом.       — Нет, — тихо, но твердо проговорила она. — Не смей заикаться о смерти, Ивэн Бранд. Просто принеси нам победу.       

Мецца, Руаль

      Он надеялся, что со стороны выглядит погруженным в молитву, стоя на коленях посреди незасеянного поля у самых городских стен Меццы. Место для поединка установил Жоффруа, но Ивэн не назвал бы его удачным. Глинистая почва не успела просохнуть после вчерашнего дождя, а утренний туман лишь усугубил опасность предстоящего сражения — сапоги то и дело скользили по земле. Ивэн глядел то на Зовущего Ярость, лежащего рядом в ножнах, то на серые городские стены, откуда на них взирали воины, а над ними реяли флаги с черными саламандрами. В ожидании появления Жоффруа он не мог найти себе покоя, потому сделал вид, что намерен молиться. Он ждал перебранки воинов, но над полем нависла тугая, почти священная тишина, прерываемая то тут, то там быстрым шепотом. Настоящего поединка чести, остановившего армии, не видел никто из ныне живых, потому Ивэн ощущал себя частью таинства — великим воином, королем или бараном, ожидающим заклания. Совсем скоро он должен узнать, кем был на самом деле.       Из-за стен крепости медленно выползал белесый диск солнца, непомерно яркий на безоблачном небосклоне. Он мог помешать в бою, но Ивэн был рад видеть его, ведь эта встреча с его ласковыми лучами могла стать для него последней.       Он пытался связать слова молитвы, но она не шла к нему, не касалась его разума и сердца. Потому он просто стоял на коленях с прикрытыми глазами и ждал своей участи. Он дрожал. Согласно правилам, воины должны сражаться без доспеха. Потому он сбросил свою потертую клепанную куртку, едва очутившись на поле будущей битвы. Ему хотелось верить, что люди, замечавшие его дрожь, списывают все на холод, пробравшийся под белый лен рубахи, а не на страх. Но кто бы посмел осудить его за это чувство?       Ивэн вздрогнул, услышав скрежет поднимающихся ворот.       Он не успел распахнуть глаза, как почувствовал чью-то руку, залегшую меж лопаток. Нечаянное, едва заметное прикосновение, сорванное братское объятие. Рядом с ним на одно колено припал Эрлоис и заставил нырнуть в свой судорожный шепот.       — Помнишь удар, которому я тебя научил? Я знаю, что принц выше и крупнее тебя, потому будь быстрым как тиронец и хитрым как корсианец. Понял? — неловким движением руки он заставил их лбы соприкоснуться. — И не вздумай умирать, брат. Я тебе этого не прощу.       За время, проведенное в Руале, Ивэн и вправду смог вплести в навыки, вбитые в него тиронским наемником в северном монастыре, ритм наемников Корсии. Теперь, когда Эрлоис заговорил с ним, он понял, что сделал это достойно.       Он поднялся на ноги первым, впился взглядом в процессию, идущую к ним. Жоффруа Руаль шел впереди, а за ним — с два десятка его приближенных воинов. Ивэн обернулся. Его союзники молча выстраивались в полукруг. Аэрин встретилась с ним взволнованным взглядом, кивнула и отошла чуть дальше, за широкие спины северян. Среди них алела растрепанная макушка Роллэна. Ивэн не ждал, что тот, забыв все обиды, явится на поединок, но ему стало спокойнее.       Сердце гулко пошатнулось в груди. Двенадцать лун назад они, три случайных, но предначертанных друга, были совсем другими. Их мир был беззаботным, ярким и полным одной лишь любви.       Прежде чем отойти, Эрлоис крепко хлопнул Ивэна по плечу. Обнял бы, если бы не десятки взглядов, направленных на них.       Ивэн выдохнул. Медленно выпустил Зовущего Ярость на солнечный свет, отдал опустевшие ножны другу, кивнул, призывая сравняться с толпой остальных воинов.       Он все еще не верил, что ввязался в этот поединок, сулящий лишь смерть или победу. Дрогнувшей рукой он поправил белое полотнище, брошенное Жоффруа к ногам Аэрин. Он заткнул его за пояс, зная, что этот жест разозлит противника.       — Бранд! — выкрикнул кто-то за его спиной, и Ивэн готов был поклясться, что то был Касс Форсетти. — Бранд! Бранд! — И он задавал голосом понятный всем ритм.       Ивэн обернулся, подумав, что его зовут. Но свидетели поединка, обреченного остаться частью истории, подхватили его имя хором. От услышанного мурашки забрались под ворот его рубахи.       Подходя гордо, со вскинутым подбородком, Жоффруа глядел на лучших воинов Севера и Юга свысока. Так, словно все они забыли свое место. И этот презрительный взгляд заставил Ивэна собраться и унять дрожь, пронзившую все тело.       — Просто сдайте нам город и тирана, — он почти кричал, чтобы быть услышанным в хоре чужих голосов, что сплелся в его имя.       — И я приветствую тебя, король-без-короны, — с усмешкой ответил Жофф, приблизившись к кругу битвы. Его края были помечены деревянными колышками.       Он лениво обернулся к своему оруженосцу и вынул из ножен сверкающий меч. Только тогда Ивэн по-настоящему понял, что кто-то из них явился в этот круг не говорить, а умирать.       На принце была шелковая белая рубаха, но она нисколько не скрывала собой вязь тугих мышц. Ивэн поднял подбородок выше. Ведь Эрлоис часто говорил ему, что чем больше противник, тем громче будет падать.       — Знал, что встречусь сегодня с тобой, — Жоффруа белозубо улыбнулся, но в глазах плескалась оголтелая угроза. Он подошел к Ивэну близко, так, что взглянул на него сверху-вниз. — Но зачем ты притащил на поединок эту тряпку? Хочешь сдаться?       — Лишь хочу заткнуть ею твое горло, — Ивэн ответил тихо, чтобы никто, кроме противника, не услышал эти слова.       Он отступил. Оглядел южан, пришедших вместе со своим принцем, воинов, наблюдающих за началом поединка со стены. Он улавливал в их рядах недоумение, пока за его спиной грохотало:       — Бранд! Бранд! Бранд!       Как им поддержать своего героя, когда он — часть семьи мятежницы, когда выкрикнуть его имя, значит поддержать и ее?       Ивэн ухмыльнулся. И без лишних церемоний сделал шаг в сторону, начиная свой танец совсем как на балу с какой-нибудь прекрасной девушкой: кто первый сделает шаг в сторону, тот и поведет. Он взял меч наизготовку, руалийский принц сдвинулся с место нарочито расслабленно — с прямой спиной и острием, опущенным к земле. Он обернулся к своим людям, взметнул в небо раскрытую ладонь, ожидая подбадривающих возгласов.       — Принц! — наконец-то выкрикнул кто-то. — Принц! Принц! Принц!       — Принцем пришел, принцем и умрешь! — перекрикивая толпу, пообещал Ивэн, желая вызвать гнев, ведь тот часто ослеплял бойцов ярче утреннего солнца.       Жоффруа первым сорвался с места, замахнувшись мечом. Ивэн не двигался до тех пор, пока не оказался в смертельно опасной близости от него. Миг — и в воздух взметнулось белое полотнище, вырванное из-за пояса. Оно попало прямо в лицо принцу, лишило его равновесия, заставило упасть на одно колено.       Раздался смех и улюлюканье союзников Аэрин.       — Ах ты… Сын северной суки!.. — выкрикнул Жоффруа, поднимаясь. — Я вырву твое сердце!       Ивэн остался доволен произведенным впечатлением и теперь был готов напоить сталь меча чужой кровью. Принц бросился на него стремительно, атакуя сильными и размашистыми, но слишком медленными ударами. Ивэн увернулся раз, другой, подставил клинок под удар, что мог прийтись по ногам, если бы он был недостаточно расторопен. Он ощутил силу Жоффруа — столкновение мечей отозвалось гулом в напряженных мышцах.       Ивэн отскочил, заставив принца двинуться вперед под весом собственного тела. Резко развернувшись, он должен был рубануть прямо по спине, но Жоффруа успел подставить меч и отбить нападение. Ивэн снова отпрыгнул, занес меч и замер в немом приглашении нападать.       