Самураи пьют эль, викинги едят суши

Я буду в Ханэда через час. Вот так просто — никаких предупреждений и договорённостей. Короткая смс, и в сердцах обоих начинают буйным цветом распускаться розы и пионы. Точнее у Мадса розы и пионы, а у Хидео это хризантемы небесного сиреневого цвета. Как замороженный чернично-сырный йогурт из холодильника, или как глаза Николаса, когда они едят в какой-нибудь неоновой забегаловке Кабуки-тё, где из хостес только полненькая пожилая японка с серебристыми тенями на глазах и в грязноватом халатике-кимоно. Сиреневый ассоциируется с прохладой и спокойствием, с сухими длинными пальцами, которые всегда барабанят по фарфоровой чашечке чая или саке, со светлыми волосами, которые хочется заложить за ухо, с травяным дыханием, которое усиливается, когда он наклоняется чтобы обвить спину своими широкими ладонями и слегка выдыхает «Привет, Хидео-сама». Кодзима никогда не говорит Мадсу, что обращение к нему как «Хидео-сама» более, чем неправильное, но японцу кажется, что Миккельсен и так понимает это, и просто шутит или закладывает нечто большее. Хидео залпом выпивает кофе в мятом стаканчике с мрачным черепом Люденса на белой поверхности. И бежит, бежит до такси, чтобы приехать и встретить единственного человека, который искренне будет ему рад. Рад не как великому геймдизайнеру, который всегда забавно шутит, коллекционирует всех известных гайдзинов мира и вообще, как будто свой парень. Он будет рад растрёпанному, унылому, почти шестидесятилетнему японцу, который спит на рабочем месте, ненавидит большинство аниме и манги, ходит с дырками в носках, хотя может позволить себе самые крепкие из них. Он будет рад реальности, а не иллюзии твиттера. Кодзима покупает в аэропорту новый стаканчик кофе, на этот раз бумага приятного коричневого цвета с узорами падающих зерен. Кофе отвратительный по сравнению с рабочим, но нужно срочно согреться, так как в огромных помещениях из стекла и стали на удивление еще холоднее, чем снаружи. Вот так каждый раз он стоит здесь, с стаканчиком паршивого кофе, и ждёт его (ну или наоборот). Все приезды всегда внезапные, и это их маленькая игра, о которой они никогда не говорят друг с другом. Просто хитрая переменная среди моря констант дом-работа-дом. Даже в дни кранчей в студии или в дни плотных съёмок фильмов, они всегда находят друг для друга один или два дня, чтобы встретиться. Что они делают? О, самые невинные вещи. Гуляют по паркам, пустынным улочкам и лесам, ходят пить в маленькие неизвестные забегаловки, где у владельцев из информации есть только газеты и пыльное радио с песнями волооких певиц. В конце концов, сидят друг у друга дома и разговаривают, лениво играя в карты или шахматы. Они обсуждают всё — от прозы английских модернистов до новых песен BABYMETAL, от пользы занятий икебаны до налогов на бензин. Они всегда держатся на почтительном расстоянии, но как только Мадс произносит «Хидео-сама», уши японца вспыхивают нежно-розовыми пятнами, и каждый из них приближается друг к другу, стараясь выглядеть незаметным. Сейчас они достигли расстояния в двадцать сантиметров. — Хидео! Мысли сметаются вместе с листочками, застрявшими в волосах, и на сетчатке глаз отпечатывается искренняя улыбка. — Мадс-сан! Всё поле зрение заволакивает бирюзовый шарф и песочное пальто. В ту же секунду по спине скользят широкие ладони, слегка оглаживая, но не переходя в вольность. Снова вокруг пахнет сухими травами и немного виски. Бархатный шёпот у уха слегка невзначай говорит: — Я очень рад видеть тебя, Хидео-сама. Честно говоря, ты всё хорошеешь и хорошеешь. Кодзима делает вид, что не смутился последней фразы, и слегка сглатывая, смотрит в голубые глаза, произнося: — Мне почти шестьдесят лет, Мадс, хорошеть это уже не про меня. — И тем не менее, — узловатые пальцы оглаживают плечо грифельного пальто, убирая видимые и невидимые ниточки и катышки, — ты выглядишь всё лучше. Возможно, твоя работа тебя вдохновляет? — улыбка насыщает радужку и вытравливает всю грусть и усталость. — Ох, Мадс! — японец почти смеется, — работа уже давно меня не вдохновляет. Ты не представляешь какой Норман капризный! А мне ещё снимать и снимать его. Твои сцены были как-то быстрее и было видно, что ты был рад. — Честно? Всегда хотел сыграть мрачного инфернального солдата. — они ждут пока автомат выдаст стаканчик кофе, и как загипнотизированные змеи наблюдают тонкую струйку из искусственного молока и чего-то похожего на грязь. — Ну, это не совсем инфернальный мрачный солдат, это немного, скажем так, глубже. Я тебе рассказывал, что Унгер… Неожиданно рука в песочном плаще тянется к пояснице, а светлые серо-пшеничные волосы щекочут правое ухо. — Хидео-сама, я обожаю, когда ты говоришь о своих играх, хотя я ничего в них и не понимаю. — полурык-полушёпот надрывно колотит внутренние косточки ушной раковины. Хидео потрясывает, а тонкая струйка из кофе и не думает заканчиваться. Впереди их ждут бесконечные пробки в такси, вкус дорогой рыбы, шум человечества и нежелательные взгляды. А еще их ждёт сакура.

