Последние стражи Аарона. Изгнанники

Гарнизон у переправы, Мецца. Руаль

      Роллэна трясло крупной дрожью, но для совершаемого им и не нужны были твердая рука и полное самообладание. Он не спасал людей в госпитале, а впервые в жизни убивал. Холодно, расчетливо, самозабвенно.       Едва ли не в полной темноте, находясь под сводами пещеры, он откупоривал крышки стальных фляг, погружал их в воду одну за другой. Всего капля яда, попавшая на кожу, могла разъесть ее, потому работал он в перчатках. И вслушивался в голоса. Наверху у колодца было шумно: смех, разговоры, стук молота кузница. Городской гарнизон на несколько сотен воинов жил своей жизнью. И никто из них не знал, что для многих она вскоре оборвется.       — … неужели опять жрать эту проклятую луковую похлебку! А Тадде Руаль теперь наверняка трапезничает лучшей скумбрией, рябчиками с дымком… А мы дохнем за него и давимся луком!       — Прекрати ворчать, пока не сдох! Ну-ка! Помоги!..       Сверху через край каменной кладки к глади подземного озера со скрипом спускался канат с ведром.       Роллэн осторожно вжался в стену, пускай и знал, что никто не станет вглядываться в глубину колодца, пока он ведет себя тихо.       Переждав ворчание воинов и проводив взглядом ведро с отравленной водой, он продолжил свое темное дело.       Изготовленный им яд не имел вкуса или запаха, потому никто не заметит, что луковая похлебка в этот раз приправлена смертью. Большая часть гарнизона не увидит нового восхода солнца. Из-за него.       По началу, он испугался, когда Аэрин пришла к нему со своим страшным порывом и картой подземного грота, но потом понял, что она права. К чему обнажать мечи, когда можно взять первый рубеж города почти бескровно? Бескровно для ее людей.       Она убеждала, что те, кто готов был служить ей, давно поменяли цвет саламандры на своем доспехе. И в этом не было и капли лжи. Роллэн замечал, как к ним по пути присоединяются новые люди. Часто — хорошо снаряженные прежние сторонники Тадде. В предместье Меццы лагерь Аэрин стоял целую луну.       И она не желала больше ждать.       А он был готов на все, что угодно, лишь бы союзные войска наконец закончили свой поход по южным землям и выдвинулись на Север.       Туда, где его ждала сестра.       

Ранее. Поместье Роше в пригороде Меццы. Руаль

      Аэрин стала приходить к нему, едва войску довелось обосноваться под стенами очередного помпезного поместья, утопающего в алых розах и позолоте. Передвижной госпиталь работал выверено, вбирая в себя по пути лекарей, готовых помочь грядущей королеве. На удивление, их было много, будто каждый стремился внести свой вклад в будущую великую перемену. Сражение за Меццу обещало быть самым кровопролитным и долгим за всю руалийскую кампанию, ведь все сторонники Тадде осели теперь именно там — в величественном городе на берегу сверкающего синевой моря. Так что ни обычные лекари, ни чародеи не оставались без дел.       Вот только Роллэн не посещал больше госпиталь и не участвовал в заготовке эликсиров, оставив эти заботы Верене. У той обнаружился настоящий талант: она вела подсчет склянок, трав и лекарств с такой въедливостью, что чародеи всегда могли на нее положиться. Она же первой заметила, что к концу подходят запасы эликсира, изменившего ход войны — того, что мог собрать раздробленные, переломанные, опаленные кости. Сложно было сказать, сколько жизней он спас, потому теперь, почти в конце южной войны, вступать в битву за Меццу без него было немыслимо. Роллэн не желал видеть последствий сражения, где жизни воинов не остались бы под опекой чародеев. Потому он блуждал в лесу, в горах, на берегу бурной реки — искал растение, способное заменить в составе эликсира заживляющий мучинник. Его красные кислые ягоды росли лишь на Севере, но Роллэну нужны были даже не они, а его плотные блестящие листья. Он рылся в книгах, расспрашивал местных лекарей, пытался усилить эликсир, доработав чары — все было напрасно. Он был истерзан своей неудачей, близостью Меццы и отсутствием сна.       