Последние стражи Аарона. Изгнанники

Королевский дворец, Дагмер

      Каменные стены тронного зала бережно хранили прохладу, столь вожделенную для Анны в середине лета, но собравшиеся отступники и пепельные воины словно крали ее каждым своим вдохом. Оттого по спине ее медленно скользили крохотные бусинки пота. Наступившая жара стала ответом самой природы на бездумные игры Галена. Он удерживал зиму магией так долго, как только мог, отступил окончательно лишь приняв, что Дагмер оказался где-то на окраине политической карты Изведанных земель. Он будто и не был главной угрозой для мира — свобода Руаля волновала теперь правителей куда больше, чем отступник на захваченном троне.       Тем временем бездействие Галена распаляло многих пострашнее необычного для Севера лета. Прежде стремясь к быстрой захватнической войне, теперь он хотел, чтобы противник сам подошел к стенам Дагмера и рискнул забрать его, коль хватит смелости. Лишь Анна знала, почему Гален изменил себе, отчего новые знамена Брандов не пестрели своей тьмой и острыми клыками по всему Айриндору.       Он ждал рождения наследника.        — Моя королева? — Гален мягко обратился к ней и осторожно откинул с ее щеки взмокшую прядку волос. — Все ли в порядке с тобой?       Помимо жары Анну терзали новые письма, тайком прочтенные ею до появления в тронном зале. Разведчики Галена докладывали, что Ивэн еще жив и рьяно поддерживает принцессу Аэрин в борьбе за престол.       Анна не могла вспомнить, когда забыла его запах и голос. И эта потеря словно лишила его лица. Ее Ивэн был королем из старой сказки, в строчки которой по неведомой причине вплелся образ и ее самой. Теперь же он оказался воином, сражающимся за чужую землю огнем и мечом. Новый Ивэн был невообразимо неведом, но она чувствовала, что в самом конце он вернется к ней. Ведь в финале сказки не могло быть иначе.       — Ты не должна была приходить сюда, — Гален бережно провел рукой по щеке Анны под взглядами томящихся в ожидании подданных. Он был близко, подле нее, но ей было известно, что это не навсегда.       — Почему же? — слабо улыбнулась она. — Даже с этим непомерно круглым животом я остаюсь королевой Дагмера, а значит — мое место здесь.       Она вдруг представила, что однажды забудет и лицо Галена. Должна будет это сделать ради блага. Быстро сморгнув подступившую слезу, она тихо добавила:       — … здесь, рядом с тобой.       Анну душила собственная обнажившаяся нежность. Чем сильнее выпирал живот, тем легче ей было расплакаться, и тем сложнее было держать лицо. Она перестала владеть собой, болтаясь в собственных чувствах как в лодке, попавшей в шторм. Единственным временем, когда ничто не терзало ее, оказалась ночь, а единственным местом, где ей было спокойно, стали покои Галена. Она укрывалась ворохом покрывал, растягиваясь под балдахином с вышитыми звездами, а он клал прохладную ладонь на живот, улавливая беспокойное движение крохотных ручек и ножек под кожей. Каждый раз, когда это случалось, они смеялись. Ей все еще было стыдно за то, что она делит с ним смех, и сильнее всего за то, что дарит ему счастье. Она научилась распознавать его в Галене по дрожанию уголков губ, по мягкому взгляду и желанию дотронуться до нее. Анне было сложно признавать это, но оказалась, что даже Тьма способна сиять.       — Просто скажи, что ты задумал?       Участливость и обожание стерлись с его лица, внезапно окаменевшего. Если оно в миг становилось острым, словно состоящим из углов, лезвий и обломков, спорить с ним было невозможно. И опасно.       — Что ж, раз ты так решила, не смотри, если вдруг станет слишком страшно, поняла? — проговорил он хлестко, откинувшись спиной на резную вязь трона. — Это зрелище я запланировал не для тебя, но ради тебя. И него. — Не было сомнений в том, что он говорил о своем сыне.       — Гален… — Анна осторожно потянулась к его руке, лежащей на подлокотнике, но он отвел ту в сторону, не позволяя прикоснуться к себе.       — Я не трону никого из живых, если не придется защищаться.       Его слова отозвались привкусом крови на языке и вмиг подступившей тошнотой.       Из живых.       