Принц оскалился и ринулся вперед.       — Руби его! — заорал кто-то.       Мечи столкнулись, зародив лязг, искры и новую волну проклинающих и ободряющих криков. Ивэн завертелся на месте волчком, отбивая короткие и стремительные удары. Жоффруа спешил, вкладывал в них слишком много силы, а она звенящей волной гудела в каждом позвонке Ивэна. Он ждал, когда противник устанет, пока очередной удар не заставил его двинуться с места, пока грязь предательски не заскользила под сапогом. Меч принца со свистом рассек воздух над самой макушкой. Ивэн упал на спину, но не выронил Зовущего Ярость. Желание жить, пульсирующее в висках, быстро вздернуло его на ноги. Меч Жоффруа едва снова не настиг его.       — Бей! Ивэн!       И Ивэн рубанул в момент, когда принц не был готов встретить его удар и еще не встал в позу, удобную в бою. Зовущий Ярость укусил его плечо. На белый шелк брызнула алая кровь, и толпа взревела. Успей Ивэн сделать хоть один короткий шаг навстречу, то нанесенная им рана оказалась бы глубже, а бой — короче. Но Жоффруа только зарычал.       По спине и лбу Ивэна заструился холодный пот. Он увидел, как меч в руках принца задрожал, и закричал еще громче, переорав даже возгласы воинов. Сам Создатель мог услышать его, когда он ринулся в атаку, будто впав в боевое безумие.       Глаза Жоффруа расширились от ужаса. Но он крутанулся на месте и ускользнул от разящего удара. Меч Ивэна взрыл землю, а сам он нырнул под лезвие чужого клинка — принц хотел нанести удар сзади, но его выдала тень, рожденная подпекающим солнцем. Ивэн успел заметить ее и увернуться.       Помнишь удар, которому я тебя научил?       Слова Эрлоиса прозвенели в голове Ивэна. Он ухватил Жоффруа за руку, за рукав, скользкий от льющейся крови, потянул вниз, а сам что было сил врезал локтем по лицу. В воздух взметнулись осколки зубов.       — Да!!!       Жоффруа выронил меч и закрыл лицо окровавленными пальцами.       — Бей!       — Бе-е-й!       — Убе-е-е-е-й! У-БЕЙ!       Ивэн и в самом деле мог убить принца. Его меч лежал в грязи. Достаточно было ударить наотмашь или сбить принца с ног и пришпилить его к земле как редкую бабочку иглой. Но Ивэн не сделал этого. Напротив. Он отступил, давая понять, что желает продолжить бой.       — Нет! Убей! — тут же заорал кто-то за спиной, но Ивэн, решив сыграть в благородство, не изменил решения, даже встретившись с озверевшим взглядом Жоффруа.       Он двинулся на него тяжелыми шагами, крепко обхватив двумя руками рукоять меча. Предсмертный танец начался снова.       Удар. Удар. Еще удар.       Стук сердца. Вдох. Чужие крики, требующие крови и убийства.       Ивэн пожалел, что дал принцу второй шанс. Он бил остервенело, разъяренный тем, что на рубашке противника алела лишь его кровь.       Чувствуя, как колени ходят ходуном от напряжения, Ивэн отбивал тяжеловесные удары. Но Жоффруа запутал его — врезал не наотмашь, а снизу-вверх. Теперь и рубашка Ивэна расцвела красным. Всего один шаг ближе, и его кишки высыпались бы на землю темными лентами. Он вскрикнул, приложил ладонь к животу, осознал, что острие чужого меча лишь пощекотало его, и силой воли приказал себе не сгибаться ни на миг. Ведь принц сыпал новыми ударами.       Ивэн все-таки пошатнулся. И Жоффруа сбил его с ног, крепко припечатав плечом. Он упал тяжело, распластался в грязи. Зовущий Ярость выскользнул из его рук, блеснув на солнце окровавленным лезвием. Он почти оглох от кипящего яростью рева толпы, но не потерялся, не зажмурился, поддаваясь кричащим в теле инстинктам в миг, когда острие чужого меча оказалось занесено над его грудью. Отчаянно, едва ли не успев попрощаться с жизнью, Ивэн огрел Жоффруа по голени носком сапога.       