Obsidian scales under the starlight

Яркое весеннее солнце отражалось бликами в бесконечно движущимся потоке реки. Ноги Нокимуры омывала чистая, идеально прозрачная, но холодная вода, не доходящая до колен. Замеревший мужчина будто и не нарушал тихую гармонию окружающего мира: его присутствие не меняло течение, его ровное дыхание не способно было спугнуть скрывающуюся у камней рыбу, его напряжённые выставленные вперёд руки не ворошили дно реки. Сверкающая у его ступней рыба лениво размахивала своим широким хвостом, раскрывая жабры. Мужчина не двигался, ждал. Терпеливо ждал, когда она подплывёт ближе и застынет на миг. Ладони резко и быстро опустились в воду. Чешуя рыбы скользила меж пальцев, а сильный хвост двигался так быстро, как, наверное, мог. Но Солар умело вытащил свою добычу из объятий студёной реки. В это время спина обращённого то появлялась, то исчезала за широкими стволами сосен, лип и клёнов; его взгляд был направлен на землю и окружающие его деревья. В руках были зажаты несколько сухих веток разной толщины и длины. Босые ноги ступали по земле отточенной за годы дворцовой жизни ровной походкой. Шероховатый мох под ступнями ещё оставался влажным после серебристой росы. Длинная прогнившая ткань волочилась своим промокшим краем по земле, следуя за брюнетом по пятам. Сбор хвороста никак не мог затмить собой мысль в голове Гию: правильно ли он поступил? Довериться Нокимуре, может, и было неплохим решением, но точно не единственным. Мужчина обернулся, когда до его ушей донёсся очередной всплеск воды. Глядя на Солара, ему хотелось верить в то, что он наконец принял первое верное решение в своей жизни. Неподалёку шелестели листья. Когда кучка сухих веток уже возвышалась около берега, рыжеволосый вышел из воды вместе с уловом: семь речных окуней средних размеров. — Давно мне так не везло на рыбалке, — восторженно заметил Солар, взирая сверху вниз на обращённого. Тот, погрузившись в ещё большие раздумья, молча сидел в метре от собранного ранее хвороста. Сабито положил рыбу на молодую траву и присел на одно колено перед будущим костром и потянулся ладонями к карманам у бёдер; похлопывающими движениями он искал в карманах то, что, кажется, уже вряд ли найдёт. — Вот же ж! — досадно заключил Сабито, когда в последний раз дотронулся до себя. — Огниво пропало... Мужчина поднялся с колена, чтобы отправиться на поиски нового кусочка кремня, но тихий чужой голос не дал ему ступить и шагу. — Подожди. Брюнет потянулся к горке хвороста и достал небольшую, идеально сухую веточку. В больших, покрытых чёрной чешуёй ладонях она казалась необычайно крошечной. Обращённый поднёс её ближе к губам. Стоило ему сделать небольшой выдох сквозь приоткрытые губы, как кончик ветки тут же покрылся ярким пламенем, тянущимся лентой от рта мужчины. Спустя мгновение воспламеняющееся дерево уже разжигало остальные ветки. Рыжеволосый восторженно наблюдал, поглощая взглядом красный огонь, неестественно ласкающий чужие губы. Только спустя несколько секунд мужчина заметил, как исподлобья принц смотрел на него. Никто так и не проронил ни слова. Гию медленно отвернулся от Солара, сжав губы в тонкую линию. Нокимура растерянно моргнул, став свидетелем чужого стыда. Сглотнув образовавшийся ком в горле, Солар подошёл ближе к огню на раскрасневшихся босых ногах. — Спасибо за помощь. Слабые искры вылетали из костра, жар поднимался ввысь, сливаясь с вольным слабым ветром. — Не за что, — ответил обращённый, устремив свой взгляд на реку неподалёку. Готовка Нокимуре давалась легко: расположившись у воды мужчина сдирал перламутровые чешуйки и вытаскивал небольшие внутренности у своего улова. Брюнет не мог оторвать глаз от небольшого ножа, свободно рассекающего очередное рыбное брюхо и алой жидкости, стекающей по пальцам Сабито. Казалось, мир сжался настолько сильно, что единственное, существующее в его пределах — это вязкая кровь и бездонный голод брюнета. Мужчина тяжело сглотнул, прислушиваясь к бешенному ритму своего сердца. В воздухе витал ароматный запах жареной рыбы. Кожа её приобрела слабый коричневый оттенок, а выпученные стеклянные глаза побелели от жара горящих углей. — Кажется, всё готово. Нокимура взял в руки длинные прутья с насаженной на них рыбой; он проверил на ощупь готовность мяса и протянул первую порцию брюнету. — Приятного аппетита! — ...