Перрин, Руаль
Держать боль на цепи было непросто. Она так давно стала верной спутницей Ивэну, что зачастую не получалось отличить ее волю от его собственной. Она разрушала, подтачивая душу день за днем.
Ему не нравилось убивать. Но едва он принял необходимость кровопролития, как до его ушей добралась страшная весть о рождении наследника Дагмера. С тех пор он не мог выбраться из непрерывной череды сновидений об Анне, сладострастно извивающейся в объятиях Галена Бранда.
Его белая волчица словно обратилась в змею.
Оттого он почти не спал, а если и решался на это, то лишь от умопомрачительной усталости, с коей Ивэну помогали друзья. Соблюдая очередность, Эрлоис и Касс брали в руки затупленные мечи, чтобы дать ему выплеснуть всю удушающую злость. Он жалел, что не ввязался в эти изнурительные состязания еще в Эгоне, ведь они помогали изнурить себя и временами дарили забытие без сна.
— Быстрее! Ты должен быть быстрее, король! — твердили ему слово в слово то Эрлоис, то Касс, даже не подозревая о собственном сходстве. Никто из них не смел лезть в душу Ивэну, но каждый находился в готовности протянуть руку.
Единицы знали о том, что павший король Дагмера был научен держать меч в руках тиронским наемником, но опытные воины примечали это без лишних слов. Его выдавала особенная манера двигаться, держать меч и осыпать противника градом рубящих ударов. И почти каждый вечер воины, что южные, что северные, собирались у арены, представляющей собой скопище колышков, забитых посреди двора замка Перрина. Все желали знать, кто победит сегодня: школа наемников Корсии или же Тирона.
Друзья сделали для Ивэна больше, чем могли — они не поддавались. Жалость и сострадание — последнее, в чем он нуждался в то время, когда казалось, что над ним не успел посмеяться лишь мертвый или глухой.
В тот день, когда известие о наследнике Дагмера разнеслось по всему Перрину, Хальвдан, отец Альвы, встретившись ему на пути, без всякого дозволения сгреб его в охапку и покровительственно похлопал по плечу широкой ладонью.
— Ты знаешь, что должен сделать, сынок. Ты знаешь, — низко пробасил он ему на ухо.
Вот только Ивэн не знал.
Он не понимал, что должен теперь делать с осколками прежней жизни, с той Анной, ради одного лишь имени которой был готов проливать кровь. Его королева оказалась осквернена как захваченный язычниками храм.
Застряв посреди Руаля в чужой войне, Ивэн молился о том, чтобы все закончилось прежде, чем Дагмер снова скует зима. Прежде ему было неведомо, что он хочет спасти сильнее: королевство или свою королеву. Любовь к ней, светлое и ослепляющее обожание начинали меркнуть, но он упорно цеплялся за рожденное ими эхо. Ему вновь грезились льдинки в серых глазах, ее бледно-розовые губы, белая кожа, шелковые светлые косы, ее гибкий стан и трепетный шепот. Они оба когда-то жили так, будто во всем мире не было для них никого иного. Но теперь женщина, достойная его молитв, принадлежала другому. И весть о рожденном наследнике не просто поразила, но оглушила, уложила на лопатки и вогнала острие боли прямо под сердце.
— Сильнее! Ты можешь быть сильнее! — слова, звучащие шепотом на арене, досадно звенели в мыслях Ивэна и вне ее.
А когда ему было недостаточно новых синяков и ссадин, он выходил в город, желая добраться до храма, выбросившего в небо острые шпили и подпирающего облака кружевной крышей. Путь до него был долгим, и молился он горячо, до исступления, потому был уверен, что Создатель подарит ему ласковый сон, едва он коснется тяжелой головой мягкой подушки.
Но теперь, оказавшись у высоких дверей храма, Ивэн замер. В миг разорванное дыхание заставило его упереться ладонью в росчерки краски.