Анна догадывалась, что он не закончил свои игры с Тьмой. Это было неминуемо. Она не могла удержать его от этого ни уговорами, ни нежностью, ни осторожным уловками или даже угрозами. Пока Дагмер латал свои стены, его новый король готовился к предстоящим битвам по-своему. Лишенный всех источников силы, он нашел ее внутри, как делал это всегда, едва отделившись от собственного рода и его благ. Неспособный позволить себе слабость, однажды он осквернил собственную сущность магией крови, а теперь — возвел ее в абсолют.       — Ты еще можешь уйти, — голос Галена прозвучал тверже.       Анне захотелось послушаться, спрятаться, сжаться, сбежать. Она сцепила руки на животе, продышалась, будто выдавливая из себя не писк слабой девчонки, а той своей части, что оказалась способна удержать власть над городом.       — Нет, не могу, — она присыпала голос льдом ровно настолько, чтобы Гален бросил распыляться в уговорах. — Все они смотрят на меня.       Гален кивнул, но не отвел взгляда от собственного Совета, заявившегося во главе с Ульваром слишком поздно, чтобы это осталось незамеченным. Он нехорошо ухмыльнулся в ответ на проявленное пренебрежение. Наконец, едва ли не лениво подняв руку с колена, Гален обратил ее ладонью к собравшимся, заставляя голоса стихнуть. Те угасали один за другим, пока Анне не показалось, что она слышит дыхание каждого отступника.       — Я созвал вас сюда, желая объявить о своем решении, — заговорил Гален, обратив на себя все взгляды. — Вы смущены, ведь каждый знает, что мой взор направлен на Айриндор. Но кто видел, чтобы я готовился к походу? Я собрал вас, чтобы объявить, что его не будет. Я подожду, пока враг сам заявится к Дагмеру, поцелует его стены, а следом — мои сапоги.       Гален замолчал, ожидая возгласов, приправленных восторгом или осуждением, но тишина оказалась нерушима.       — Кто-то скажет, что этот город пал уже однажды, — он взглянул прямо на деда, хмуро наблюдающего за ним. — Что может помешать случиться этому снова? Дагмер — хрупкая твердыня? Это ложь! Хрупкой оказалась лишь власть и сила тех, кто правил им. Моя же — безгранична.       Хлесткий взмах вспоротой ладони заставил двери тронного зала распахнуться. Ужас обрушился на собравшихся тяжелым покрывалом, сотканным из криков. Даже приняв магию крови, очень немногие решались переступать черту и беспокоить мертвецов. А те, кто решался, не могли управляться с десятками, не могли делать это едва заметным подрагиванием пальцев, не умирая и даже не корчась от боли.       — Узнаете лица предателей?! — Галену пришлось повысить голос, ведь молчание его подданных сменилось разрозненным шумом, в котором кто-то кричал, кого-то тошнило, кто-то спешил освободить путь мертвецам, шатко переставляющим кости и плоть. — Я простил им вероломство, ведь они помогут защитить город!       — Ваше Величество, Вы… — Ульвар отважился было выступить вперед, но Гален не позволил приблизиться — движением руки оторвал его от пола и швырнул так, чтобы старик оказался подхваченным за локти советниками.       Анна бдительно следила за Галеном, тревожно сомкнув руки на животе. Ей было страшно, но он поклялся, что не тронет никого. И она верила. Едва дышала, но верила.       — Я?.. Я милостив, — объявил он, обернувшись к ней через плечо.       Его глаза и вены налились Тьмой.       — Эти предатели теперь всего лишь кости, — он снова завладел вниманием напуганной толпы, схватив своей волей одного из мертвецов и подняв высоко к сводам. — Потому будут сражаться за Дагмер, не страшась самой смерти.       Гниющая плоть и поломанные кости, отпущенные Галеном в свободный полет, с мерзким звуком ударились о каменный пол, разлетевшись в стороны, но тотчас, повинуясь его воле, с отвратительным звуком вновь потянулись друг к другу.       — Посему Дагмер будет непобедим, пока я решаю, когда мертвый сможет обрести покой!       Он заставил тело мертвеца приобрести прежние очертания, но Анна так и не узнала, сколько еще ужаса Галену удалось посеять вокруг себя. Стараясь держаться с положенной статью, она поднялась и медленно вышла в маленькую дверь, сокрытую под новыми вышитыми знаменами. И лишь оставшись одна, она позволила себе схватиться за холодную стену и согнуться от боли, сковавшей железными тисками низ живота.       