Приятного аппетита. Первый укус был неумелым и небольшим. Мясо смешалось с загустевшей слюной. Речная тина чувствовалась на дрожащем языке. Но это мясо. И оно было вкусным. Следующий укус был смелее, менее осознанным. Челюсть сжалась сильнее. Зубы вцепились в рыбу. Тонкие кости ломались внутри с характерным хрустом, а лоскуты мяса отрывались от хребта. Через череду жадных цепких укусов от рыбы осталась только голова и белоснежный позвоночник. Раскрытые в изумлении лиловые глаза Нокимуры блестели на утреннем солнце, а в их отражении Наследный принц хищно растерзывал, с характерным чавканьем, жареную рыбу. — Ещё, — хриплый голос Гию потрескивал вместе с обуглившимися ветками. Рыжеволосый протянул ему второй прут. Спустя минуту брюнет попросил третью порцию. — В каком бы «восторге» пребывала сейчас матушка, — смех Нокимуры на секунду смог перекрыть звук ломающихся рыбных костей; в руках он держал свою, почти нетронутую еду. — Её ошарашенный взгляд, уверен, был бы виден за версту! Госпожа Нокимура на протяжении долгих лет трепетно и с материнской заботой воспитывала не только своего родного единственного сына, но и детей покойного Его Величества: розовощёкую девочку с длинными чёрными, как смоль, волосами и мальчика с большими, как два драгоценных камня, глазами. Именно эта женщина с детства прививала королевским наследникам правила этикета и строгие рамки, за которые, исходя из их положения, невозможно было зайти. Самого Сабито подобное воспитание, к счастью для ранимого юного ума, часто обходило стороной. Отчасти потому, что его будущие обязанности не включали в себя, например, нежное искусство поэзии или дипломатии. Его орудие — не язык, а сталь, переданная ему от отца. Наследный принц невнятно промычал что-то в ответ, но продолжил прожевывать завтрак вдумчивее и медленнее. Остальные десять минут прошли в относительной тишине: обращённый продолжал поедать рыбу одну за другой, пока Солар, успевший полакомиться двумя порциями, задумчиво устремил свой взгляд на скрытый кронами и полями горизонт. Каждый наслаждался безмятежным моментом как мог. Но хорошее, как и всё на этом свете, всегда когда-нибудь кончается. — Какой сейчас месяц? — Апрель, — не раздумывая ответил Лейтенант, сцепив руки между согнутыми ногами. Пламя приятно согревало пальцы. Обращённый сглотнул. — Так я и думал, — его голова повисла на длинной шее, когда угольно-чёрные когти исчезли среди изумрудной травы. — Прошло полгода... Впервые Солар не мог подобрать слов: утешение казалось ядовито-приторным, издёвкой, молчание могло отстранить и без того озадаченного мужчину. Нокимура никогда не хотел предаваться унынию, но сейчас оно будто преследовало его. Видя такое же отчаяние в обращённом, рыжеволосый пододвинулся ближе. Лишь бы быть рядом в нужный момент. — Вы удивлены? — Удивлён, — брюнет поднял глаза к светлому синему небу: того серого тяжёлого полотна будто и не существовало в его искажённой памяти. — Поначалу я думал, что прошло несколько дней. Теперь знаю: это не так. На соседнем дереве бодро щебетала птица; она пела так близко и звонко что брюнету легко мог привидеться костяной клюв у самого уха. Обращённый обернулся через плечо: птица была не на ветви ближайшего дерева; её пёстрое брюшко проглядывало в глубине чащи. Повернув обратно шею, мужчина почувствовал на себе чужой взгляд: глубокий, окутанный чем-то тяжёлым и неподъёмным. Словно все вопросы таились не на кончике языка Нокимуры, а внутри сиреневых радужек. — Тогда, полгода назад, — Сабито слегка приблизился и замер; только его подрагивающее тёплое дыхание касалось бледной, покрытой грязью, щеки. Не угроза, а лишь присутствие. Не быль, а реальность. — Что на самом деле произошло? Наследный принц устало прикрыл веки так, словно воспоминания причиняли ему незримую боль. — ...В тот день выл морозный ветер. Трава была жухлой и иссохшей. Мех на воротнике не грел, а, наоборот, царапал шею. Длинный коридор тянулся бесконечно долго... Это всё, что я помню. Обрывки прошлого то вспыхивали яркой искрой, то обрывались среди тьмы. Голоса, знакомые и нет, сливались в сплошной гул. Похожее мужчина испытывал, когда тело его менялось и становилось ему неподвластно — неразборчивый гомон и глубокая тьма. Брюнет нехотя открыл глаза, с досадой осматривая мир вокруг себя: настоящий, не исчезающий среди постороннего шума. А, главное, принимающий его во всех обличиях. — Я не знаю, как я проклял себя и когда именно сделал это. Но после обращения очнулся далеко от столицы.