Ступай вслед за истинной королевой и потомком Пророка!
Кричащая надпись, выведенная красным на бумаге, едва ли не ослепляла его. Но страшнее всего оказались фигуры, выписанные черным — он, облаченный в доспех и Аэрин, стоящая рядом — художник запечатлел их во время пламенной речи в Корбо Нуар. Изображение перерисовывалось снова, снова и снова, от их лиц почти ничего не осталось, однако оба остались узнаваемы. Все потому, что смоляные локоны Аэрин были приукрашены тонким венцом, а его плечи — алым плащом.
Зарычав, Ивэн сорвал изрисованный лист с дубовой двери. Если бы он увидел на нем чужие лики, то счел бы его едва ли не произведением искусства. Бумага была кричаще дорогой, а рука художника тверда — кто-то потратил немало дукатов, чтобы это воззвание к горожанам выглядело достойно.
— Эй! Убери руки!
Какой-то мужчина окликнул его и стукнул ладонью по плечу.
— Или ты не на стороне истинной королевы?
Ивэн укладывал воззвание в карман жилета слишком медленно, давая незнакомцу возможность отступить. Но тот не воспользовался предоставленным шансом.
— Я? — спросил Ивэн, сбросив капюшон на плечи.
Незадачливый задира недоуменно уставился на него и не смог отвести взгляд, пока не заметил искры, заплясавшие на раскрытой ладони. Увидев их, он вдруг упал на колени, едва не ударившись лбом о каменные ступени.
Оказавшись узнанным, Ивэн опешил и просто сбежал вниз на площадь, так и не ступив в храм. Он ждал, что незнакомец посторонится или принесет свои извинения, и вовсе не хотел, чтобы люди падали пред ним на колени как перед потомком Пророка.
У храма Ивэн не заметил пастора, разодетого в черное и возвышающегося над толпой. Прежде он даже не стал бы слушать, о чем тот говорит, но теперь же слова будто сами переплелись с его слухом, а разум невольно уловил суть.
— Магия — не грех, — каждое слово, брошенное пастором в толпу, весило больше, чем сказанное для одного. — Тадде Руаль — еретик, посягнувший на Писание! И каждый, кому оно по силам, заявит смело и не таясь: магия — не грех, пока служит человеку, пока великий дар Создателя не окропляется кровью!
В свете факелов собравшиеся выглядели мрачно, а от пылкой речи пастора бежали мурашки. Ивэн привык, что его слова пробуждали в людях покой и свет, но этот пастор своим пламенным чтением Писания распалял в их сердцах гнев.
Вновь спрятав слишком заметное лицо под капюшоном, Ивэн прорезал плечом толпу, крепче сжав зубы. Все всяких сомнений пастору тоже заплатили. Оказавшись в переулках, он сорвал со стен еще несколько воззваний, но понял, что не сможет уничтожить каждое их них. Те обеляли стены лавок, трактиров и жилых домов, покуда у него хватало взора, и оттого Ивэн подавил в себе желание спалить их вместе с городом.
Неминуемо его затрясло от злости. Он прислонился к стене, отдышался, решился глядеть лишь под ноги. Безотрывно и остервенело. Путь к замку слыл почти бесконечным, и на каждый его шаг набрасывались новые и новые мысли о том, как следует поступить с Аэрин, умышленно учинившей этот призыв.
Ивэн сдерживался, чтобы не перейти на бег, едва оказавшись в светлых, благоухающих красными цветами коридорах. Он толкнул резную дверь без стука, будучи уверен, что потревожит покой принцессы, не страшась услышать страстные возгласы, не оставшиеся тайной ни для кого в освобожденной твердыне.
Аэрин беспечно раскачивалась на стуле, впиваясь губами в сочный персик и держа раскрытую книгу в руках. Она была одна. Едва Ивэн появился на пороге, она быстро убрала со стола ноги в высоких сапогах.