Измучена была и Аэрин. Война не шла ей к лицу. Она ранила принцессу сильнее, чем та смела показать.       Впервые она заявилась в лабораторию и, даже не поприветствовав его, бросилась по винтовой лестнице вверх на узкую галерею, уставленную шкафами и пыльными книгами. Выдернув с нужной полки увесистый том, она бросила его на широкий стол, зажгла свечи и просидела над ним довольно долго, так и не проронив ни слова. Роллэн чувствовал себя неуютно в ее присутствии. Сверху она могла видеть его как на ладони, но даже не думала отрываться от книг. Он был ей неинтересен.       Роллэн стушевался, ведь Аэрин застигла его за ребяческим занятием. Пришпилив к стене очередной исписанный лист с заклинанием, не поддающимся усилению, он пускал в него снова и снова арбалетный болт. Отходя все дальше и дальше от цели, он не прекращал думать об эликсире, но звук собственных шагов, щелчок тетивы и выстрел словно помогали ему собраться и не впадать в гнев от собственного бессилия. Однако со стороны он мог выглядеть беззаботным мальчишкой, предающимся развлечениям, пока остальные чародеи трудились в поте лица. Смутившись, он отложил арбалет, и занялся перегонкой составов, то и дело поглядывая наверх.       Позже, когда Аэрин ушла также стремительно, как и заявилась, Роллэн заметил, что прочитанную книгу она оставила на столе. Это было «Искусство осадной войны» Герберта Бахха. С того дня так и повелось: она приходила, взбиралась на галерею, читала и неизменно оставляла тяжелые тома на столе. Так Роллэн узнал две вещи. Аэрин интересовалась политикой, переговорами, военными баталиями, картами Меццы и отчего-то — медициной. И она безупречно знала разрозненную библиотеку поместья, как и, наверняка, прежнего владельца лаборатории.       — Я знаю, что ты не станешь приставать с пустыми любезностями, — ответила она ему однажды на вопрос о том, почему стала его такой частой молчаливой гостьей. — Порой я очень нуждаюсь в тишине. — она устало потерла лоб узкой ладонью, будто намереваясь прогнать головную боль. — А у тебя меня точно никто не потревожит.       За исключением того самого первого дня, Аэрин была мила, улыбалась, была готова обменяться парой слов, если Роллэн решался с ней заговорить. Но даже этих коротких мгновений ему было достаточно, чтобы понять: с ней явно что-то происходило. Она запомнилась ему яркой, полной жизни и сияющей красоты. Но теперь кожа грядущей королевы будто посерела, а худоба стала бросаться в глаза. Однако человек, увидевший ее впервые, не смог бы заметить перемен.       Набравшись смелости однажды, Роллэн заставил Аэрин присоединиться к его обеду, накрытому на уютном балкончике, примыкающем к лаборатории. Он был увит как плющом маленькими красными розами, потому даже в разгар дня там властвовала тень. Потому Роллэн не побоялся звать принцессу туда.       — Свежий морской в-воздух и солнце будут полезнее для в-вас, чем испарения и полутьма моей лаборатории, — он пригласил Аэрин за стол и помог ей поудобнее усесться, придвинув стул поближе. Нервозность, порожденная нескончаемой тревогой, заставляла его заикаться сильнее. Он покраснел, но надеялся, что Аэрин не заметит этого.       