Через миг они оба катались в грязи, осыпая друг друга сокрушительными ударами. Ивэн старался оттеснить принца от его меча. Он бил по уже нанесенным ранам, цеплялся за одежду, старался прижать Жоффруа к земле, но тот, когда дело дошло до кулаков, оказался непомерно сильнее. Под кулаком Ивэна хрустнул его нос, но широкая ладонь тут же обхватила его запястье. Оно затрещало, заставив Ивэна заорать. Загудели ребра от тяжелого толчка в окровавленный живот.       Разум начинал мутнеть. Ивэн больше не слышал чужих криков, утонув в своем собственном. Боль и безумие овладели им, и лишь остатки сознания запрещали подставлять горло под ладони Жоффруа или позволить тому дотянуться до меча. Но две огромные лапы схватили его за виски, с силой ударили затылком об землю. Потом еще раз и еще.       — Молись, с-с-сука! — орал принц, брызжа кровавой слюной ему в лицо.       Ивэн нащупал ком грязи, швырнул ему в глаза, но это не помогло высвободиться. Он чувствовал, как в его теле то и дело взрывается магия, готовая сохранить ему жизнь, но не смел выпускать ее, иначе был бы обесчещен.       — Прекратите! — женский крик впился в разум Ивэна. Аэрин явно была готова предложить новую сделку, лишь бы остановить поединок.       В очередной раз врезавшись затылком в землю, Ивэн прикусил язык и стал захлебываться в собственной крови.       Вдох. Выдох. Он заставлял свое тело дышать, несмотря на боль, чувствуя, как смерть обнимает его и зовет, как любовница.       Но вдруг Жоффруа словно исчез. Ивэн заставил себя распахнуть глаза, залитые кровью. Он видел мир сквозь красную пелену, но этого было достаточно, чтобы понять, что принц пытается встать, чтобы дотянуться до своего меча и закончить поединок.       Все тело Ивэна истязала дрожь, но он сделал глубокий вдох. Рванулся и лишь следом закричал от пронзившей его боли. Потому его движение осталось незамеченным. Он схватил Жоффруа за лодыжку и что было мочи рванул. Тот от неожиданности упал на колени, ударился ладонью в землю. Это было достаточно, чтобы успеть.       — Прекратите!       Аэрин продолжала кричать, но ее голос тонул в выкриках воинов.       Жоффруа всеми силами пытался сбросить с себя Ивэна, но тот навалился всем телом, уперся в затылок принца локтем уцелевшей руки. И ждал.       Принц Жоффруа Руаль, первый из наследников Тадде, захлебывался в грязи.       Ивэн не мог его отпустить. Даже если бы Аэрин бросилась умолять его, даже если бы взамен на сохраненную жизнь принца Тадде покинул Руаль, а Гален Бранд — Дагмер. Смерть раскрывала свои объятия больше не для него.       Жоффруа бился как вепрь, пытаясь извернуться, чтобы урвать хоть один несчастный полу-вдох, но Ивэн не отпускал, а давил, давил, давил и рычал, сдерживая рвущийся наружу крик.       Он понял, что все случилось, когда могучее тело врага обмякло, когда в нос ударил запах мочи.       — Ну вот и все, — тихо и невнятно прохрипел Ивэн. — Ты принц этой гребанной грязи, Жофф. Мои поздравления.       Он перекатился, осел на колени напротив ликующих союзников Аэрин. Видя их перекошенные от триумфа лица, он не слышал ничего, и голубое летнее небо чернело в его глазах. Он снова упал плечом на землю, увидел Роллэна, бегущего к нему, почувствовал, как его пальцы сжали виски, но не затем, чтобы ударить.       Сквозь пелену потемневшего мира Ивэн услышал, как ворота с грохотом упали.       — Открывайте ворота! — тут же заорал кто-то. — Ваш принц пал!       — Так он мертвый. Он нам больше не принц.       Услышав слова, принесенные ветром с городской стены, Ивэн хотел было рассмеяться тяжело и безумно, но вместо этого окончательно погрузился в темноту.