— Ивэн?.. — удивленно спросила Аэрин, будто за его обликом она надеялась разглядеть другого, чье появление все это время ждала.
— Хочу знать, в своем ли ты уме?! — в два шага преодолев разделяющее их расстояние, он бросил сорванное им воззвание на стол. — Что это?!
Принцессе стоило отдать должное, распрямляя бумагу, она выглядела удивленной.
— Глас улиц? — она взглянула на него снизу-вверх.
Медленно, очень медленно выдохнув, Ивэн оперся одной рукой на стол, другой схватился за переносицу.
— Я здесь ни при чем, — спешила оправдаться Аэрин. — Но спасибо за то, что принес. Мне хотелось сохранить один из плакатов на память. Мы выглядим на них впечатляюще…
— Послушай… Весь город… — Ивэн снова почувствовал, как остро ему не хватает дыхания. — Весь Перрин в этом проклятом… — он замялся, подыскивая нужное слово. — … дерьме. И эта бумага уж слишком дорога, чтобы ты не была причастна к этому. Как и внезапному присутствию художника в Корбо-Нуар.
Аэрин рождала в нем поистине неоднозначные чувства. Она часто наставляла его, помогала, и в тоже время казалась неисправимой лгуньей. Это сочетание обезоруживало его. Если она поступала так с теми, к кому была благосклонна, оставалось только гадать, что могло ждать ее врагов.
— Я слышал, как говорят пасторы, подкупленные тобой: если водить дружбу с магами, то лишь с теми, кто рядом с потомком Пророка, кто встал под знамена истинной королевы, а не рядом со слугами Тьмы!
— Что ты хочешь услышать от меня, Ивэн? — Аэрин медленно откинулась на спинку стула, задумчиво поддела пальцем жемчужную нитку, выглянувшую из-под ворота белоснежной рубахи. — Оправдания? Ты давно должен был понять, что я никогда не оправдываюсь. Ни перед кем. Я лишь облекла в бумагу то, что и без того говорят о тебе. Слух о том, что ты властен разом над двумя стихиями вызывает трепет. И кто я такая, чтобы его пресекать, если даже ты сам не подумал скрыть
скрывать свой дар в бою? Мужчины разносят сплетни куда вернее женщин. Уж поверь мне, мой дорогой
Ивон, — она обезоруживающе улыбнулась, назвав его на руалийский манер в надежде, что это смягчит его гнев.
— Ты должна была меня спросить, хочу ли я изукрасить собственным лицом весь город! И я… никакой я не потомок Пророка! — чувства бушевали в Ивэне, желая сокрушать и уничтожать, но он лишь ударил кулаком по столу.
Маленькая вазочка с белыми цветами, похожими на шиповник, едва не опрокинулась, но оказалась бережно подхваченна Аэрин. Эрлоис повсюду оставлял свои следы, а она берегла их.
— Это, — он ткнул пальцем в собственное лицо на плакате, — ложь.
— Не столь важна правда, сколь ценен результат, — ножки стула медленно опустились и коснулись пола. –
Чернь не задает вопросов. Просто берет в руки вилы и топоры. И она тоже может быть на нашей стороне.
— Сколько на твоей стороне мечей и стихий, принцесса Юга? — Ивэн желал упрекнуть Аэрин в ненасытности, и слова прозвучали до того горько, что упрек казался бессмысленным. — Недостаточно, чтобы не мечтать еще и о вилах да топорах?
Он навис над ней слишком близко и угрожающе, а она была не из тех, кто мог стерпеть чужое превосходство. Смотреть снизу-вверх Аэрин могла, лишь умышленно заискивая перед кем-то. Стул громко ударился спинкой о каменный пол, когда она подскочила, уже не украшая себя улыбкой.
— Если мужчина, рожденный воевать, берет в руки меч — это его призвание, а если это делает тот, кто прежде держал одни лишь вилы — это истинная верность. И я заполучу ее даже ценой твоего гнева, Ивэн Бранд.