Сильная, ослепительная женщина в его присутствии имела смелось быть слабой. Потому невольно он желал помочь ей.       — Я позволил себе з-заметить, что вас терзают головные боли, бессонница и потеря аппетита. А это, — он успел сесть напротив и подтолкнул к ней жестяную баночку с мазью, усиленной порцией чар. — Поможет вернуть вашим губам мягкость и прежний цвет. Я п-предположил, что для вас, Ваше Высочество, это важно…       Он впился взглядом в лицо Аэрин. В его чертах играли полутени от оплетений роз и недоумение. Она рассеянно заправила за ухо черную прядь, выбившуюся из узла, собранного на затылке. В лабораторию она всегда заявлялась просто: белая блуза или рубашка, черная юбка в пол или брюки, скроенные на мужской манер. И никогда не украшала себя ничем. Ни драгоценности, ни многочисленные женские ухищрения не прятали за собой ее настоящую. Потому она, кричаще выглядевшая младше своих лет, казалась Роллэну едва ли не трогательной, уязвимой и слабой. Но стоило этой женщине добавить в свой облик золота и роскоши, все менялось. Если бы она появлялась перед ним такой, он бы не посмел себе заботу о ней. Одного взгляда острых карих глаз было бы достаточно, чтобы отвадить его навсегда, если бы она сама не выбрала быть с ним мягче, чем с другими.       — Ты в сам деле думаешь, что я стану думать о красоте на пороге самой страшной битвы? — тихо спросила Аэрин, уставившись на баночку, появившуюся на столе.       — Вы боитесь? — Роллэн сел напротив, чувствуя себя ужасно неуклюжим в своих вопросах, порождающих слишком очевидные ответы.       Он неловко наполнил серебряный кубок, пролив несколько капель настоя на поднос. Аэрин не ответила ему, но он заметил на ее лице короткую дерганную улыбку.       — Что это? — тихо спросила она, принимая напиток из его рук.       — Ждете от м-меня зелья, способного превратить леди в пиявку? — попытался пошутить Роллэн. — Это лишь прохладная лимонная вода с мятой. Вам стоит больше п-пить.       — Мне стоит быть осторожной с чародеем, нашедшим свою страсть в ядах, — легонько поддела она, но сделала глоток и на ее лице отразилось неподдельное блаженство, будто ей не доводилось утолять жажду уже много дней. — Расскажи, отчего ты увлекся ими? Кто-то назовет это искусство низким…       — Я тоже назову его так, — Роллэн не заметил, как позволил себе перебить принцессу и отломил кусочек трески, приготовленной в местных ароматных травах и оливковом масле, осторожно надкусил. Он не думал, что Аэрин и вправду опасается быть отравленной, но решил прикоснуться к еде первым. — Я назову это искусство низким и подлым, если его плоды создаются ради бессмысленного убийства, а не спасения. Мои руки не созданы держать меч, потому я нашел себе иное оружие. И я верю, что однажды оно принесет благо.       Заговорив о мечах, он кивнул в угол двора поместья, сокрытого тенью от солнца, хотя Аэрин и сама то и дело поглядывала туда, где на огороженной колышками арене молодые новобранцы потели с деревянными мечами в руках под надзором Эрлоиса. Очевидно, что в нем она сумела пробудить весомые перемены: воин, прежде лишь кичившийся своим мастерством, стал им делиться. Так приносил благо он — своими уроками даруя мальчишкам чуть больше шансов на возможность увидеть новый Руаль. Ведь это смогут сделать не все, а лишь удачливые, умелые и те, кому повезло вовремя попасться под руку лекарю.       «Быстрее!»       «Бей!»       «Резче!»       «Шевелись!»       «Никуда не годится!»       