I. Черная роза

Четыре дня спустя Риен поймал себя на том, что считает шаги Криса. Он делал это неосознанно — просто слушал, как подошвы скользят по полимерному полу коридоров, различал утреннюю лёгкую походку после чашки азалиевого чая и вечернюю, более тяжёлую, когда Крис возвращался из закрытой лаборатории с пустыми глазами и пальцами, пахнущими йодом. Риен знал эти запахи. Йод означал, что Крис работал с тканями. Не с растениями — с тканями. — Ты сегодня тише обычного, — сказал Риен, когда Крис опустился на стул напротив. Они завтракали в общей столовой колонии — редкий ритуал, который они соблюдали раз в несколько дней. Обычно Крис ел за работой, забывая про еду, пока Риен не ставил перед ним тарелку. Сегодня Крис пришёл сам. — Думал, — ответил Крис, ковыряя вилкой синтезированный омлет. — Много думал. — О чём? — О тебе. О твоих богах. О том, что делает существо бессмертным. — Я не бессмертен, — сказал Риен. — Я просто очень старый. — Ты пережил пять миллиардов лет. Ты видел рождение и смерть вселенных. Ты убивал существ, которых люди называли богами. Если это не бессмертие, то что тогда? — Бессмертие — это когда не можешь умереть, — сказал Риен. — Я могу. Просто до сих пор не получилось. Крис отложил вилку. Посмотрел на Риена тем взглядом, который Риен уже научился распознавать — внимательным, сканирующим, как будто Крис пытался увидеть под кожей то, что скрыто. — Ты когда-нибудь хотел умереть? — спросил Крис. — Да, — сказал Риен. — Миллиарды лет назад. Потом привык. — К боли? — К одиночеству. Крис моргнул. На секунду его лицо стало мягче — Риен заметил это только потому, что смотрел на него каждый день. Тень дрогнула, губы чуть приоткрылись, будто Крис хотел что-то сказать, но передумал. — Пойдём сегодня со мной, — сказал Крис вместо этого. — В закрытую лабораторию. — Ты никогда меня туда не пускал. — Пускаю теперь. — Почему? Крис улыбнулся — той тихой, почти грустной улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он говорил о чём-то важном. — Потому что ты единственный, кто не смотрит на меня как на сумасшедшего, — сказал он. — Даже когда я говорю странные вещи. Даже когда я показываю тебе чёрную розу. Ты слушаешь. Ты не боишься. Ты не осуждаешь. — Я убивал богов, — напомнил Риен. — Мне ли судить садовника? — Вот именно, — сказал Крис. — Поэтому ты. Они доели завтрак в молчании. Риен думал о том, что Крис сказал про одиночество. Он узнал в этих словах себя — не того себя, который скитался по мирам, а того, который останавливался на минуту, чтобы вдохнуть запах цветов, и вдруг понимал, что не помнит, когда в последний раз говорил с кем-то по-настоящему. Крис был первым за миллиарды лет. И именно поэтому Риен пошёл за ним в закрытую лабораторию, хотя что-то в глубине сознания — древний инстинкт, переживший гибель цивилизаций — шептал ему: не надо. --- Закрытая лаборатория оказалась не одной комнатой, а целым комплексом. Крис вёл Риена через три герметичных шлюза, каждый раз прикладывая ладонь к сенсору и глядя в сканер сетчатки. Воздух становился всё влажнее, теплее, тяжелее. Пахло уже не просто йодом — пахло формальдегидом, антисептиками и чем-то сладковато-гнилостным, как от долго стоящих срезанных цветов. — Ты уверен, что хочешь это видеть? — спросил Крис перед последней дверью. — Ты меня привёл, — ответил Риен. — Значит, хочешь, чтобы я увидел. Крис кивнул, словно проверял теорию. Открыл дверь. За ней было светло. Не белым лабораторным светом, а мягким, голубоватым — как под водой в ясный день. Риен не сразу понял, что источником света служат сами растения. Десятки, сотни растений, растущих не в горшках, а в прозрачных цилиндрах, наполненных гелем. В каждом цилиндре — не просто цветок. В каждом цилиндре — животное. Риен увидел первым кролика. Точнее, то, что когда-то было кроликом. Из его позвоночника, прямо между лопаток, рос стебель — тонкий, изумрудно-зелёный, увенчанный цветком невероятной