***

Первым, что он почувствовал, был холод. Промозглый ветер обдирал до костей оголённую спину. Вдали выли высокие, опадающие рыжеватые кроны деревьев. Глаза в миг распахнулись, изучая каждое движение вокруг мужчины: грузные тучи над головой, опустошённое вспаханное поле под грудью и тускло освещённый горизонт, покрытый лесом. Мышцы затвердели, кровь отбивала сбитый ритм в висках. Сухие губы слабо приоткрылись, и пар тут же повалил вверх. Он звал всех, чьи имена успели всплыть в его голове. Каждый слог выходил сдавленно и хрипло. Никто так и не пришёл. Прошли минуты, может, часы, когда дрожащее тело начало его слушаться. Пальцы утопали в податливом чернозёме. Мужчина смог приподняться, но лопатки пронзила такая острая боль, словно в спину вошёл нож. Из горла вышел глухой хрип, отдалённо напоминающий крик. Мужчина в панике обернулся назад: между лопатками не торчала сталь. Это всё его искалеченное воображение. Ноги еле держали продрогшее тело. Брюнет запрокинул голову наверх: свинцовое небо, казалось, могло рухнуть вниз в любой момент. Мир закружился в неизвестном ему танце. Ладони, с непривычно прилипшей на них грязью, скрыли лицо от неяркого дневного света для балансировки. Нужно ненадолго остановиться. Кромешная тьма, которую он мог лицезреть, представляла собой абсолютное ничто, где можно затеряться от всех бед и ненастий. По крайней мере, в мечтах. Он продолжил путь: медленно и неуверенно, насколько позволяли ему ноги. Руки обвили плечи. Голая кожа покрылась мелкими мурашками. Усталость никуда не исчезла, напротив, с наступлением заката веки слипались сильнее, а разум тяжелел. Впереди виднелись очертания здания. Но тишина всё ещё преследовала его. В окнах не горел тёплый свет. Не доносились вдали людские голоса. Руины. Не город. Ступив на территорию замка, мужчина цеплялся размытым взглядом за очертания внутреннего убранства: каменные возвышающиеся ввысь колонны, продолговатые окна, покрытые копотью резные камины. С высокого потолка в ответ смотрели десятки крошечных глаз. Летучие мыши тихо попискивали по тёмным углам, изредка размахивая кожаными крыльями. У мужчины тоже были крылья; он чувствовал их внутри тела, глубоко под кожей. Рано или поздно они снова раскроются и разорвут спину надвое. Брюнет хотел бы забыть про их существование раз и навсегда. Деревянная мебель смиренно сгнивала вместе со строением, а нетронутая посуда покрылась толстым слоем пыли. Тонкие пальцы потянулись к плоскому блюдцу рядом с опрокинутым широким столом. Многовековая грязь опала с посуды когда мужчина провёл по ней ладонью; он увидел в помутневшем отражении неизвестное ему существо: мертвенно бледное лицо и узкие, отдалённо напоминающие звериные зрачки, чешуя, будто язвы, демонстрировали своё уродство на шее и голых ключицах, а заострённые удлинённые клыки изнутри раздирали тонкую кожу приоткрытых губ. Запах сырости окутал помещение и оседал невидимым слоем на открытых плечах. В полуразрушенном дворце было также холодно, как и снаружи. Больше всего на свете ему хотелось согреться. Мужчина двинулся к одной из стен, украшенной