Командный голос Эрлоиса раскатывался по двору, перемешавшись с вскриками, рычанием его новоявленных учеников и стуком дерева о дерево — щепки от мечей то и дело взлетали в воздух вперемешку с песком, рвущимся из-под ног.       Прежде подобный вид угнетал Роллэна, напоминая о его вечном позоре — отцу, обучавшего детей в Дагмере, так и не удалось выбить из него хоть какой-то толк. Теперь же, созерцание ловкости и силы других мальчишек вызывало в нем лишь всполохи воспоминаний.       «Тебе давно бы снесли башку!»       «Не открывайся!»       «Не подставляй бедро!»       Можно было прикрыть глаза, и легко представить на месте Эрлоиса Стейна Локхарта. Он тоже выкрикивал подобные слова, но куда более гневно. Откуда ему было знать, что Роллэн выберет для себя иное оружие? Уважал бы он сына за его выбор? Едва ли. Был бы спокоен за него? Несомненно.       В этот миг Аэрин видимо одарила Эрлоиса особенно долгим взглядом, слишком похожим на ласковое прикосновение, а тот словно явственно почувствовал его, обернулся и коротко кивнул ей, просияв глуповатой улыбкой. Она ответила ему тем же, вот только Эрлоис не смог бы разглядеть грусть, мелькнувшую в ее глазах. Хотя прежде сложно было представить, чтобы она искала тишины где-то, кроме его объятий — не заметить этого мог разве что слепой. Что-то случилось, некая трещина пробежала поверх ее чувств.       — Он вас обидел? — вдруг осмелился спросить Роллэн. — П-потому вы прячетесь здесь?       — О, нет… Какие глупости! — она даже всплеснула руками, невинно улыбнулась и будто вспомнила о выставленной перед ней еде. — И… Я вовсе не прячусь. И… Если уж прячусь, то точно не от него.       Ее любимая треска, нежный яблочный самбук, лимонная вода — на кухне поместья хорошо знали ее вкус. Все это, явно приготовленное с особой заботой, благоухало так, что Роллэн удивлялся, откуда у нее столько выдержки, чтобы не наброситься на любимые блюда. Впрочем, ела она с таким аппетитом, будто голодала несколько дней.       — Я обеспокоила тебя? — едва ли не с извинениями в голосе Аэрин снова вернула ему внимание, утирая уголок рта краешком салфетки. Если вынуть из ее взгляда все ножи, кинжалы и иголки, ни дать, ни взять — взор испуганного олененка, едва вставшего на ноги. — Своим появлением и переменами? Я не хотела. Но благодарна за заботу. Не ждала ее от тебя.       Сам Роллэн понял, что замер, сложив руки на коленях и наблюдая за ней. Люди не любят, когда на них столь открыто пялятся — он забыл об этом, подхваченный иллюзией, что изменившаяся Аэрин чем-то выдаст причину перемен. А еще он внутренним чутьем понимал, что она опасна и не всегда готова показывать истину. Быть может, не со зла, но она открывала ему то, что он желал видеть.       — Это уже случалось, — она обняла себя за плечи, словно озябнув, и коснулась спиной резного кресла. — Впервые, когда отец провозгласил моего незаконно рожденного брата своим наследником, потом — когда я заставила их вернуться из Ангеррана и прекратить войну. Когда умер мой муж и я бежала из Корсии, так растеряла свою красоту в излишней худобе, что меня перестали узнавать. Ты сказал, что мне поможет свежий морской воздух? Знал бы ты, каков он на вкус во дворце Меццы! Такой плотный, что ножом можно резать…       — Вас изводит страх, — заключил Роллэн, сказав это тихо, словно говорил о чем-то позорном.       Аэрин в ответ едва заметно, почти невесомо кивнула, будто могла осквернить этим жестом весь свой путь и тех, кто пал за нее.       — И яростное желание спасти всех, кто выбрал сражаться за меня. — она снова бросила взгляд во двор, не то на мальчишек, напоминающих больших муравьев в надетой на них защите, не то — на Эрлоиса. — Что вылечит меня вернее от этой хвори? — ее голос надломился, в уголках глаз заблестели слезы. — Лимонный настой или пара капель яда?       — Не поможет ни то, ни другое, — Роллэн взялся рассуждать слишком серьезно, и понял это по ласковой улыбке Аэрин. Он прежде видел подобные лица у девушек, разглядывающих корзинку, полную котят. Он понял, что она не требовала ответа, но уже не мог остановиться. — Я бы посоветовал вам отвар из ромашки и лаванды, г-готовил бы его сам, усилив чарами. Все-таки, в первую очередь, я лекарь, а уж п-потом…       — Роллэн? Роллэн!..       Она прервала поток слов, вдруг легонько коснувшись руки Роллэна, сжавшейся в кулак поверх скатерти. Она сделал это едва заметно, желая лишь привести его в чувства, будто зная, что, сделав прикосновение хоть на миг более крепким, лишь испортит все его старания. Роллэн камень за камнем разбирал стену, оградившую его от мира, но ничего не стоило возвести ее вновь.       — От бледности и худобы мне поможет лишь свежий морской воздух, запертый в покоях дворца Меццы, а от головных болей — золотой венец, сорванный с головы моего брата. Нет иного избавления, понимаешь?       С тех пор Аэрин часто делила с ним трапезу, часто — абсолютно молчаливую. А он все подливал и подливал воду, украшенную то кислинкой лимона, то сладостью апельсина, то горечью местных ранних яблок. Она благодарно улыбалась в ответ, цвет ее кожи становился с каждым днем все лучше, и этого Роллэну было достаточно, ведь привести ее во дворец Меццы суждено было не ему.       Для него не нашлось места в военном совете, но Верена во время вечерних прогулок вокруг поместья, все чаще и чаще рассказывала как слышала, что войска вскоре выступят на столицу. Ее слова заставляли нервничать и выбивали и без того скользкую почву из-под ног.       В один из дней он принес в лабораторию несколько десятков местных растений, способных повлиять на регенерацию тканей, разложил из посреди лаборатории прямо на полу на найденном в одном из шкафов льняном полотнище. Его разум трещал от чародейских формул, прочитанных книг и предвкушения очередной неудачи. Он то метался по лаборатории, находя успокоение в отзвуке собственных шагов, то падал в кресло с высокой спинкой так, что сорванные травы выглядели перед ним поданными, склонившими свои головы. Таким и застала его Аэрин.       — Над чем ты думаешь? — спросила она, едва переступив порог.       В два быстрых шага оказавшись у его кресла, она потянулась то к одному листку, то к другому.       — Все говорят, что я способен выдернуть любого воина из объятий Великой Тьмы и Вечного Света. Но я не всесилен, госпожа, — прошелестел он тихо, смущаясь потому, что она коснулась коленками пола, пытаясь разгадать его загадку, а он восседал в кресле, подобном трону, принадлежавшему королю чудодейственных эликсиров или смертельно опасных ядов. Сам для себя он не успел решить, что отзывалось в нем больше — жизнь или погибель?       — В глазах моих подданных ты едва ли не бог, так что не смей говорить так ни перед кем, кроме меня.       Если бы не едва уловимая улыбка, выпавшая в самом конце этих слов, Роллэн воспринял бы эти слова как угрозу. Он не так давно осмелился глядеть прямо на людей, говорить с ними, потому не сразу догадался, что Аэрин запрятала в свой ответ насмешку. К тому же, сложно было воспринимать ее всерьез заспанную, едва ли расчесанную, соприкоснувшуюся ладонями с его льняным покрывалом, полным трав. Она очевидно прибежала в лабораторию в поисках своих ответов, но не смогла пройти мимо вопросов, изводящих его который день.       — Запасы чародеев подходят к концу? — Аэрин обернулась, явив во взгляде намек на прежние иглы, темные кудри рассыпались по тонким плечам. — Ты должен был сказать мне.       Она поднялась лишь для того, чтобы взять в руки пучок фимиамника, сияющего своими маленькими фиолетовыми цветками. Она складывала их в ладонь Роллэна по лепестку.       — Ты ни разу не спросил, кому принадлежало поместье Роше, — нежный маленький цветок потонул в бледности его пальцев, изъеденных провальными экспериментами, то каплями, то волнами — Роллэн часто забывал приводить их в порядок.       Через миг он узнал, что лаборатория, принявшая его, прежде принадлежала чародею, близкому к Аэрин. И именно с его смерти начался новый виток истории, раздирающей Руаль.       — Мой брат сжег чародея, однажды спасшего ему жизнь, — маленький зеленый листик коснулся ладони Роллэна. — … лишь потому, что тот был дорог мне. При королевском дворе всегда служили чародеи. И каждый руалиец хоть раз в жизни избавлялся от изъянов эликсирами. Потрясающее лицемерие, не так ли? — нежный лиловый лепесток лег поверх его пальцев. — Однажды одна магесса напала на моего брата прямо посреди Борлетта. Я до сих пор помню, как он пылал. Он навсегда остался бы изуродован, если бы не хозяин этого поместья — тайный придворный чародей, подаривший мне больше тепла, чем родной отец.       Роллэн дрогнул, когда очередной листик соприкоснулся с его кожей. Его всю жизнь окружали одни лишь сироты, а Аэрин оказалась отвергнутой семьей лишь потому, что родилась девчонкой. Он никогда не задумывался об этом прежде.       — Тадде казнил его лишь за то, что он был близок мне, наплевав на все заслуги, забыв о том, что выжил и не остался уродом лишь благодаря чародейскому эликсиру, созданному из фимиамника.       Растерев листья и лепестки в ладонях, чтобы раскрыть аромат, Роллэн поднес их к лицу.       — Я должен попробовать, — согласился он. — И, если у меня получится, считайте это вкладом убитого чародея в вашу будущую победу.       И Аэрин оказалась права.       Фимиамник смог стать частью эликсира не сразу — Роллэну постараться, чтобы вытянуть его полезные свойства, но, случайно наткнувшись на записи прежнего владельца поместья, он смог его укротить. Испробовав новый состав на полуживой мыши, спасенной из пасти жирного кухонного кота, Роллэн едва не зарыдал от облегчения — переломанные мелкие косточки податливо встали на место. Так он снова вернулся в общую лабораторию, и не просто появился там, чтобы открыть для других чародеев новый состав, а сопровождаемый восторженным трепетным шепотом.       Он смог. Он победил. И впервые в жизни по-настоящему гордился, сам не заметив, как его вечно сжатые плечи выпрямились, а взгляд перестал путаться где-то под ногами. Он преисполнился чувством, что его имя оказалось навсегда запечатанным в историю, ведь ему довелось изобрести что-то воистину великое.       То, что ему суждено прославится не только в борьбе за чужие жизни, он понял, когда однажды ночью к нему вновь пришла Аэрин, красноглазая от слез, дрожащая от суеверного ужаса, но несокрушимая как буря.       — Пора. Пришла пора для твоего самого грозного оружия, Красный Роллэн, — объявила она без приглашения ворвавшись в его покои и бросив карту на стол. — И называй меня по имени, — вдруг потребовала она. — Ты сделал для моего королевства едва ли не больше, чем я сама.       