Карие глаза принцессы свирепо засветились. Отчего Ивэн отступил на шаг.
— Слишком святой, чтобы назвать себя потомком Пророка. Даже облачившись в доспех, ты не избавился от сутаны, — Аэрин впервые показала ему свой злой оскал. — Откуда ты сорвал его? — яростно смяв брошенное Ивэном воззвание, продолжила: — Не из храма ли, где привык молиться? Боишься кары Создателя за святотатство? Так пусть же он покарает
меня! Но сперва я верну себе Меццу.
Ивэн представил, что она и в самом деле приказала изукрасить колонны храма своим призывом, просто он не увидел этого. Ему стало дурно.
— Послушай… — Аэрин, неожиданно смягчившись, хотела положить руку на его плечо, потянувшись через разделявший их стол. — Прости, я…
Ивэн отступил, так и не позволив ей коснуться себя.
— Я. Не. Святой, — отчеканил он хлестко, отступая к дверям, и ринулся прочь, лишая Аэрин право на слово. Если уж она не сделала этого раньше, то и сейчас незачем.
Перрин, Руаль
В этом городе, что разверзся в самом сердце Руаля, все было неправильным до самого основания.
Эрлоис на своем веку повидал множество городов, но именно этот казался ему словно вывернутым наизнанку. Хотя бы потому, что вмещал в себя целый квартал ценителей платной любви, и не где-нибудь, а на окраине, подальше от порта. Проще говоря, над борделями Перрина возвышалась подпирающая его массивная гора. Эрлоис запрокинул голову, чтобы взглянуть на ее пик, освещенный восходящим солнцем.
— Делаем все без шума, тихо, как гребанные ящерицы, — процедил он сквозь зубы, обращаясь к десятку бойцов. Для такой деликатной миссии, как поиск павшего короля, годились лишь северяне из Соколов Реннов.
Ивэн не заявлялся в замок уже пару ночей. Обеспокоенная Аэрин, поведав о случившейся размолвке, натравила Эрлоиса на город.
— Если не отыщем его в борделях,
то останутся только горы? — усмехнулся один из северян.
— Станем искать и там, если придется. Под каждую примятую травинку заглянем, — пообещал Эрлоис, коротким жестом обозначив отмеченное позолотой здание, куда направится сам. Имени Ивэна они не произносили между собой умышленно. — Вперед.
Сложно было отыскать зрелище более унылое, чем бордель на рассвете. Оно неизбежно навевало тоску и толику отвращения. К собственному удивлению, Эрлоис почувствовал себя утомленным, а не взбудораженным. Говорить с девушками о светловолосом мужчине, сорящим деньгами, было неприятно. Те походили на пестрых завораживающих бабочек вечерами, что поутру обращались в невзрачных, бесцветных мотыльков, а он своим появлением словно бы нарушал этот естественный ход вещей, вытягивая созданий ночи на свет.
В очередном борделе, сверкающем позолотой подобно шкатулке в будуаре, Эрлоис уже ни на что не надеялся. Едва он переступил порог, как на него налетел взбудораженный юноша, упал и начал бессвязно причитать о чем-то своем. Эрлоис помог встать ему на ноги. Учиненного шума хватило, чтобы его заметила владелица борделя.
— Приветствую, господин, прошу прощения за нечаянное недоразумение. Юноше совсем вскружили голову наши девушки и вино…
Она оказалась слишком молодой для владелицы и выглядела весьма невинно: каштановые кудри, открытое лицо, зеленые глаза, горделивая осанка. Ее можно было принять за благородную леди, и не исключено, что именно хозяйка была одним из украшений борделя, не обремененной трудом. Вполне возможно, ей посчастливилось найти себе щедрого покровителя, а для такого дела требовалась деловая хватка, коей хозяйка обладала в полной мере, чтобы руководить подобным заведением.