длинной шторой. Рука вцепилась в неё и потянула. Ткань висела крепко и железное крепление было тому доказательством. — Ну же, пожалуйста, — надломлено молил хриплый, искажённый голос Гию. Он дёрнул сильнее — штора не упала. Сердце колотилось под рёбрами бешеным ритмом и раздражение постепенно подступало к горлу в виде колючего кома. Он устал, адски устал, но каждая вторая вещь в этом проклятом мире была готова втоптать его в мёрзлую грязь. Пальцы сжали ткань до побелевших костяшек. Стиснутые зубы лязгнули вместе с железным креплением. Мужчина потянул штору на себя — и крепление, и ткань тут же рухнули на пыльный пол, оставляя вместо себя длинные расползающиеся во все стороны трещины на камне. Это место отдалённо напоминало дом: такие же стены, такие же нескончаемые коридоры и лестницы. Оперевшись ладонями о шершавые стены, обращённый поднялся наверх. Навстречу ему тут же подул ночной, покалывающий скрытую в ткани грудь. Тусклая луна освещала дорогу шедшему, обрамляя серебряным сиянием иссиня-чёрные спутанные волосы. Мужчина перешёл в неразрушенную часть второго этажа и завернул в первую же попавшуюся комнату. Сбоку от окна стояла широкая кровать, укрытая истлевшими мехами и сгнившим тканевым одеялом. Вероятно, бывшие королевские покои. Блеклый полуночный свет озарял её былое величие и роскошь. Глаза до сих пор не верили, но ноги сами несли его вперёд. Он поддался вперёд и упал с глухим звуком в пыль и разрушенные временем меха. В нос тут же ударила сырость и гниль. Этого было достаточно. Этого он жаждал больше всего! Через несколько секунд дыхание мужчины едва разрезало затхлый воздух, а веки так и не смогли вновь разомкнуться. — Я брёл неизвестно куда, возможно, целую вечность, пока не наткнулся на руины и не рухнул от бессилия в одной из комнат. Длинные пальцы сцеплялись между собой в причудливые узлы. Гладкие чешуйки сияли под полуденным солнцем. Казалось, в мыслях брюнет ещё блуждал, одинокий и потерянный, в глубинах каменных развалин. Нокимура не отвлекался: вникал в каждое чужое слово, в каждое подрагивание чёрных ресниц. Будто этот ужасно тоскливый рассказ вызывал что-то кроме жалости. — Вы провели в замке всё это время? Мужчина утвердительно кивнул Лейтенанту. — Я спал. Солар был удивлён. Может, даже шокирован; он, как образованный юноша, осознавал пределы и возможности человеческого организма. Полгода спячки — довольно большой срок даже для животных, успешно практикующих длительных сон. Поэтому Сабито с сомнением отнёсся к чужим словам. Но всё же малая потаённая часть его была готова безоговорочно верить Гию. В это время наследный принц сжал губы и потупил взгляд, явно задумавшись. Долгое время он молчал, пока, наконец, не озвучил один из терзающих его вопросов: — Как вы смогли отыскать меня? Лейтенант переменился в лице. Слова обращённого противоречат информации, полученной разведывательными отрядами. Группа соларов неоднократно докладывала Лейтенанту о случаях жестокого нападения чёрного дракона на целые деревни. Однажды, два месяца назад, Нокимура лично присутствовал на месте одного из нападений.