У переправы, Мецца. Руаль

      На нетвердых ногах Роллэн вышел из реки в месте, где она скрывала собой подводную пещеру, ведущую прямиком в гроты, течение становилось почти неукротимым. Он позволил ему захватить себя и пронести вдоль крепостных стен и кромки леса, прежде чем хватило сил собраться и дать ему бой. Плавал Роллэн хорошо, но нырял довольно никчемно — под водой им овладевала паника. Он справился, но грудная клетка едва ли не трещала от тяжелого и быстрого биения сердца. Едва коснувшись ногами скользкой земли, он последним рывком укрылся в лесу, опасаясь быть увиденным дозорными со стены. Он завалился в траву и кусты, беспощадно оцарапавшие тонкими ветками кожу. Перевернувшись на спину, он тяжело дышал и смотрел, как кроны деревьев перешептываются и путаются ветвями в бегущих по небу облаках. Если бы Создатель наблюдал за такими деяниями, то отнял его жизнь прямо теперь. Он мог не справиться с течением, его могли заметить застрелищики со стены, но тишина, царящая вокруг и нарушаемая лишь пением птиц, была почти блаженной.       Создателю не было дела до его грехов. Ему было плевать, сколько защитников гарнизона останется в живых.       Казалось, что ему было плевать и на Анну, вечно возносившую ему свои молитвы. Долгое время Роллэн не верил, что она осталась в живых, но письмо матери, нашедшее его в Руале, поведало о некоем торговце, увидевшем ее своими глазами. Королева Дагмера осталась не только живой, но и смелой. А потом было еще одно письмо. О нем рассказал Ивэн, скупо и бесцветно, словно говорил о чем-то вовсе не заботившем его. Была некая странность в том, что они так и ни разу не заговорили об Анне прежде, а лишь теперь, когда на свет появился наследник Дагмера. Ивэн словно бросил ему в лицо ее порочность, а он решил, что ни за что не отвернется от сестры, даже если та выступит против целого мира. Роллэну было зачем возвращаться домой. И если смерть целого гарнизона могла приблизить его к Дагмеру, он был готов отравить еще один.       Немного придя в себя и так и не дождавшись небесной кары, Роллэн двинулся вверх по течению в поисках места, где им были оставлены сухая одежда и привязанная к дереву кобыла. Красные волосы он спрятал под шапероном, чтобы не бросаться в глаза случайным встречным. Прохладный ветер, пронизывающий до костей, нагонял непогоду с моря, и потому Роллэн мчал во весь опор, движимый не только страхом, но и нежеланием попасть в грозу. Он жалел, что не прихватил с собой из поместья чего-нибудь покрепче, чтобы согреться и то и дело не оглядываться через плечо на дорогу, но седельный бурдюк был наполнен лишь лимонной водой. Вдоволь наглотавшись и едва не утонув, он думал, что еще долго не притронется к ней, несмотря на пыль, осевшую на зубах.       Когда вдалеке он разглядел поместье Роше и разбитый лагерь северян, в его голове вертелась одна мысль, яркая, смешанная с предвкушением безопасности: отведали ли уже в гарнизоне его луковую похлебку? Он думал, что почувствует хоть что-то, когда отравленные им люди начнут умирать. Укол совести? Неясное сожаление? Но он не почувствовал ничего.       Ливень, исполненный запахом прибитой земли, все-таки настиг его в пути, промочив до нитки, а закатное небо уподобилось своим цветом чернилам. Он пронесся стрелой по лагерю, ворвался во внутренний двор, завел кобылу на конюшню и бросился в свои покои, оставляя на каменном полу мокрый след. Двери он распахнул с облегчением, но замер, едва ступив за порог.       При свете догорающей свечи его ждала Верена. Аккуратно сложенные книги, записи, расставленные ровно на столе бутыльки и эликсиры, говорили о том, что она ждала его давно. Он не сразу привык к этой ее черте — приводить в порядок все вокруг, будь то его лаборатория или целый госпиталь. Порядок успокаивал Верену, создавал иллюзию контроля, потому Роллэн никогда не противился подобным ее порывам. Когда он вошел, она расставляла стекляшки с растворами ярлычками наружу, так, чтобы он видел каждый и не был обречен переворошить их все, прежде чем хоть что-то отыскать. Но хлопнула дверь и она выскочила из-за стола.       