***

Уэно встречает их величественно и спокойно. Насколько можно быть спокойным, когда тебя окружает тысяча людей с телефонами и фотоаппаратами. Девушка в мятной куртке, рыжеволосая европейка, наклоняется к каждому лепестку у дерева, будто проводит их ревизию. Весёлая японская парочка в школьной форме заливисто смеётся и тыкает пальцем на маленьких птичек, степенно смотрящих сверху вниз на толпу. Пожилая леди с жемчужной ниткой бус читает, кажется, томик Акико Ёсано, и маленький шпиц вьётся у её ног, выпрашивая лакомство. Томик стихов нестерпимого сиреневого цвета, от которого у Кодзимы сердце затапливается сливками нежности. — Вот мы и тут, Мадс-сан, — выдыхает японец, и с ожиданием смотрит на высокую светлую фигуру рядом. Фигура смотрит в ответ голубыми глазами с лучиками морщин вокруг. — Мне здесь нравится, Хидео-сама. На них обоих маски — на Кодзиме чёрная, из-за чего всё его лицо превращается в чернильное месиво из волос, очков и ткани, и Хидео надеется, что хотя бы так не будет узнан. На Мадсе белая обычная маска, которая не может спрятать его нечеловечески красивого лица и улыбки. Кодзима клянётся себе, что Миккельсен улыбается каждую чертову минуту. В густой тишине они идут к самому безлюдному дереву, которое не так пышно и красиво, как остальные. На некоторых лепестках прожилки и они нужного сиреневого цвета, хрупкого, болезненного, но ослепительно красивого. Проходит несколько минут невысказанной тишины пока японец не спрашивает на выдохе: — О чём ты думаешь, когда смотришь на что-то столь прекрасное? Травяной запах усиливается, обволакивает плечи Хидео. Проходит, кажется, всего лишь минута, но ощущение момента можно резать ножом, разламывать пальцами и толкать себе в глотку. — Я думаю о том, как эфемерна наша жизнь, как она коротка и всё, что мы делаем безразлично. Безразлично времени. Мы на самом деле ничто, рождаемся из ниоткуда и уходим в никуда. Всегда одни, даже если рядом с кем-то. Даже если тебя любят, это кажется мне отражением лишь собственных эгоистичных мыслей, лишь проекцией себя на другого. У каждого из нас не будет никогда любви. Секундная пауза, перемежается с глотком кофе — уже нового, в снежного цвета стаканчике и пахнущего отдушкой из ванили и миндаля. — Я ненавижу красивые вещи, Хидео, они всегда ускользают от меня, и я боюсь до них дотронуться. А когда собираюсь с силами чтобы коснуться, то они уже рассыпаются в пыль от времени, и у меня на губах и пальцах остаётся только серая пыль и обида. Обида красивых вещей на меня. Мне хочется, чтобы они меня простили. Вот что я чувствую. Они оба молчат. Несколько лепестков падают с дерева им прямо под ноги. Кодзима берёт с остро-пахнущей земли один из них и разминает пальцами до усиления аромата и выделения прозрачного сока. Проведя слегка влажными пальцами по губам, он поворачивается к фигуре в песочном пальто, и переведя взгляд с бирюзового вязаного шарфа на почти такие же бирюзовые глаза говорит: — Я думаю красивые вещи никогда не против, чтобы ты их касался.