***

Мужчина никогда не забудет запах жжённого дерева и крови, витавшей в воздухе; его ноги ступали по пеплу, служившим клеймом плодородной земле, а рокот его шагов доносился до ушей ужасающе громко; обломки, словно павшие в бою солдаты, проглядывали со всех сторон, а окружающая его пустота служила напоминанием об утраченной в этих краях жизни. Всему виной была ненависть? Жажда крови? Страх? Перед Соларом мучался в агонии мужчина: из его обугленной, покрытой коркой кожи сочилась кровь, сгоревшие лоскуты жёсткой крестьянской одежды только приносили боль несчастному. Из его горла выходили слабые приглушенные страданиями хрипы и редкие слова, с трудом произнесённые: — Где... они? Рыжеволосый опустился на колени рядом с умирающим. В нос ударил отвратный запах гари и сожженной плоти. Но Нокимура не скривился, наоборот, склонился ближе к обожжённым губам. Покрасневшие глаза с надеждой ухватились за потускневший, скрытый в тени взгляд Солара. — ...Выжили? Дочь, жена, отец... Увы, крестьянин перед Сабито оказался единственным выжившим. Мужчина не видел череду земляных холмов на одной из бывших улиц. Не замечал, как Солары перетаскивали сгоревшие до черна тела. Не мог вообразить среди мёртвых сельчан свою семью: полнощёкую дочь, хромого седого отца и загорелую, широко улыбающеюся жену. А Нокимура знал: он видел могилы, тела. Однако правда горькая, как пепел на языке, застряла колючим комом и, вскоре, растворилась внутри рыжеволосого. — Всё в порядке. Они живы. — Ох... Не зря... над нашими головами светят... они... Чужие хрипы с каждым вдохом становились тише. Дыхание мужчины то сбивалось, то становилось рваным. Покрасневшие склеры яркими пятнами сияли среди нескончаемых почерневших ожогов и обугленной кожи. Смерть готовилась забрать с собой ещё одного человека. — Кто напал на деревню? Расскажите всё, что сможете, пожалуйста, — Нокимура сорвался на крик, когда увидел в чужих глазах нездоровую пелену. — Прошу вас! — Эта тварь... она... громадна, — редкие слова несчастного выходили с трудом.— черна, как... ночь... её глаза... множество... Веки крестьянина нервно затрепетали, чтобы, наконец, навеки застыть. Потухшие радужки смотрели на серое зимнее небо и более не поворачивались ни на замеревшего Нокимуру, ни на обрывок сожженного пустыря. Крохотные снежинки летели вниз медленно и так безмятежно, опадая на чёрный пепел. Пальцы, скрытые в перчатках, потянулись к чужим, уже безжизненным глазам, и ладонь трепетно закрыла их. — Похороните его с остальными. Приказ. Усталый вздох. И так каждый день. Его хрупкая надежда давала новые трещины снова и снова. Но Сабито не мог остановиться. Не мог предать того, кто был ему так дорог. Поэтому он продолжал поиски, выискивал зацепки. Даже если они приводили Солара в тупик. Твёрдая подошва сапога коснулась чего-то непривычно гладкого. Мужчина опустил голову к заинтересовавшему его предмету. И достал из-под тонкого слоя сажи и пепла большой обломок чешуи. Обсидиановый цвет за столь долгое время въелся внутрь сознания Нокимуры. Словно колкая ядовитая сатира, нашедшая свою жертву. — У всего есть конец, — Сабито чеканил каждое сказанное им слово так, словно ненавистное ему существо предстало перед ним. — И ты не исключение. Рыжеволосый повернулся корпусом к собеседнику. Треск огня никогда бы не смог заглушить его слов. Он мог соврать, утаить правду от себя и Гию, но не стал. — Вскоре после вашего исчезновения крестьяне сообщили о нападении дракона на одну из южных деревень, — голос Нокимуры с каждым словом лишался твёрдости и силы. — Чудом выжившие очевидцы утверждают, что зверь был покрыт редкой чёрной чешуёй и намного крупнее своих сородичей. Подобных случаев за последние полгода было множество и все представляли из себя беспорядочные разрушения. Сабито неотрывно следил за резкой переменой на лице брюнета: черты искажались, впалые глаза широко распахнулись, над скрытой за волосами переносице виднелась морщинка, потрескивающиеся губы снова сжались в тонкую еле заметную линию. Пальцы обращённого накрепко вцепились в ткань так, что та могла легко рассыпаться, если бы тот приложил чуть больше усилий. — Но около