красоты. Цветок был синим. Не небесно-синим, а глубоким, насыщенным, как чернила каракатицы. Лепестки его светились изнутри, пульсировали в такт дыханию — или в такт чему-то другому. — Синий лотос, — сказал Крис. — Символ возрождения. Настоящий лотос растёт в воде, этот — в крови. — Что ты с ним сделал? — спросил Риен. Голос прозвучал ровно — он контролировал его, как учился контролировать всё за миллиарды лет. — Я вживил семя в спинной мозг, — сказал Крис. — Четыре секунды — и оно достигает сердца. Оттуда — по артериям, по венам, по капиллярам. Прорастает через кожу, через мышцы, через кости. Но не убивает. Симбиоз. Растение питается от животного, животное — от растения. Они становятся одним целым. — А сознание? — Сохраняется, — сказал Крис. — Но под контролем. Растение может отдавать команды. Не грубые — «иди», «стой», «спи». Тонкие. Менять предпочтения, подавлять страх, усиливать агрессию или, наоборот, послушание. — Ты создал марионеток, — сказал Риен. — Я создал мост, — поправил Крис. — Между мирами. Между жизнями. Растения умнее нас, Хару. Они знают, как выживать. Они пережили всё. А мы — люди — только учимся. Но если объединить их память с нашей волей… — То получится то, что я вижу сейчас. Риен прошёл вдоль цилиндров. В каждом — животное с цветком. Мыши с алыми гвоздиками, крысы с фиолетовыми орхидеями, небольшая рептилия с жёлтым тюльпаном, растущим из основания черепа. Все они были живы. Все смотрели в пространство одинаковыми пустыми глазами. И все дышали в унисон — вдох, выдох, синхронно, как один огромный организм. — Они не страдают, — сказал Крис, будто прочитав его мысли. — Я проверял. Кортизол в норме, эндорфины повышены. Они даже счастливее, чем были до операции. — Счастливее? — Им не нужно думать. Не нужно бояться. Не нужно выбирать. Растение выбирает за них. А они просто живут. Едят, спят, размножаются. В идеальном саду. — В твоём саду. Крис повернулся к нему. В голубоватом свете его лицо казалось вырезанным из воска — прекрасным и неживым. — Да, — сказал Крис. — В моём. Риен смотрел на кролика с синим лотосом. Кролик шевелил носом — быстро, часто, как все кролики. Но в его глазах не было страха. Не было любопытства. Не было ничего, кроме пустоты. — А люди? — спросил Риен. Крис не ответил сразу. Он подошёл к дальнему цилиндру, закрытому матовым стеклом, и положил руку на его поверхность. — Ещё нет, — сказал он. — Но скоро. — Крис. — Не читай мне нотации, Хару. Я знаю, что делаю. — Ты уверен? Крис улыбнулся. В этой улыбке не было тепла — только уверенность. И что-то ещё. Что-то, что Риен видел в глазах богов перед тем, как убить их. Одержимость. — Пойдём, — сказал Крис. — Я покажу тебе остальное. Ты должен понять, прежде чем судить. Риен не судил. Он смотрел на синий лотос, и в его памяти всплывали образы — древние, почти стёртые. Боги, которые создавали миры, а потом требовали поклонения. Боги, которые говорили: «Я знаю, что лучше для вас». Боги, которые превращали живых существ в инструменты своей воли. Он убил их всех. Но Крис не был богом. Крис был садовником. Крис был другом. Крис был единственным, кто смотрел на него как на человека. Именно поэтому Риен не мог уйти. Именно поэтому он пошёл дальше. --- Следующая комната была меньше. В ней стоял всего один цилиндр, но Риен понял, что это не для животных. В цилиндре росло растение. Не цветок — дерево. Маленькое, не выше метра, с серебристой корой и листьями, которые светились в темноте мягким золотистым светом. — Это основа, — сказал Крис. — Маточное растение. Я назвал его Эхо. Оно помнит всё. Каждый эксперимент, каждую операцию, каждое семя, которое я вживил. Через корневую систему оно общается со всеми цветками одновременно. Оно — мозг. — Разумный лес, — сказал Риен. — Именно, — Крис просиял — по-настоящему, как ребёнок, показывающий любимую игрушку. — Оно не просто разумно. Оно обладает коллективной памятью. Если один цветок узнаёт что-то новое, узнают