***

Посиделки в идзакая прошли великолепно. Мадс не знал, что Николас оказывается тоже здесь. Хидео, честно говоря, тоже не знал. Но хитрый прищур глаз напротив сказал, что хотел сделать Кодзиме сюрприз, а тут неожиданно ещё и у Миккельсена оказалась та же геолокация на фотографиях. Убивать, так двух зайцев сразу. Рефн всегда врывается в пространство ослепительным потоком из радужных частиц, улыбается лицом умудрённого старца и на сто процентов является боевым товарищем. Именно он, почему-то, а не Хидео, как ожидалось, нашёл эту забегаловку, в которой хозяину кажется было больше девяноста, и он проводил вечера, играя в маджонг и разгадывая кроссворды, пока его такой же старый сын готовил неплохую рыбу и разливал тёплый алкоголь по чашкам. В идзакае сидели много рабочих с соседней фабрики, у которых среди развлечений были только выпивка и склоки с женой. Они неодобрительно поглядывали в сторону красавца датчанина, хмельного неопределённого европейца и слишком прилизанного японца, которые о чём-то весело болтали и смеялись, чокаясь выпивкой, от чего драгоценные капли разливались. Рабочие никогда бы себе не позволили подобное. Но всё что им оставалось сделать — это угрюмо дышать в кружку пива и давиться собственной тяжестью бытия. Разговоры троих всегда доходили до детских смешных восторгов. Мадс рассказал о съёмках и красоте Дании, Хидео о разработке игр и о красоте Японии. Николас же рассказывал о том, как ему хочется сделать сериал, и о красоте своей жены и дочерей, тыкая в полароидную карточку с пьяными криками о том, как ему повезло жениться на такой красавице и умнице, и родить таких чудесных дочерей. Они сидели так до закрытия заведения, когда старик-хозяин шаркающими ногами и шамкающим ртом дал понять троице на старом японском что он отправляется спать. Кодзима долго кивал владельцу и оставил столько чаевых, что тот мог не работать месяц. Уже выходя из заведения и пока Рефн красноречиво удалился в уборную, травяное дыхание снова наклонилось к его уху и шёпотом произнесло: — Мне нравится твоя щедрость, Хидео-сама.