Белая мгла

      Ивэн горько смеялся, пронеся в холодное безмолвие в своем разуме шлейф слов, обесценивших его победу. Он зря пролил кровь — свою и чужую. Напрасно и жестоко убил человека. Сквозь рваные хрипы и стоны, он тонул в осознании того, что прежде ощущал бы растерянность и пустоту, а теперь чувствовал лишь злость с горечью от чужого обмана. Иногда недостаточно быть просто героем. Он мог им стать, взяв вторую ступень Меццы в поединке чести. Но вместо этого оказался олухом, напрасно вымазанным в грязи.       Усилием воли Ивэн заставил себя перевернуться, упасть лопатками в искрящийся снег. Он ощущал холод и боль особенно ярко, потому понял, что это не сон, а нечто иное. Бывало, что он попадал в Белую мглу, едва смыкая ночью веки, но в этот раз все было не так. В этот раз он умирал там, в ином мире, под стенами Меццы, и пролитая кровь делала этот мир ярче и ощутимее. Что будет с ним, окажись старания чародеев напрасными? Смерть поцеловала его, и на губах сохранился привкус отчаяния, горечи и тлен разложения. Что будет, если она не разомкнет своих вожделеющих объятий? Остаться в Белой мгле навсегда, подобно отцу — вот заслуженная им участь? Вот его триумф.       Как и всегда, небо в этом месте было черным, извергающим из себя сонм огромных снежных мух. Ивэн заставил себя встать, зябко поежился, растер плечи, продрогший до костей в одной лишь замаранной изодранной рубахе. Где-то в глубине мглы он жаждал отыскать отца. Теперь он был почти уверен, что они смогут вновь поговорить. Ивэну нужно было его слово, иногда неясное, иногда — направляющее и дающее надежду. Потому он шел, помня, что бездействие способно убить. Он торопливо искал свет, ведь всегда попадал на просторы белых пустошей так же внезапно, как и исчезал из них. Никогда ему не удавалось получить ответы на все вопросы. А сейчас их было слишком много.       Он увязал в снегу, падал, поднимался, озирался по сторонам в поисках огня. Но вначале учуял дым, потом понял, что попал на вершину холма, а внизу, у его подножия мелькает островок света.       — Отец! — нетерпеливо крикнул он и то, как глухо прозвучал его голос, напомнило о том, что это место неживое, сотканное магией, ненастоящее. Он почти не надеялся, что оказался услышанным.       Осторожно спускаясь вниз, Ивэн заметил, что идет по чьим-то следам, и подумал, что не так давно в этом месте прошел и сам Аарон, греющий продрогшие руки внизу у костра. Но, проследив за их цепочкой взглядом, он увидел фигуру, приближающуюся к пяточку света из темноты. Отец вскинул голову, наверняка распознав чужое приближение. Сам Ивэн почувствовал вдруг, что не скользит вниз, а стоит на небольшом выступе скалы. Он хотел продолжить путь, но чья-то рука бесцеремонно дернула его за плечо.       — Стой!       От неожиданности земля ушла из-под ног. Он мог кубарем улететь вниз, если бы кто-то из темноты не удержал его, схватив за ворот и дав опору.       — Это ты. Конечно же, ты. Давно знал, что это место принадлежит не одному лишь мне. Вор.       Обвинение прозвучало в устах незнакомца мягко, без всякого осуждения, едва ли не как похвала.       Далекого света от костра хватило Ивэну, чтобы понять, кто вдруг оказался перед ним. В незнакомце, явившемся словно ниоткуда, он узнал брата. Тот наверняка следил за тем, что происходит внизу.       Ивэн ощетинился и встал наизготовку, предчувствуя битву и бросив взгляд в сторону отца.       — Угомонись. Ни тебе, ни мне нельзя умирать здесь, — прошелестел голос Галена. — А отец больше не один.       Он примирительно вскинул руки и кивком головы предложил Ивэну взглянуть на происходящее у огня.       — Где и как еще мы бы могли поговорить, а, брат? Смотри же.       Ивэн не повел и глазом, вглядываясь в черты брата. Два потомка одного рода оказались разные как день и ночь, как Великая Тьма и Бескрайний Свет. Себя в брате Ивэн мог угадать разве что в форме губ и фамильном подбородке. Прежде они не видели друг друга так близко.       — Упертый баран, — хмыкнул Гален беззлобно. — Раз в жизни делаю доброе дело, а ты даже взглянуть на это не хочешь? Я не стану на тебя нападать. Вот мое слово.       Ивэн заставил себя выпрямиться, но тело все равно было готово к броску. Он посмотрел вниз.       Женщина в красном меховом плаще обнимала Аарона и, кажется, плакала. Но от увиденной картины было тепло на душе. Там, у огня, словно расплескалось счастье, которое захлестнуло мощной волной даже братьев, наблюдавших за происходящим со стороны. Впрочем, Ивэн лишь посмотрел коротко и невдумчиво. Наблюдал Гален, сложив губы в тонкую улыбку. Он был внешне спокоен и вовсе не боялся нападения брата.       — Твоя мать? — Ивэн, наконец, решил заговорить с ним и опустил руки, готовые к атаке. Ульхвильду он узнал по черным волосам, рассыпавшимся по плечам из-под упавшего капюшона. — Она лишь воспоминание?       — Главная женщина его жизни, — Гален говорил поразительно спокойно, словно между ними не было войны и потерь. — В каждом воспоминании любящего человека можно отыскать часть души. И я сделал это для него. Не думаю, что стоит теперь их тревожить.       Ивэн уставился на брата в недоумении. На мгновение он подумал, что уже умер или лишился рассудка.       — Я простил его, понятно? — Гален устремил на него свои черные глаза. — Но прежде отнял его жизнь, пускай и твоими руками. Я не заслуживаю прощения, но решил сделать хоть что-то для него. Придет время, и я их отпущу. Так будет верно, правда, младший? Что может быть хуже, чем безвременье и пустота?       — Что это за место? Отец зовет его Белой мглой…       Пересиливая себя слово за словом, Ивэн продолжал говорить. От желания напасть на Галена сводило кисти рук, магия трещала у кончиков пальцев, но он сдерживал стихию и принимал правила затеянной братом игры. Подойдя ближе, Ивэн сложил руки на груди, пока Гален любовался отцом и матерью, словно разглядывал картину великого мастера.       — Как много о магии не знают те, кто привык сдерживать ее в угоду слабым.       Гален хмыкнул. Ивэн разозлился, ведь даже в этом неясном движении темных губ сквозило превосходство. В его осанке, взгляде, в длинных пальцах, задумчиво взметнувшихся к подбородку. Гален Бранд выглядел как король. Ивэн до сих пор забывал с достоинством расправлять плечи.       — Это пограничье. — Угольки глаз Галена сверкнули, уловив отблеск света. — Порождение моего разума. Зыбь между сном, жизнью и смертью. Я сплел его с той девчонкой, что заставила тебя убить отца. А потом ты убил ее, и потому все пошло не так…       — Я никого не убивал… — Ивэн попытался возразить и сам поразился утонувшей в его голосе усталости. С начала обретения своего истинного имени он столько раз лишал жизни других людей, что теперь оправдание выглядело жалким.       — Убил, — брат спокойно, едва ли не с равнодушием пожал плечами. — Она начала умирать рядом с тобой, потому ты и выкрал часть ее силы. Что за дивные создания такие, как она, эти блуждающие-во-снах? Могут соткать целый мир, проникнуть в чужое сновидение, привести туда тебя, вершить там зло или добро — все, что пожелают. Но знаешь, отчего их так мало? Сначала они охотились друг за другом, чтобы преумножить свои силы, а следом маги, такие как я, обманом и смертью добывали ее. Совсем как ты.       — Я не… — рявкнул было Ивэн.       Но Гален прервал его, взметнув раскрытую ладонь жестом, требующим тишины. Он говорил с ним как с непутевым младшим братом, наломавшим дров.       — Умирая, блуждающие-во-снах расплескивают свою силу. Лопаются, как переспелые южные лимоны. В том, что часть ее досталась и тебе, нет твоей вины. Но потому ты привязан к этому месту, неспособный укротить ее, ведь то может сделать лишь магия крови.       