Юнец что-то проворчал, стряхнул с себя руку Эрлоиса и побрел за дверь. Когда та захлопнулась, он понял, что снова должен посмотреть на встретившую его женщину. Он не хотел этого делать потому, что хорошо запомнил ее темные волосы с медовым отблеском, хотя теперь они блестели куда сильнее, чем в дни, когда он к ним прикасался.
— Вижу, ты хорошо устроилась, — выдавил он, желая избежать неловкого молчания, и окинув наигранно заинтересованным взглядом позолоченный зал, уставленный канделябрами и статуями, словно давая собеседнице время на узнавание.
Он посмотрел на нее, когда та удивленно ахнула.
— Я тебя помню! — она подошла ближе и бесцеремонно хлопнула его сложенным кружевным веером по груди. — Ты тогда жил в «Золотой Луизе». И зачем ты только сбривал наголо такие чудные локоны?
На миг Эрлоису показалось, что она, чье имя спряталось глубоко в его памяти и не желало являть себя, сейчас протянет руку и дотронется до его волос. И он резко отпрянул.
— И чем же я могу помочь тебе теперь? — хозяйка окинула его взглядом с головы до ног. — Как видишь, покинув Меццу, я открыла в себе таланты смотрительницы этого сада особых наслаждений. И столько прекрасных девушек теперь под моим крылом! Правда в столь ранний час они все наверху. Но если ты хотел бы вспомнить прошлое, я…
— Я ищу друга, — Эрлоис прервал ее, вскинув руки, не позволяя произнести ей то, что не должно быть сказано.
— Друга? — тонкие брови давней знакомой удивленно дрогнули, и она поманила его за собой вглубь роскошного зала.
— Молодой мужчина. Короткие светлые волосы, серые глаза. Поджарый, хорошо сложенный, — он замялся, тщательно подбирая слова. — Смазливый. Женщины таких любят. Ты бы непременно заметила и запомнила его. Думаю, что он оставил много денег…
Она села на зеленый диван с золотыми кисточками, одарив Эрлоиса задумчивым взглядом, словно ожидая продолжения.
— Я заплачу, сколько скажешь, — заверил он, усаживаясь рядом. — Но то, что
мой друг был здесь, должно остаться тайной для всех. Кроме меня. И то, что я был здесь — особенно. Так будет безопаснее.
— Когда мы встретились в Мецце, ты был куда счастливее, правда? — спросила она, придвинув ближе журнал, исписанный аккуратным почерком и лежащий на столике рядом. — И свободнее…
— Как видишь, мы оба переменчивы, — проговорил Эрлоис, надеясь, что шатенка хоть что-то отыщет в своих записях. Она была в некоторой степени права. Бесцельное существование, которому он придавался в прошлом, очень легко рождало иллюзию легкости и довольства жизнью. То был будто совершенно другой человек.
— Думаю, ты нашел своего друга, — наконец объявила она, поджав розовые губы и ткнув пальцем с увесистым перстнем в нужную строчку. — Живет у меня со вчерашней ночи. Весело проводит время в компании двух девушек, вина и табака… Пусть заплатит за комнату, а вот за молчание мне не нужно от тебя ничего, Птицелов, — ее мягкая улыбка и переход на шепот совпали с появлением служанок, спешащих в залу разобраться с неприглядными подробностями минувшей ночи. — По старой памяти. Быть может, однажды ты поможешь мне, раз взлетел высоко.
— Вспомнила-таки, — проговорил он под звон грязных тарелок, собираемых со столов. — Но не забудь, что нас двоих здесь не было.
— Найдешь его на третьем этаже за дверью в конце коридора. Мои лучшие комнаты и девушки всегда к услугам твоих друзей.
Услышав эти слова, Эрлоис все-таки протянул ей кошель, туго набитый монетами. Она замялась, но взяла — в таких местах не принято отказываться от денег за услуги любого рода.