***

Проводив Николаса в отель, хихикая они зашли в огромный безжизненный лофт серебряных оттенков. Сработала сигнализация и юркие пальцы быстро-быстро набрали пароль, однако он оказался неверным. Кодзима ругался на японском и пытался сфокусировать зрение на неоново-зеленых кнопках, но те издеваясь, плясали джигу на его ногтевых пластинах. Неожиданно слегка загорелая ладонь накрыла бледную трясущуюся руку японца и вкрадчиво произнесла откуда-то сверху: — Давай я наберу код, только скажи. Кодзима перевёл смущённый взгляд на голубые глаза, блестевшие в полутьме и дрожь волной прошлась по телу заставляя колени подкоситься. — Не волнуйся, я не ворвусь к тебе в квартиру, чтобы укрась твою консоль и фигурку Тихони или как её там. — Молчунья… она Молчунья. — на большее число предложений его не хватило, и он, затаив дыхание, позволил рукам Мадса перейти к контрольной панели. Не говорить же ему что, к сожалению или счастью, её фигурку в пьедестале любимых поместила фигурка того самого мрачного инфернального солдата, утопающего в чернильной слизи. — Хидео, код? — нетерпеливые пальцы барабанили по стене рядом с панелью, уставая от сирены. — Пять-шесть-два-два, — с придыханием прошептал японец. Он надеялся, что Миккельсен не поймёт. —Хм, — длинные пальцы деловито набрали код и вселяющее ужас дребезжание прекратилось, — Где я слышал этот звук? Он не понял, с облегчением подумал Хидео и уже более уверенно продолжил: — Это звук из известной компьютерной игры Silent Hill. Когда звучала эта сирена, весь мир превращался в кровоточащий кусок мяса. — И ты бы хотел, чтобы твой мир стал таким же? — Мадс не выказывал удивления, только долго и внимательно смотрел на чёрные глаза напротив. — Не хотел бы. Это скорее напоминание как не должно быть, — Хидео скинул куртку на серый пуф около сигнализации и бросил как бы невзначай, — Сейчас я покажу тебе как делать настоящие суши.

***

Уже два часа Кодзима рассказывал Мадсу как правильно готовить суши, одновременно мастерски нарезая ингредиенты, варя рис и раскладывая всё по изящным тарелочкам. — Конечно главная проблема в том, что ингредиенты должны быть свежайшие, а у меня тут они уже день стоят, так что может быть не так вкусно, как я рассчитывал. — Откуда? — Мадс задумчиво чесал подбородок цедя дайгиндзё который японец не скупился подливать гостю, — Откуда ты знаешь такие тонкости? Насколько я помню ты геймдизайнер, а не повар. — Ну-у, — Хидео завёл липнущую к виску прядь за ухо, — моя тётя была отличным поваром, хоть и готовила только на семью. Она была любительницей экспериментов в еде и научила меня как базовым блюдам, так и чему-то новому. — С нетерпением жду, когда в будущем попробую что-то необычное от тебя. Скажем рыбу фугу? — Мадс лучезарно улыбнулся и потянулся к новой порции саке. — В будущем? — Кодзима произнёс это тихо и с каким-то предвкушением, чувствуя нечто похожее на надежду. — Ты же не собираешься умирать в ближайшее время Хидео-сама? Поверь, я этого не выдержу. — лукавый вопрос и сводящий скулы сладостью дополнение к нему стреляют молниями в грудь. Кодзима молчит и стучит палочкам, выкладывая суши в изысканную композицию на тарелке. Мадс не решается давить с вопросом. — Вот,— через несколько минут голос японца снова прорезается среди пустоты, — попробуй. Он передает вытянутую тарелку самого белого цвета, который датчанин когда-либо видел. С закрытыми глазами Мадс заглатывает весь кусочек рыбы с рисом целиком и слегка стонет. — Господи, Хидео, это чудесно! Японец рад проделанной работе и слегка улыбаясь пробует свою порцию. Действительно, вышло…неплохо. Да чёрт возьми, вышло невероятно вкусно, и он тоже не может сдержать стон. — С чем у тебя? — Мадс тянет голову, чтобы взглянуть на несколько кусочков на соседней тарелке. Не зная, что плещется в нём — саке или что-то более давнее, Кодзима подходит к разведённым ногам сидящего Мадса, берёт металлическими палочками с узором в виде той самой сиреневой сакуры, кусочек рыбы и говорит тихим, но глубоким голосом: — Открой рот, Мадс-сан. Датчанин ни капли не сопротивляется. Хидео видит, как его глаза широко раскрыты, радужка потемнела благородной синевой, а рот готов принять кусочек пищи (какой бы ни было). Во время медленного погружения суши в рот ладони хватают японца за бёдра, там, где заканчиваются джинсы и длинные пальцы забираются под ткань, одновременно поглаживая выпирающие косточки. Кажется, проходит вечность пока острые скулы жуют кусочек суши (и души Хидео), а пальцы ласково оглаживают талию, ноги и всё до чего дотянется рука в таком неудобном положении. Но вот мгновение проходит, будто не бывало, и голубые глаза смотрят внимательно на черные. Мадс склоняет голову к нижней части живота Хидео, поднимает его дурацкую футболку и облизывает правый бок почти не содержащей жировой прослойки. Поднимает взгляд и будто лениво говорит: — Прости, но твоя еда ничто в сравнение с твоей кожей. Хидео, стоящий во время всех манипуляций как статуя, неожиданно отмирает, закрывает ладонью рот, который кажется приоткрыт в немом шоке и смотрит, моргая часто-часто в пленительные голубые глаза. Мадс улыбается притягивает к себе застывшее худое тело ещё ближе и усаживает на широко разведенные колени. Хидео молча смотрит с какой-то мольбой и вымученностью, и Мадс уверен, что тот сейчас почти что заплачет. —Тш-ш. — пальцы касаются желтоватой кожи, по которой расцветают бутоны стыдливого румянца. Подущечки ловко пробегают по виску за ухо, снимают очки и оглаживают чернильные пряди. Мадс хочет сказать какой Хидео потрясающий и очаровательный, но тонкие губ неожиданно впиваются в первый звук из рта, пахнущие чем-то кисло-сладким руки облокачиваются на плечи в мёртвой хватке, а вторая нога уверенно перекидывается через бедро, седлая. Хидео стонет в поцелуй, самый мокрый и жаркий во всей его чёртовой жизни скромного японца, а пальцы Миккельсена сжимают талию переходя на бедра и под ягодицами, так чертовски правильно… Слегка щетинистая кожа на шее скоро расцветёт аккуратными поцелуями-засосами, и каждый миллиметр тела будет обласкан надлежащим способом. Но пока сильные северные руки поднимаются, держа на руках наконец-то пойманную растрёпанную черноглазую добычу, которая, справедливости ради, не сильно сопротивлялась пленению и, укладывают на простое серое постельное бельё, на краешке которого вышита маленькая веточка сакуры — логотип семейной династии ткачей.