Сердце учащенно забилось. Анна едва не заскулила, осознав происходящее, когда тиски ослабли. Она почти упала на ближайшую скамью, отыскала в кармашке, запрятанном в складках платья гильдейский знак брата, тайком приложила его к губам, быстро скрыла обратно — будто этот сентиментальный жест мог придать ей сил. Ей хотелось выть, хотелось, чтобы рядом оказалась семья. Она думала о ласковых руках матери. Она непременно ощутила бы их в своих ладонях. Именно матушка, подарившая жизнь троим детям, могла бы успокоить ее теперь, а Роллэн мог бы стать обещанием жизни для нее — если бы он только был рядом, с ней не случилось бы ничего непоправимого. Он мог исправить все.       Но она была одна. До тех пор, пока Сильви не схватила ее за плечи, заставив посмотреть в свои глаза.       — Это началось не рано? Еще не слишком рано, Сильви?       Сообразительная южанка поняла все без лишних вопросов, решила помочь Анне подняться.       Фабрис потянулся было к им, но Анна попыталась из гордости отринуть всякую опору.       Оба прибежали следом, усмотрев, как она почти незаметно выскользнула из тронного зала. Хоть они не смогли заменить ей семью, но рядом с ними она не чувствовала себя одиноко.       — Нет, госпожа, — проговорила Сильви, наблюдая, как Анна пытается делать осторожные робкие шаги. — Если все случится теперь, то такова воля будущего короля Дагмера.       Анна хотела рассмеяться, но ее настиг очередной приступ боли. Она справилась с ним, крепко впившись пальцами в плечи южан, вдруг оказавшихся близкими и верными.       — Простите, госпожа…       Нечаянный вскрик сорвался с губ Анны, когда Фабрис осторожно подхватил ее на руки.       — Если пожелаете, сможете покарать меня за дерзость как-нибудь после!       Один страх сменился иным. В тронном зале Анна боялась за других, а теперь — за себя и сына. В прежнем Дагмере в ее покои заявился бы пастор для отпущения грехов. Но Анна желала не избавления от вины. Она уже давно смирилась с тем, как глубоко слилась с ней, отравив душу и став давней подругой.       Ее пугала неизвестность.       — Я боюсь, Сильви! — горячо призналась Анна, вцепившись в руку фрейлины, стоило Фабрису оставить их вдвоем. Он пронес ее сквозь опустевшие коридоры замка, а теперь отправился за служанками, чтобы те успели принести воды.       — Мне доводилось принимать роды, госпожа, — ободрила Анну Сильви, спешно избавляя от вышитого серебром платья. — И каждая из женщин боялась. И ваша мать — тоже. Если бы она была с вами, вы бы спросили ее теперь, помнит ли она те муки, что ей пришлось пройти, рожая вас. Она бы ответила, что нет…       — Ты не поняла, — голос Анны некрасиво дрогнул. — Мне страшно. Наш обман…       Сильви обернулась, доставая из сундука белую кружевную сорочку. Анна поймала ее взгляд, судорожно стискивая плечи и дрожа в жаркий день от ужаса и холода.       — Какой обман, госпожа?       Анна хотела было шептать судорожно и разгоряченно о своем страхе, рассказать Сильви о том, как она боится, что Гален Бранд узнает в ее сыне черты его истинного отца, раздавит своей железной рукой сначала младенца, а следом и ее саму. Или чего хуже — убив его, оставит ее жить, обрекая на вечную скорбь. Анна хотела бы произнести все это, но Сильви покачала головой, прежде чем она успела открыть рот.       Через миг Анна снова застонала от тянущей боли.       — Все только началось, так? — спросила она, прижимая дрожащие пальцы к животу.       Анне хотелось, чтобы сын не покидал ее тело так скоро. Руки и ноги казались непомерно тяжелыми, спина ныла день ото дня, а грудь набухла, словно требуя скорейшего появления королевского наследника на свет. И все же Анна готова была терпеть все это, ведь пока он был ее частью, его было проще защищать.       — Надо было послушать Галена хоть раз! — зашипела она, схватившись за столбик балдахина, и обманывая саму себя. Еще поутру ей довелось заметить, что ребенок затих, а тело стало ощущаться иначе. Волнообразные приступы то и дело сковывали ее, участившись и став резче. — Я не должна была ничего из этого видеть!       Сильви, приметив дрожь Анны, достала из сундука серое шерстяное покрывало, укрыла ее плечи.       Они обе вздрогнули, когда дверь распахнулась – опасались, что в покои ворвется Гален, но какая-то часть души Анны тайком даже желала этого. Служанки принесли воду и полотенца, а в довесок — причитания, пожелания здравия и бесконечные вздохи.       — Оставьте нас… Прочь! — крикнула Анна, отдавшись волне мучения и запечатывая стон за стиснутыми зубами.       — Позвать ли повитуху из города? — одна из служанок все-таки замерла перед ней в поклоне, однако не смела поднять глаз.       — Нет!.. — Анна зарычала, через миг разрыдавшись. По бедрам неожиданно хлынуло, знаменуя, что наследник Дагмера тверд в своем решении появиться именно в этот день. Не желая испытывать стыд, она все же спрятала лицо за ладонями. Помня рождение младшего брата, Анна знала, что это случится снова.       — Королева никого не хочет видеть, — ровным тоном, будто ничего и не произошло, объявила Сильви и выпроводила замешкавшуюся служанку за дверь. — Никого не впускай! Слышишь? Даже короля, — бросила она Фабрису, оставшемуся охранять покои.       Вода в очередной раз хлынула по ногам Анны. Ей бы хотелось забиться в угол, выжидая, что все пройдет без ее участия.       — Госпожа?       Нехотя, переводя дух, Анна отвела руки от лица.       — Создатель говорил, что жизнь есть величайший дар, — рассуждала Сильви, ловко закалывая свои косы на затылке, даже не глядя в зеркало, — Но отчего-то не позаботился о том, чтобы рождение и смерть оказались не столь чудовищны. Не знаете почему?       — Иначе мы бы не ощутили ценность жизни? — несмело улыбнувшись, то ли спросила, то ли ответила Анна.       В этот момент, понимая, что фрейлина старалась отвлечь ее, заставить думать о чем-то, кроме всепоглощающих смущения и страха, она готова была обнять ее, как лучшую подругу. Теперь Сильви, временами излишне впечатлительная, не проявляла и капли робости.       — И мужчины тому доказательство, ведь сполна могут понять лишь неприглядность смерти, — южанка взяла в руки один из принесенных слугами тазов и засучила рукава. — Только женщины знают настоящую цену жизни, и оттого не стремятся ее отнимать. Вот только, что говорил об этом сам Создатель?       У Анны не было ответа.       В очередном приступе боли, стискивая зубы и подавляя стон, она подумала о том, кто точно бы знал. И с тех пор стала вырывать из памяти его черты.              

Покои Анны, королевский дворец. Дагмер

      

      Все длилось мучительно долго.       Анна успела вспомнить глаза Ивэна. Мысленно увидела его глубокий и вдумчивый взгляд, всегда полный спокойствия, но способный преображаться, когда смех озарял его изнутри. Тогда они начинали сиять подобно тому, как солнце искрится на водной глади в ясный день.       Она полагала, что не станет кричать — это не престало истинной королеве, но в казавшейся бездонной колыбели терзаний, в поту и крови, на ней не было короны.       Когда Ивэн, ее истинный король, улыбался, становилась заметна его молодость, хотя Дагмер сделал его на десяток зим старше. Трогательные ямочки на его щеке выступали лишь с одной стороны.       Анна предчувствовала свою смерть, но отчего-то не умирала, когда живот превратился в средоточие агонии, когда между попытками урвать побольше ставшего таким горячим воздуха, она проваливалась в небытие или сон.       Тогда она вспоминала, что до тех пор, пока они впервые не разделили ложе, она не замечала шрам, оставленный матерью на его высоком лбу, — пряди светлых волос прятали его от мира.       — Вы почти справились! — слышала Анна крик Сильви. Долгий путь наследника Дагмера измучил и ее, но она не думала отступать и оставлять королеву с кем-то другим.       Анна никогда бы не приняла помощь чародеек-отступниц, потому думала, что без Сильви, без отвара, заготовленного ею, чтобы облегчить ее страдание, она бы утонула в отчаянии.       — Давайте же, пожалуйста!       Простыни были скомканы беспокойными пальцами Анны. Она цеплялась за них раз за разом: то остервенело стискивая зубы, то выпуская неистовый крик. Помнила, как хваталась за эти самые простыни, оставаясь с Ивэном, тая под мягкими прикосновениями его рук, натруженных, отмеченных мозолями, таких не королевских.       Память насмешливо подбросила ей воспоминания и о других руках, истерзанных бесчисленным количеством шрамов.       Она закричала. И снова заплакала. Сильви не знала, что причиной тому была агония сердца, а вовсе не тела.       — Еще немножечко, — обещала она, холодным мокрым полотенцем собирая крупинки пота со лба Анны.       