месяца назад характер нападений изменился: дракон осознанно уничтожал поселения расположенные вблизи Первого замка. К руинам был незамедлительно отправлен отряд для разведки местности и обнаружения присутствия зверя... И догадки подтвердились. А дальше формирование войск, подготовка орудий и... прочее. Последний слог слился с натянутым, как струна, голосом Его Величества: — Я не убивал. Рыжеволосый в ответ лишь устало прикрыл глаза. А внутри клокочила ненависть, которой не было конца. Ненависть к проклятию, ставшем неотделимой частью брюнета. Оно пустило свои корни глубоко, ни имея конца, росло и уничтожало всё подле себя. — Послушайте, — начал Нокимура тише. — Ваша память искажена. И второе... обличие попросту Вами не контролируемо. Нападения начались после Вашего исчезновения. Описанная очевидцами особь с чёрной чешуёй, превышающая в размерах своих сородичей и география разрушений отнюдь не совпадения. Вы могли попросту забыть... Гию слушал: молча, устремляя скрытый дымкой взгляд в никуда. — Я никого не убивал, — повторил он с той же постепенно разрушающейся сдержанностью. — Почему ты мне не веришь? Предположения были обманчивы. Всегда обманчивы. Поэтому мужчина не надеялся, не мечтал и не верил. Реальность, та самая реальность, которую рыжеволосый успел лицезреть, была ужасна. Но она была подлинной, неизменной. Сбивала с ног и поднимала. Нокимура не желал брюнету погрязть в самообмане, вызванном проклятьем. Но и отречение от сладких грёз, осознанно выдуманных или нет, ранит. Сабито испытал это ни раз. Часто в одиночку. Сейчас же у него была возможность помочь обращённому пережить схожую боль. — Прошу, поймите, мы не можем знать наверняка. Какими бы благими не были намерения Солара, брюнет настаивал на своём; он поднялся на ноги, резко вздёрнув подбородок и заговорил, чуть повышая свой мелодичный голос. — Отнюдь, я знаю. Я всё ещё могу чувствовать, может, в разы сильнее, чем прежде, — взгляд Нокимуру упал на нахмуренные тонкие брови. Туда, где ещё вчера кровоточила большая рана, тянущаяся от уха до идеальной переносицы. Одно воспоминание о свисте пушечных раскалённых ядер и оглушающем рёве дракона и желудок рыжеволосого предательски сжался, свернулся в сложный узел, а горечь подкатила к сжатому за зубами языку. — Даже обратившись в чудовище я бы не смог причинить крестьянам боль. Зато смог причинить её десяткам соларов. И, если бы судьба не была к обоим благосклонна, оба могли умереть среди пыльных обломков замка. Один — от жаркого пламени, другой — от холодного клинка одного из воинов Солнца. Сабито не знал, сколько его людей пострадало или, чего хуже, пало; но он старался не задаваться этим вопросов рядом с наследным принцем. Может, потому, что выражение его лица непроизвольно мрачнело, когда мужчина мог отпустить себя. Когда ему не надо было вести за собой сотню преданных ему сослуживцев. Но всё равно Сабито сорвался. Неожиданно и необузданно. Лейтенант поднялся следом. — Вчера в руинах вы с лёгкостью атаковали соларов. Наносили травмы и им и мне. Слова Нокимуры неосознанно вылетели из-под сжатых челюстей. Это был упрёк. Удар. Жгучая пощёчина. Чужой полушёпот дошёл до острого слуха обращённого. Тот не сдвинулся с места, не ушёл и не отвернулся. Только тонкие губы мелко задрожали. Вместе с пальцами, не похожими на человеческие. — Если бы в ваши планы не входило моё убийство, может, до таких крайностей и не дошло, — кое-где голос Гию надрывался. Где-то, наоборот, стихал. А глаза — слегка прищуренные, бездонные — больше не смотрели на веснушчатое лицо перед собой. — Если у вас остались сомнения, то можете без угрызения совести связать меня, убить, мне всё равно... Но я никого не убивал! Лишь тогда Сабито понял, что облажался; он не помогал, не раскрывал правду, как считал раньше. Мужчина делал только хуже: давил, тащил, упрекал, поддавшись собственной боли и бесконечным сомнениям. Возможно, правда и была необходима. Но не брюнету, потухшему, как тончайшая свеча, уставшему от собственного существования. — Ваша Светлость, прошу, хватит, — Солар шагнул ближе к обращённому, но тотчас же Гию вернул прежнюю дистанцию, отдалившись ровно