***

Затёкшая спина уже давала о себе знать, хотя день ещё даже не склонился к полудню. Залитая солнцем студия нервировала геймдизайнера, заставляя жаться в ту сторону огромного белого стола, где была тень. Вот уже вторую неделю у Kojima Production шёл мозговой штурм, где они никак не могли определиться с продолжением их многострадальной игры, которую критики с широкой душой называли «вехой игровой индустрии», а другие «нудной бродилкой об одиночестве». Внезапно дверь открылась, и в проём высунулась лохматая голова маленькой японки, которая даже невысокому Кодзиме дотягивала едва ли до плеча. Это его лучшая художница Майко Кон, которой Хидео пророчит светлое будущее и становление великим геймдизайнером. Майко выглядела смущённой, будто не хотела беспокоить учителя, но не могла этого не сделать. — Майко-тян что такое? — Кодзима неожиданно для себя заволновался. Японка, закусив губу вошла в кабинет, держа в руках букет из сиреневых цветов неясного происхождения, краснея и заикаясь. — Ко-кодзима-сэнсей, мне передали, что это вам, — она протянула букет и спешно поправив бежевый свитер выбежала из кабинета. Хидео затаил дыхание, поглаживая шёлковые лепестки таинственных цветов. Повертев в руках простую пышную композицию, он заметил маленькую белую бумажку, свёрнутую около сиреневой ленты букета. Сердце забилось чаще. Он знал. Раскрыв её и удостоверившись, что это то, о чём он думал, Хидео улыбнулся, сложил бумагу в карман и, захватив куртку, выдвинулся на улицу. В свёртке, как всегда, было лишь одно предложение: Я буду в Ханэда через час.