Она вложила в новый крик всю свою ярость и отчаяние, копившиеся в ней с ночи падения Дамгера.       Если бы Ивэн удержал город, она никогда бы не узнала его брата, а всецело принадлежала лишь ему одному. Он не смог, а она — не смогла сохранить лишь для него все чувства, что томились в ее груди. Гален пробил брешь в ее сердце, наотмашь, как в городской стене. Она плакала, признаваясь себе в том, как отчаянно жаждет, чтобы он оказался рядом и как неукротимо страшится этого.       — Еще разочек!       И вдруг все закончилось. Весь мир сузился до размера крохотного младенца, оказавшегося в руках Сильви. Дыхание ее затаилось до тех пор, пока он не закричал.       — Мальчик! И в самом деле, мальчик!       Ребенок, ее сын, исторг из груди оглушительный вопль, знаменуя им свое явление. И кричал, как если бы хотел заявить о себе на весь город.       Анна засмеялась.       — Какой настырный! — Сильви вторила ей своим смехом, а по ее щекам побежали слезы восторга и облегчения. — Он похож… — улыбка на миг исчезла с ее лица, будто младенец каждой своей черточкой напоминал своего истинного отца. — Похож на вас.       Осторожно она отдала ребенка, уложив его на живот Анны. Та едва не задохнулась, когда маленький жадный рот отыскал ее грудь. На макушке мальчика красовался чуть заметный светлый пушок.       — Он точно знает, что ему нужно, — заметила Сильви, разбираясь с пуповиной и наблюдая за будущим королем.       Не в силах отвести взгляд от крошечного лица сына, Анна зашептала:       — Пожалуйста… Скажи всем, что он слаб. Пусть никто не смеет входить сюда. Даже король!       Особенно король.       — Вы сами не верите в это, посему сотрите с лица все сомнения, госпожа, — Сильви как раз омывала руки в тазу, когда в двери постучали.       Стучал Фабрис тем особенным манером, заведенным между ними — три размеренных удара и два быстрых. Метнувшись к двери, Сильви обтерла пальцы о повязанный прежде передник.       Анна, повинуясь инстинкту, прикрыла себя и сына простыней.       — Госпожа желает отдыхать. Не тревожьте ее, — прошептала Сильви, поочередно впуская в покои служанок с ведрами чистой, теплой воды. — Ни слова!       Заслышав эти слова, Анна прикрыла глаза, лишь по звукам понимая, что происходит. Сын на ее груди усердно кряхтел, и этого оказалось достаточно, чтобы служанки разнесли по всему замку, что наследник в добром здравии, едва покинув покои королевы. Она понимала, что Гален совсем скоро заявится к ней, и его не удержит ни ложь, ни тяжелый засов на двери.       — Не подпускайте близко тревогу, – голос Сильви звучал тихо, но настойчиво. — Она искажает ваше лицо.       Анна разрешила ей взять младенца, чтобы омыть его.       — Мы должны привести Его Высочество в подобающий вид для встречи с королем, — проворковала она. Анна не без умиления заметила, что голос едва ли не любой женщины меняется, стоит только взять на руки новорожденного.       Она захотела сесть, желая понаблюдать за сыном, но упала обратно на подушки, придавленная тем, как неприглядно теперь выглядит ее ложе. Она понадеялась, что Гален заявится в ее покои после того, как Сильви избавит их от окровавленных простыней. Впрочем, и сама она не сияла красотой. Мокрая от пота, измученная, растрепанная, она совсем не выглядела королевой.       Анна прикрыла глаза ладонями на короткий миг, расслабляя лицо. Лучшее, что ей было по силам теперь — отдаться усталости и любви, загнав подальше гложущую тревогу. Глупо было прятать мальчика от Галена, да и ей самой было не скрыться от него.       Когда дверь в очередной раз распахнулась, Анна ощутила его присутствие, прежде чем успела убрать руки от лица. Воздух вокруг него неизменно менялся, будто бы дрожал в страхе перед ним — она заметила это когда-то давно. Они зацепились взглядами друг за друга на невыносимо короткий миг, прежде чем он в два шага оказался возле Сильви, чтобы взглянуть на сына.       И Анна не поверила увиденному. Из горла Галена вырвался звук, похожий на всхлип. Он попытался сдержаться, зажав бледные губы ладонью. А следом внезапно избавился от дублета, бросив его под ноги, и, сняв через голову рубаху, вручил ее Сильви.       — У северян прежде так было принято. Младенца пеленали в рубашку отца.       