на шаг. Опять. — Я остаюсь на вашей стороне. И этого не изменить. Казалось, обращённый услышит Сабито. Поймёт, несмотря на разногласия. Потому что в одиночку у них не получится, теперь нет. Но в брюнете росла обида: колкая, жгучая, непотаённая. — Тогда почему ты даже не можешь выслушать меня! Ты ведёшь себя в точности как остальные! — за принца говорили чувства. Чувства, которые, как Нокимура помнил, стали "в разы сильнее". — Почему? Вопрос, словно ему никогда не суждено было высвободиться из сжатых губ, растворился в гармоничном звучании оживающего леса. Жизнь будущего правителя состоит не только из роскоши и неоспоримой власти. В первую очередь член королевской семьи — это инструмент. Живой, состоящий из плоти и костей инструмент, выполняющий ряд своих обязательств перед родителями, свитой, членами Селениума, подданными, всем миром в общем. В детстве Гию не понимал этого. Это его, пожалуй, и не волновало. Мальчику нравилось то, как часто ему улыбались придворные, как низко кланялись. Это немного смущало, но также и забавляло. Он всегда улыбался в ответ искренне, от всего своего крошечного сердца. Бывало, они с сестрой часто гуляли по саду дворца. Им также кланялись, также почтительно растягивали рты. И реакция Цутако всегда удивляла Гию: её пухлые губы красиво сияли в полуулыбке, а голова мягко наклонялась в знак уважения. Но в её глазах ничего не отражалось. Позже же, повзрослев, мальчик всё осознал: каждый поклон — отточенный рефлекс, каждый комплимент — лишь слово, не имеющее силы и смысла. Поначалу принц замечал пустоту в глазах старшей сестры. Теперь он видел её каждый день в глазах окружающих. Они смотрели на него, как на причудливый механизм, ещё не собранный воедино, попутно оценивая его пригодность. Алчно. И выглядели как стервятники, кружащие над умирающей скотиной. Конечно, знатные особы не могли позволить себе фамильярничать с представителями божественной крови. Но пресмыкающаяся натура вовсе не мешала змее хранить в своих утончённых клычках яд. Единицы видели в королевской семье, детей Светил, людей. В это число входил и Сабито: курносый, конопатый энергичный мальчишка. Всегда громкий, всегда неугомонный юный Нокимура нёсся на встречу очередным приключениям. Будь то дворовые игры, поиск "древнего" затерянного клада, создание идеального клинка из сухой продолговатой ветки или осада снежной крепости — рядом с ним каждый день был наполнен радостным ярким хаосом. День становился лучше когда принц, проснувшись, подходил к окну своей чересчур роскошной спальни чтобы вновь увидеть внизу рыжеватую крошечную макушку, наматывающей небольшие круги. А когда тот, запрокинув голову, приветливо улыбался с привычными ямочками на веснушчатых щеках, ноги темноволосого мальчика готовы были тут же подорваться с места лишь бы ближе видеть эти ямочки. И этот человек — тот юнец, подаривший ему беззаботное, настоящее детство — больше не улыбнётся ему так же широко. Потому что это нарушало нормы этикета. Больше не запустит свою руку в чёрные, как смоль, волосы, попутно взлохмачивая их. Потому что это неприемлемо. И больше не назовёт брюнета по имени. Обращённый невольно поддался глупому эгоизму. Эгоизм — один из пороков. А настоящий правитель должен искоренять в своей душе пороки. Мужчина всегда знал, что великим королём — таким, как его покойный отец — он никогда не станет. Ни через день, ни через год. Проклятие лишь выставило напоказ его кладезь недостатков перед человеком, которым Гию без устали восхищается. Или, может, восхищался когда-то давно. Поэтому он в снова взглянул на Нокимуру: на его ясные, полные сочувствия, глаза, на его натянутый шрам на щеке, на его причудливые брови, непривычно изогнутые; и тяжело вздохнул, размыкая напряжённые губы: — Хорошо. Значит, — расстояние, возникшее между двумя мужчинами, сократилось наполовину. Брюнет продолжил тише, словно сил на что-то большее уже не осталось. — Ты не веришь мне, Сабито, верно? Постыдное молчание — именно этого он ждал от рыжеволосого. Тишина была давно привычной и тяжесть её ощущалась совсем иначе, проще. В отличие от лжи: ложь брюнет ненавидел. Вопреки всем тем двадцати годам, мимолётно пролетевшими среди лицемерия и лукавства. Неожиданно донёсся тихий, но твёрдый ответ, который обращённый, возможно, никогда не забудет: — ...