Ровный тон брата распалял Ивэна все сильнее. Он был его врагом и словно забыл об этом.       — Зачем ты все это говоришь мне? Почему не убьешь прямо теперь?       — А ты хотел бы этого? — Гален прищурился, глядя на него. — Я — не хочу.       Он прошел мимо, задев Ивэна крепким плечом, спрятанным под бархатом вышитого дублета.       — Не хочу, чтобы ты застрял здесь и отобрал у меня это место. — Обернувшись, он поманил Ивэна за собой. — Ведь однажды оно снова может понадобиться мне. Не стой истуканом. Идем. Я не дам тебе тревожить отца сегодня.       Король Аарон заключил в ладони лицо первой королевы Дагмера. Ивэн готов был отдать многое, чтобы узнать, о чем они говорят, встретившись друг с другом через целую смерть.       Бросив прощальный взгляд, он растер плечи, трясущиеся от холода и сдерживаемого гнева, и последовал за братом, взбирающимся на вершину.       — Я хочу дать тебе один совет, младший. — Голос Галена прозвучал приглушенно. — Откажись от своего имени, как однажды это сделал я.       Ивэн едва не зарычал. Ему захотелось нагнать Галена, повалить, уткнуть лицом в снег и держать крепко, пока тот не задохнется. Он сделал почти то же самое, прежде чем лишился чувств, но в этот раз все может быть не напрасно. Но кто знает, к чему это могло привести?       — Ты ведь часто думал о том, как все сложилось бы, не узнай ты никогда свое проклятое имя? — Гален шел, даже не оборачиваясь. — Я делаю тебе великий дар! Не возвращайся в Дагмер. Отыщи себе другое место и другую жизнь. Ради той, что я отнял у тебя, я всегда буду готов убивать. Ради Анны и сына.       Сделав очередной шаг, Ивэн замер. Гален мог говорить о чем угодно, только бы лишь не смел произносить имени Анны.       — Что ты с ней сделал? — спросил Ивэн, но голос вырывался из груди с сипом. Думая повторить, он открыл было рот, но вместо слов с губ сорвалось лишь облачко пара.       — Я сделал ее своей королевой. Думаешь, этого недостаточно, чтобы убивать, если ты вздумаешь разлучить нас?       Эти страшные слова он произнес бесцветно и снова поманил Ивэна за собой.       — Послушай меня и не возвращайся в Дагмер, младший. Пусть Морган сразится со мной за корону и умрет. Он заслужил это. А ты… Ты ведь не желал власти? Отец будет доволен, если я пообещаю оставить тебя в живых. Во мне нет зла к тебе. Дело лишь в нашей общей крови. Она все портит. Не связывайся со мной. Ни за что. Тебе неведомо, на что я способен.       Крепко сомкнув зубы, Ивэн огляделся и понял, что они оказались на вершине холма, распростертого посреди темной пустоты. Гален глядел на него, чуть склонив голову, изучал как неведомое прежде насекомое. И ждал.       — А с чего ты решил, что я способен на меньшее? Раз дело лишь в нашей общей крови, — Ивэн ощерился, чувствуя огонь, порхающий по кончикам заледеневших от холода пальцев. — Что если в ярости я стану сражаться безумнее, чем ты в своей силе?       Гален снова повернулся к нему спиной, заставив злость в груди Ивэна ярко засиять. На мгновение он подумал, что брат, соткавший этот зыбкий мир, просто исчезнет и оставит его посреди холода и мрака.       Но он обернулся, и лицо его изменилось. Глаза, прежде блестевшие на бледном лице, вдруг полностью захватила Тьма.       — Да, кстати… Я назвал его Эолан.       Ивэн успел ударить первым, выпустив на волю бушующее внутри пламя. Но не смог даже закричать, когда все позвонки его тела хрустнули разом от встречного удара, а сам он вдруг вырвался из Белой мглы, сотрясаемый от всепоглощающей, ослепительной боли. Она вцепилась в его сердце острыми когтями, разрывала зубами, раздирая на тысячи кровавых ошметков.       — Эолан…       Он кашлял, смеялся, кричал, выл, ревел, плакал, крепко вцепившись в запястье Роллэна, бросившегося к нему на помощь. Зеленые глаза лекаря взирали на него с нескрываемым ужасом.       — Он посмел… Посмел дать ему имя!..