Сияние свечей гуляло по его коже, выхватывая мелкие сеточки вен на шее и ребрах. Анна почти наверняка знала, что остались они и на висках. Последний эликсир, заглушающий их темное сияние, он принял слишком давно. Но она смогла разглядеть Галена как следует, лишь когда он оказался ближе.       — Моя королева, — восторженно и жарко прошептал он, прежде чем оказаться рядом с Анной на краю кровати. Он расцеловал ее пальцы и ладони, прежде чем подарить крепкий поцелуй в губы, и сжал ее в своих судорожных объятиях.       Анна чувствовала его волнение, слышала нервный смех, заметила, как Сильви испугано обернулась, пока пеленала младенца — ей прежде никогда не приходилось слышать, чтобы Гален Висельник смеялся.       — Моя Анна… Моя королева… — разгоряченный шепот ласкал ее слух, и Анна устало уткнулась щекой в его плечо. Он усыпал ее поцелуями, глядел как на создание чистейшей красоты даже сейчас, когда себе самой она казалась отвратительной.       Это объятие разорвала лишь подошедшая к кровати Сильви, протянув Галену омытого ребенка, завернутого в рубаху и льняную пеленку. Он уверенно принял его на руки, будто прежде успел отточить свое мастерство на доброй сотне младенцев.       Сильви едва заметно улыбнулась Анне, когда он поцеловал светлую макушку мальчика. Она коротко кивнула, оставив их втроем.       — Ты уже думала, как назвать его?       Анна не видела, чтобы когда-либо темные глаза Галена светились так ярко.       Нет, она не думала, как назвать сына, опасаясь, что с ним может что-то случится, а придуманное имя навсегда отпечатается в ее памяти скорбью. А теперь в опустевшей, требующей сна и отдыха голове вертелось лишь четыре имени: Стейн, Ивэн, Роллэн, Эйб, Стейн, Ивэн…       — А как бы назвал его ты? — спросила она, надеясь, что Гален не предложит имени деда, ставшего одним из истоков ее бед.       — Эолан, — не задумываясь, ответил он, будто носил это имя в сердце так же долго, как Анна вынашивала сына.       Она постаралась оторвать голову от подушек, невольно залюбовавшись.       — На старо-тиронском — это «свет, побеждающий Тьму», — в сияющем взгляде Галена читалось, что мальчик стал для него единственным смыслом, затмив и Дагмер, и знамена Брандов, цветущие по всем Изведанным землям. — Эо Лан.       Наследник Дагмера выпростал из-под рубашки крохотные ручки. Еще один поцелуй.       — Это и есть вторая причина? — спросила Анна, глядя, как маленькие пальчики крепко зацепились за длинные пальцы мужчины, безусловно считавшего себя отцом.       Гален оторвался от созерцания младенца в недоумении.       — Вторая причина того, почему ты никогда не обратишь меня, — устало объяснила свои слова Анна. — Отступницы не могут выносить плод.       Она догадалась об этом сама, наблюдая за подданными Галена. После того, как из города сбежали почти все женщины и дети, из него будто вырвали всю радость. В замке не осталось ни одного ребенка.       — Оскверненное чрево не способно породить новую жизнь, — ответил он смазано, неясно, совсем не своим голосом. Он не собирался признаваться в этом, впервые взяв на руки сына.       Страшная догадка коснулась разума Анны. Вот ради чего отступники были готовы сражаться, подминая под своего правителя новые земли. Они готовы были отбирать чужие жизни ради собственного продолжения, невозможного без крови, сохранившей свой истинный цвет. Им нужны были женщины также сильно, как и победы.       Играя с огнем, желая высушить им подступающие слезы, Анна спросила, звуча измученно, но капризно:       — Тогда что ценнее для тебя: мое чрево или я?       Родив сына, убедившись, что Гален принял его, она вдруг почувствовала полное отсутствие страха. Не дрогнула даже, когда он схватил ее за подбородок. Она думала, что он осадит ее, испугает или заставит почувствовать себя ничтожной и пустой. Но Гален лишь трепетно поцеловал ее, полный благодарности.       — Тише, моя королева. Пусть Эолан спит.       Крохотный младенец и правда уснул на руках Галена. Он еще не знал, как тот опасен, но пригрелся, прижатый к широкой мужской груди. В его мире пока не существовало ни добра со злом, ни Вечного Света с Великой Тьмой. Было лишь чувство защищенности и тепло, чего в начале жизни было более чем достаточно.              