Взбегая вверх по лестнице, Эрлоис радовался окончанию изнурительных ночных поисков, но тревога умостилась в груди, подбрасывая ему новые и новые картины того, что предстояло увидеть. К счастью, в руалийских борделях никогда не признавали засовов. О его появлении учтиво сообщил тихий скрип резной двери.
Альков с кроватью был занавешен полупрозрачной алой тканью с золотой вышивкой, но Эрлоис смог разглядеть идиллическую картину за ней. Голова Ивэна покоилась на коленях у черноволосой красотки, поглаживающей его по лицу. Всего миг назад она, несомненно, одарила его поцелуем. По растрепанным светлым волосам стройной девушки, можно было сказать, что она только выбралась из постели, намереваясь промочить горло вином, стоящим недалеко на столике. Заслышав скрип двери, она резко обернулась, вскрикнула и попыталась прикрыться, скрестив руки на груди. По этому жесту стало понятно, что своим ремеслом она стала промышлять не так давно.
— Все в порядке, дорогая. Это мой друг.
Эрлоис взглянул себе под ноги, где подобрал с пола бордовое платье, расшитое золотом, и бросил перепуганной скромнице, понимая, что ей бы хотелось спрятать свое белокожее нежное тело от его внимания.
— Одевайся, — попросил он тихо, почти беззвучно. — И прикажи принести воды.
Хотя лучше бы она оделась и покинула эти стены навсегда.
От вони тиронского табака стремительно сковало горло. Воспоминания о том, как он прикасался к этой отраве в последний раз в лагере отступников, за неимением другого средства, способного заглушить боль, нахлынули на Эрлоиса. Тогда охотница, спасшая ему жизнь, зашивала иглой его раны, оставленные на спине плетью. С тех пор он ненавидел этот запах, бессовестно напоминавший ему о тех днях, когда он был бессилен — не самый славный период его жизни.
Для Ивэна же теперь все складывалось также. Он мог отправиться куда угодно, правда, без возможности что-либо изменить. Его друг тоже глушил боль. Эрлоис слишком отчетливо понимал это, чтобы иметь смелость осуждать его.
Приподнявшись на локте, Ивэн поднес к губам трубку и выпустил облачко дыма. Эрлоис едва сдержал порыв — так и хотелось выбить ее из цепких рук.
— Неужели ты пришел испортить мне праздник? — спросил он, с любопытством взирая на Эрлоиса сквозь ткань тончайшего балдахина. Черноволосая девушка, будто бы нехотя отвлекаясь от своего занятия, посмотрела на него единожды, и этого было достаточно, чтобы Эрлоис разглядел северный разрез ее больших миндалевидных глаз. Она не вскочила с кровати, когда он появился, ведь Ивэн крепко переплел ее пальцы со своими.
Эрлоис снова обернулся к светловолосой девице, быстро надевающей платье. Внезапное осознание неприятно задело его. Выбрав именно этих обитательниц золоченого борделя, Ивэн играл со своими воспоминаниями, мечтами и желаниями, погребенными под тенью поражения. Видеть его таким было удушливо больно, оттого Эрлоис крепко сжал кулаки. Казалось, что так многим легче принять увиденное.
— И что же ты празднуешь, мой друг? — он отправился к окну, распахнул его и впустил в комнату чистый воздух.
Дернув раму, Эрлоис глубоко вдохнул, как только в лицо ему ударил воздух Перрина, наполненный утренней свежестью. Он посмотрел вниз на улицы, увидел двух северян из собранного им патруля, свистнул, привлекая внимание. Он показал им раскрытую ладонь, махнув в сторону замка, давая понять, что больше нет нужды в их помощи.
— Как
что? Появление на свет наследника одного из северных королевств. Разве ты не слышал? Великий праздник… — Голос Ивэна звучал сиплым и пьяным от табака и вина. Эрлоис знал его достаточно хорошо, чтобы расслышать, что он еще и сломлен от горя. — Разве нет?