Недолго они смотрели друг на друга, достаточно, чтобы Верена все поняла. Молча она подошла к сундуку, подняла с крышки расшитое полотенце, оставленное там слугами, и вернулась к замершему Роллэну. А он не мог пошевелиться — все ждал, что она скажет.       Он успел рассказать ей о плане Аэрин. Она гневно осудила и опасную выходку, и принцессу. Теперь же, он смотрел на Верену и ждал.       Роллэн заставил себя не дрогнуть, когда она бесцеремонно, но с осторожностью принялась вытирать его волосы. Он прикрыл веки, опасаясь утонуть в робкой зелени ее глаз, изучающих его в явной попытке понять, в кого он был обращен своим поступком.       — Ты все-таки сделал это, — наконец произнесла Верена, очевидно осознав, что он остался прежним.       Ее рука вдруг легла на его грудь, туда, где билось сердце. Она словно решила проверить, не вытряхнул ли он его по пути. Он успел почувствовать тепло ее ладони сквозь мокрую рубаху, прежде чем она одернула ее, словно ошпарившись.       — Снимай одежду, — скомандовала Верена. — Не желаю сражаться за тебя с лихорадкой. У нас полно других хлопот.       Роллэн послушно стянул с себя рубаху, протащив ее через голову. Только встретившись со смущенным взглядом Верены, он вспыхнул и сам. Она ждала, что он зайдет за ширму, а ему вдруг показалось, что лекарь не должен заливаться краской при виде чужого тела. Ему не пришло в голову, что Верена отступит от него на несколько шагов, поспешно сделает вид, что ее заинтересовала чернеющая за окном буря, все равно не видимая через ромбики оконных стекол.       Пылая от стыда, он все-таки отправился за ширму, разделся, сменил одежду, даже застегнулся на все пуговицы. Вернувшись, он увидел Верену теребящую волосы, собранные в низкий хвост, перекинутый через плечо. Она позволила им вновь украшать себя, как только вывела шрам, несущий за собой воспоминания о дурном прошлом. Теперь она собирала их нежной белой лентой. Она заставляла Роллэна думать о Верене как-то по-особому. Не как о лекаре, а как о девушке. Иногда, работая в госпитале, он забывал об этом.       — Ты меня осуждаешь? — он наконец заговорил с ней, теребя пуговицу на рукаве новой рубахи, благоухающей мылом и чистотой. Она была давно вдета в петлю, однако ему отчаянно требовалось куда-то деть беспокойные пальцы.       — Нет, — Верена покачала головой, уложив ладони на спинку стула. — Я пытаюсь понять.       Молчание нависло над ними тяжелым покрывалом. Роллэн, все еще не зная, как себя вести, направился к шкафчику, нависшему над рабочим столом, достал графин с янтарно-оранжевой настойкой, прежде используемой лишь для экспериментов, сделал короткий глоток, даже не предприняв попытку разлить ее в посеребренные кубки, стоящие на столике в другом конце покоев. Незамысловатый напиток обжег его, словно он поцеловал язык пламени.       — Вот только твои друзья тебя никогда не поймут, — бросила быстро Верена, так быстро, словно боялась растерять слова. — А кто-то — и не простит.       — Какая разница, если они останутся живыми? — хмыкнул он. — Хотя бы в этом бою.       — Но гарнизон — лишь первая ступень Меццы, не все три разом! — голос Верены дрогнул, а сама она слишком резко дернула ручку стола, порывом выбив из отрывшегося ящика клочки хаотичных записей Роллэна. Нырнув ладонью поглубже, она достала свечу взамен той, что почти истлела.       — Для взятия других у нас достаточно эликсиров, — как можно мягче сказал Роллэн, не будучи настолько черствым, чтобы не понять ту тревогу, что терзала ее. Она боялась опасных мужчин, несущих за собой смерть и не хотела, чтобы он стал таким.       — Нельзя одной рукой дарить жизнь, а другой — сеять погибель, — поймав огонек умирающей свечи, она водрузила на ее место новую.       — Забрав жизни незнакомцев сегодня, я спас жизни тех, кто стоит по эту сторону переправы. И приблизил наше возвращение домой. И цена не имеет для меня значения.