все. Если один носитель умирает, остальные помнят, как он жил. — И ты хочешь вживить это в человека? — В человека? — Крис рассмеялся — коротко, нервно. — Нет. В человека слишком мало. Я хочу вживить это в планету. Риен замер. — Венера, — сказал Крис. — Вся Венера. Каждое растение, каждый куст, каждое дерево. Они станут единым организмом. Единым садом. Никакой голода, никаких войн, никакой боли. Только рост. Только цветение. — И никакой свободы, — сказал Риен. — Свобода — это иллюзия, — сказал Крис. — Ты, убивший богов, должен это понимать лучше всех. Твои боги были свободны? Они могли всё? Нет. Они были привязаны к своим мирам, к своим правилам, к своей природе. Свободы нет. Есть только выбор — какой цепи подчиниться. — Я убил их, чтобы люди могли выбирать сами. — И что изменилось? Риен не ответил. Потому что ничего не изменилось. Боги умирали, на их место приходили другие — люди, идеи, машины, цветы. Вселенная не терпела пустоты. Вселенная всегда находила того, кто скажет: «Я знаю, как лучше». — Ты не хочешь меня останавливать, — сказал Крис. Это был не вопрос. — Я хочу понять, — сказал Риен. — Понял уже? — Нет. Крис подошёл к нему близко — так близко, что Риен чувствовал его дыхание на своей шее. Крис был ниже на полголовы, но сейчас это не имело значения. В его глазах горел тот же голубоватый свет, что и в лотосах. — Тогда смотри дальше, — сказал Крис. — Я покажу тебе, что будет, когда Цветок станет достаточно сильным. Он взял Риена за руку. Пальцы у него были тёплыми, сухими, с въевшейся в кожу землёй. Риен не отдёрнул руку. Он позволил вести себя дальше — в самое сердце сада. --- Третья комната была пустой. Совсем пустой. Ни цилиндров, ни стеллажей, ни пробирок. Только голые белые стены и пол из полированного камня. И запах. Запах был здесь другим — сладким, приторным, почти тошнотворным. Риен узнал его. Чёрная роза. — Здесь ничего нет, — сказал Риен. — Здесь есть, — сказал Крис. — Просто ты пока не видишь. Он подошёл к центру комнаты и опустился на колени. Провёл пальцами по полу — и пол пошёл трещинами. Тонкими, извилистыми, похожими на корни. Из трещин потянулся пар — белый, густой, с запахом мёда и крови. — Чёрная роза, — сказал Крис. — Её корни уходят на километры вглубь. Она уже под всем комплексом. Под всей колонией. Она ждёт. — Чего? — Носителя, — сказал Крис. Он поднялся и посмотрел на Риена. — Кого-то, кто сможет её принять. Кого-то достаточно сильного, чтобы выдержать её вес. — Ты ищешь добровольца? — Я уже нашёл, — сказал Крис. — Но он ещё не готов. Он смотрел на Риена. Только на Риена. И в этот момент Риен понял, что Крис говорит не о себе. — Нет, — сказал Риен. — Ты убивал богов, Хару. Твоё тело помнит, как сопротивляться. Как не поддаваться. Ты — идеальный сосуд. — Я не буду твоим экспериментом. — Ты уже мой друг, — сказал Крис. — Это не меньше. Он улыбнулся — мягко, почти нежно. И Риен снова не отдёрнул руку, когда Крис взял его за запястье и приложил его ладонь к холодному камню пола. Под камнем пульсировало. Живое. Тёмное. Голодное. Риен убивал богов. Но никогда ещё он не чувствовал себя таким маленьким, как сейчас, стоя на коленях перед корнями цветка, который смотрел на него из-под земли и ждал. — Пойдём, — сказал Крис, отпуская его руку. — На сегодня достаточно. Они вышли из лаборатории. Риен не оборачивался. Но он знал — роза запомнила его. --- Ночью Риен не спал. Он лежал на койке в своей комнате, смотрел в потолок и слушал, как вентиляция гоняет воздух. В голове крутились образы: кролик с синим лотосом, пустые глаза, голубоватый свет, пальцы Криса на его запястье. Он должен был что-то сделать. Он знал это. Видел это. Чувствовал это каждой клеткой своего старого, уставшего тела. Но Крис был другом. Крис был единственным, кто не боялся его. Крис был первым за пять миллиардов лет. Риен закрыл глаза. В темноте перед внутренним взором расцвела чёрная роза. Он отвернулся. Но она не исчезла.