Он обернулся, услышав вопрос и узнаваемый звук, рожденный столкновением тлеющей трубки и белоснежного блюдца. Ивэн все-таки соизволил встать и отпустить северянку из постели. Словно нехотя она оставила его, небрежно подобрав с пола платье, и вышла из комнаты нагой в плену его серебристого взгляда.
— Что
еще нужно для укрепления династии и власти, как не здоровые, крепкие потомки? — Ивэн процеживал каждое слово сквозь сжатые зубы, расправляясь со штанами и позвякивая пряжкой ремня. — Думаю, что соседние комнаты пусты, а у местной мадам много прекрасных девушек, так что ты вполне мог бы присоединиться к празднованию, мой верный друг. Или боишься, что наша новая подруга начинит тобой требушет, узнав, что ты ошивался в этом квартале? — он коротко, но совсем невесело рассмеялся. — Впрочем, дай угадаю — ты делал это по ее приказу, так?
Эрлоис молчал, подбирая верные слова и заглядывая в покрасневшие от дыма глаза Ивэна. Перед ним стоял кто-то другой. Какой-то незнакомец залез под кожу его друга, и кулаки чесались вытряхнуть его оттуда.
Дверь снова скрипнула, и в комнату, не поднимая взгляд на господ, шмыгнула маленькая служанка с тазом и полотенцем в руках. Поставив его у зеркала, она почти успела исчезнуть, но Ивэн окликнул ее.
— Эй, милая! Принеси вина мне и моему другу, — хрипло попросил он, запустив пятерню во взлохмаченные волосы. — Борское! У вас есть борское? Быть может, это я собирал тот урожай собственными руками!..
— Нет, — покачал головой Эрлоис. — Больше никакого вина.
Ивэн уставился на него с нескрываемым удивлением.
— Когда ты стал таким скучным? С тех пор, как прыгнул в койку принцессы? Теперь тебе дозволено веселиться лишь под ее юбкой?
— Не стоит упоминать о ней в этом месте, — едва за служанкой закрылась дверь, тихо попросил Эрлоис, памятуя о том, что все стены имеют уши. Впрочем, ему оставалось лишь гадать, о чем они уже наслышаны, если Ивэн не был достаточно осмотрителен в прошедшие дни и ночи.
— Птицелов сам угодил в клетку. И чтобы его поймать, нужна была лишь та, что сверкает золотом, правда?
Ивэн будто не слышал. Даже его лицо сделалось другим. Столь неприятной и скользкой ухмылки Эрлоису не доводилось прежде видеть. Присев на край богатого кресла, он просто ждал, когда Ивэн, омыв лицо прохладной водой, хоть немного придет в себя. У него не было ни малейшего желания с ним говорить.
— Ты — в золотой клетке, а я — в золоченом доме любви, — вот только Ивэн не унимался. Упершись ладонями в стол, он вглядывался в собственное отражение на водной глади, плескающейся в тазу, хотя напротив на стене в сверкающей оправе висело зеркало. Изменчивая природа воды всегда была ему ближе. Быть может, он забыл об этом в одном из минувших боев.
Эрлоис ждал, держал язык за зубами, растирая оледеневшие от волнения ладони. Он умел быть терпеливым. Все еще помнил, как молчал, оберегая покой друга в ту пору, когда тому пришлось примириться с потерей всего, что ему довелось обрести. Он без лишних слов подставлял плечо раз за разом, ждал, что тот выберется из своего оцепенения, перебиваемого молитвами. Но теперь Ивэн не молился. И говорил. И слова его были похожи на прикосновения дюжины острых лезвий к коже. Боль от слов Ивэна не могла сравниться с той, что разливалась в сердце
за него. Молодой сверженный король Дагмера был светлым и наивным, покинув свой монастырь. Он должен был быть огражден от всех испытаний, выпавших на его долю, но имя Бранд сломало его, переписав уготованную судьбу.