Королевский замок. Дагмер

      

      Сердце билось об горло отчетливо, будто стоило согнуться пополам, и оно могло выпасть прямо под ноги. Анна перешагнула бы через него, продолжив свой путь, не умерла бы, пока не увидела сына — она это точно знала.       Проснувшись и не обнаружив рядом ни Галена, ни Эолана в колыбели, Анну настиг иступленный, первородный ужас, несмотря на ту заботу и любовь, что дарил им двоим с сыном самый страшный и жестокий из Брандов.       Она расспрашивала каждого встречного о Галене и младенце спокойно, с неизменной улыбкой, шла гордо, вскинув голову, хотя самой хотелось бежать. Ее мысли спотыкались друг об друга. Одна картина, порождаемая воображением, была страшнее другой. И в тоже время, она видела, что Гален готов полюбить мальчика больше, чем саму жизнь. Или даже больше, чем ее.       Оказавшись в саду, Анна почти побежала, останавливаясь, вслушиваясь, улавливая малейшие шорохи. Лучи солнца, пробивающиеся через разбитый купол оранжереи, слепили, но еще не стали невыносимыми.       — Ты так и собираешься носиться с ним, Гален? Это дело кормилицы, няньки… Что станут говорить о тебе подданные?       Анна замерла, зная о зверином слухе Галена. Неровное дыхание запросто могло выдать ее. Пренебрежительный голос Ульвара обжег, но вопреки всему облегчение растеклось по телу. Через пару сдержанных вдохов она услышала беспечное гуление сына.       — Светлые волосы, светлые глаза… Ты уверен, что этот мальчик действительно твой?       — Ты не проводил ночей у постели Анны в те дни, когда она умирала в горячке, — ровный, спокойный голос, острее стали. — Ни один плод не выжил бы после такой болезни. Мой сын похож на мать. Я слышал, это на счастье.       — Не узнаю тебя, мой мальчик. Одной женщины и младенца оказалось достаточно, чтобы победить тебя.       Анна усмехнулась, подставив лицо солнцу и прикрыв глаза. Ветер подхватывал волосы, окутывал ее ароматами цветущих роз. Замерев, она ждала, что разговор Галена и Ульвара закончится резко и грубо. Так было почти всегда с тех пор, как стало ясно, что она вынашивает его наследника.       — Кажется, ты забыл, зачем мы все это начинали…       Гален расхохотался. По спине Анны пробежали мурашки. Она научилась чувствовать его безошибочно, и в этот раз в его смехе звучала оголенная, неприкрытая угроза.       — Мы? — смеялся холодно он. — А мне кажется, что ты забыл свое место, старик!       Эол, словно обеспокоившись от внезапной вспышки злости Галена, жалобно захныкал.       Анна подалась вперед. Плач ребенка мог заглушить шаги, сделать ее приближение неслышимым, даже для по-волчьи чуткого слуха.       — Даже если этот мальчик не мой, я держу его на руках и называю своим сыном. Уходя из замка, я поклялся отобрать у Брандов все. А разве не дитя, не наследник дороже всего на свете для короля?! Ты… Такой же пес, как мой отец, если не видишь этого!       Он обернулся мгновенно, стоило лишь Анне оказаться на маленьком пятачке у фонтана, умышленно утяжеляя шаг. Она хотела быть замеченной.       — Тише, тише!.. — почти подбежав к Галену, она осторожно взяла на руки сына.       — Ты проснулась, — губы, мгновение назад чеканившие грозные слова, смягчились, а прохладные пальцы скользнули по щеке Анны. — Ступай! — рыкнул он на деда. — Не о чем больше говорить.       Стоя под пренебрежительным взглядом Ульвара, она поняла, как неуместно выглядит в сорочке и расшитом халате под утренним солнцем. Его взор говорил, что подобный облик — позор для королевы, но Анна лишь крепче прижала к себе ребенка.       — Я сказал, ступай.       Анна посмотрела на Ульвара свысока, пускай и боялась его коварства. Раз уж он допустил мысль, что она победила его внука, нельзя было показывать слабину. Пусть и он ее боится. С Эолом на руках она стала еще сильнее.       — Я подумал, ему понравится в саду, а тебе был очень по душе тот сон, который ты видела, когда мы ушли. Я не посмел тебя будить, — каждое слово, сказанное сквозь обожание и улыбку, должно было растопить сердце Анны. Гален ласково погладил ее по плечу, заправил за ухо выбившуюся прядь.       Он заговорил с ней, прежде чем Ульвар успел выполнить его приказ и исчезнуть. Анне пришлось отвернуться, чтобы прекратить царапаться об его надменное презрение. Спрятавшись в едва заметной улыбке Галена, она поняла, что и он сам выглядит не лучше — в одной белой рубахе, с растрепанными волосами и тенями под глазами, что появились вовсе не из-за магии, а от недостатка сна.       — Эолан твой сын. Твой. И не смей думать иначе! — Анна сама удивилась тому, сколько злости вылилось в эти слова. Она дала понять, что слышала неприятный разговор деда с внуком, и знала, что поступает верно.       В ответ она ждала чего угодно, только не восхищения, заигравшего в глазах Галена.       — Грозная волчица защищает своего волчонка, того и гляди вцепится обидчику в глотку. Если разорвешь на куски того ворчливого старика, я не стану возражать. Он всего лишь змея…       — И разорву! — перебила Анна. — Пусть только скажет еще хоть слово о нашем сыне.       Оглядевшись по сторонам, она присела на ближайшую скамейку и стала тихонько покачивать ребенка на руках. Тот затих почти сразу, почувствовав мать.       — Он сказал, что я делаю тебя слабой! Но это говорит лишь о том, что он не знает тебя.       Гален присел рядом, потянул к себе за плечо, чтобы она устроилась поближе и он мог любоваться сыном. Все естество Анны полнилось бьющей через край нежностью, с которой ей еще предстояло научиться жить. Наравне с желанием защитить любой ценой.       — Мне по душе, что ты знаешь. Этого довольно.       Гален осторожно поцеловал ее в висок, и этот жест отозвался в груди Анны отчетливым трепетом.       — Но то, что я видела вчера… — заговорила она, боясь, что солнце и внимание Галена вконец лишат ее способности ясно мыслить.       — Эол никогда не узнает меня таким, и ты не должна была, — Гален словно прочел ее мысли. — Война однажды закончится, моя королева, и я перестану тревожить мертвых. Обещаю. Пусть этот ребенок прогонит Тьму, прежде чем та пожрет меня. Тьма не суть всего, не итог, а лишь инструмент.       Взглянув на Галена, Анна увидела, как он прикрыл глаза и выглядел таким беспечным, что ей невольно захотелось приложить ухо к его груди. Мятежное, грубое, жесткое сердце билось громко. При свете дня, среди розовых кустов, Гален Бранд выглядел живее, чем в полумраке дворца.       Мысль о том, что однажды он исчезнет, снова стала нестерпимой. Ей хотелось бы исчезнуть и самой, встретиться с ним в одном из миров, где не случалось никакой войны. Но теперь на руках Анны мирно спал мальчик, которому она нужна была в этом.       — Ты выбрал для сына прекрасное имя, — только и сказала она. — Ведь Свет — это всегда новое начало.