— Последнее место, где ты решил искать меня, не так ли? — он бросил на Эрлоиса опьяненный взгляд через плечо. Нехороший, липкий и тягучий как смола.
Тот ничего не ответил. Лишь осознал, что колени стали отбивать нервную дрожь.
Тук. Тук. Тук.
Набойки его сапог разрезали тишину.
Ивэн, наконец, согнулся над тазом, окунул руки в воду.
— А ты войдешь в историю, знаешь? Она крепко вцепится в твое имя. Во
все твои имена. Если ты вдруг соединишь возрожденный Ангерран и свободный Дагмер, все забудут, что ты сделал это через постель.
Едва он окунул лицо в сомкнутые ладони, полные воды, Эрлоис в два шага оказался рядом и схватил его за затылок. Прежде чем Ивэн успел опомниться, он успел окунуть его в таз трижды, после чего тот со звоном полетел на пол.
Ивэн замахнулся раз, другой, пока Эрлоис не толкнул его в кресло. Он, рыча, попытался встать, поскользнулся на разлитой по полу воде, снова получил тычок в грудь. Эрлоис давно уже разгадал его страсть. Ивэн любил заглушать боль разума страданием тела, столь присущее послушникам монастыря качество, казалось бы, навеки укоренилось в нем. И все его острые слова были ничем иным, как мольбой об освобождении, неминуемо последующем за болью.
Вместо того, чтобы ударить, Эрлоис швырнул в Ивэна оставленное на столе полотенце. Тот поймал его, обтер лицо, волосы, перехватил прохладные капли, заструившиеся по спине. Замерев на мгновение, он приложил полотенце к губам и спрятал в него вырвавшийся крик. Словно дикий раненый зверь.
Эрлоис кинул на низкий столик очередной кошель с монетами, положенными за доставленный беспорядок, опустился на пол недалеко от алькова, зная, что никогда не избавится от воспоминаний о терзаниях, вырвавшихся в звук. Он даже не смотрел на друга, пока тот кричал и, возможно, плакал. Глядеть теперь на него означало куда больше, чем он мог вынести. Пришло время пережить боль, какой бы горькой та ни была на вкус.
Едва наступившую тишину нарушили шаги. Ивэн, подойдя, сел на пол рядом с ним.
— Молишься на свою принцессу, да? — хрипло спросил он, бросив на Эрлоиса тяжелый взгляд покрасневших глаз. — А что делать мне, если моя королева больше не достойна ни одной молитвы?
Он тяжело дышал, но злость, бьющая через край, медленно растворялась. И это ощущалось в воздухе.
— Ты ведь совсем не знаешь, что происходит с Анной, брат, — как можно ровнее сказал Эрлоис, положив руку на плечо Ивэна. — Попробуй молиться за ее душу. Ведь так делают в вашей церкви? Грешнице ты дашь шанс на искупление. А невинную — сделаешь сильнее…
— Невинную? — зло рассмеялся Ивэн, покачиваясь и сжимая стиснутыми кулаками виски. — Подобная наивность тебе не к лицу, брат мой.
Она была для меня всем, — проговорил он сквозь вновь стиснутые зубы. — Я думал, что моя королева непогрешима. А что же теперь? Она греет постель врага и рожает ему наследников!..
— Я бы не стал судить, не выслушав ее до конца, — грубо оборвал его Эрлоис, сам не разбирая отчего Анна Локхарт рождала куда в нем больше веры, чем в собственном супруге.
Ивэн гневно уставился на него и снова закричал, только теперь сквозь сомкнутые губы. И это было пугающе. Едва ли не страшнее всех тех битв, где им обоим довелось проливать свою кровь.
— Знаешь, что еще гаже, Эрлоис? — выдохнул Ивэн через прерывистое, хриплое дыхание. — То, что твоя принцесса абсолютно права.
Пока нет отзывов.