Не верю. Не потому, что не хочу, а потому, что я не могу закрыть глаза на то, что произошло, — чёткий и низкий голос Сабито отпрыгивал от шероховатых стволов деревьев с невиданной силой. Казалось, даже лес смолк стоило только Лейтенанту разомкнуть сухие губы. — Но, что бы не случилось, я буду рядом с Вами до конца. Наследный принц медленно прикрыл веки и присел на молодую изумрудную траву, прижав колени к скрытой в тряпье груди. Хвост прижался к телу. Вобрав в лёгкие больше воздуха брюнет подставил лицо под юркий весенний ветер. В свете полуденного солнца его кожа казалась почти прозрачной. Широкие плечи поникли. Неприятный осадок внутри остался, грудь по-прежнему сжата между двумя призрачными плитами. Но проблеск облегчения всё же отражался в трепетающих веках и слегка опущенных уголках рта. Пусть оно и неотделимо от засевшей внутри усталости. — Вот как... Голова мужчины слабо поникла. Длинные спутанные волосы служили занавесом, скрывая утончённый профиль от чужих глаз. Больше он не проронил ни слова: ни бормотаний, ни отчаянных оправданий, ни ругани, ни крика. Только тишина, от которой Сабито стало не по себе. Необходимость исправить эту кошмарную ситуацию служила дельным стимулом для Лейтенанта. Мужчина опустился на землю следом за обращённым. Броня его глухо гремела, одежды шуршали, когда он поднял голову, встречая яркие лучи. Солар сохранял небольшую дистанцию исходя из чужого комфорта, а не из собственных, порой глупых побуждений. Минуты, проведённые в молчании, пролетели практически незаметно. Каждый думал о своём: о прошлом, что так тесно связало их, о неудовлетворяющем настоящем и о совершенно непредсказуемом будущем. — Как странно: когда-то мы могли понять друг друга без слов, — слова Сабито звучали легко, но с малоприятной горечью; он говорил размеренно, полушёпотом. — Сейчас же затруднительно. Оба понимали: это этап взросления. Мир не мог остановить своё бурное движение из-за их, как им казалось, крепчайшей дружбы. Они не вершили свою судьбу, а лишь покорно исполняли свои роли. И даже нерушимая связь двух мальчишек, запертых в бесконечных стенах дворца, не могла смягчить возложенные на них обязанности. Но, где-то в потаённом уголке души, оба хотели, чтобы дружба всё-таки противостояла безразличному, суровому миру. Размышления рыжеволосого прервал резкий и, как сталь холодный голос. — Что, неужели совесть замучала? Сабито спешно повернул голову в сторону брюнета. Перед ним сидел Гию: большие глаза с тёмными бездонными радужками, прямой нос, тонкие брови и губы. Но предчувствие его подсказывало: эти слова, этот тон принадлежат не наследному принцу. Чужое лицо было повернуто к мечнику в ответ с немой неприязнью и хищным огнём, пылающим на поверхности склер. — Ваша Светлость, я... Сабито не успел договорить. Его речь прервал громкий раздражённый стон обращённого, громом клокочущий среди толстых деревьев леса. Бледное лицо до неузнаваемости исказилось злобой. В свете солнца белоснежные длинные клыки ярко сияли как только изломанная линия губ разомкнулась. — Помолчи хоть раз, Нокимура, — фамилия сорвалась с чужого языка так, словно само упоминание о существовании рыжеволосого вызывало у брюнета тошноту. — Твои оправдания ничтожны и нет смысла доказывать обратное. Поэтому займись чем-то дельным вместо пустой болтовни, например, заткнись и скрой от меня свою тупую физиономию. На этом всё. Отданный приказ снежной лавиной накрыл Солара с головой. Дотянувшись до сапог подле себя, мужчина молча надел их и поднялся с насиженного места на ноющие от синяков и ушибов ноги. Напоследок он окинул взглядом обращённого. В ответ та же ярость. То же тёмное пламя в зрачках. Рыжая голова кивнула, а пальцы привычно сжимали рукоять клинка, висящего на поясе. — Как скажете. И он сделал шаг. Затем другой. Он размеренно ступал вглубь, не держа зла и обиды на брюнета. Правителю было дозволено всё, разве нет? Тем более при таких обстоятельствах. Рыжеволосый не собирался уходить далеко, исчезать надолго. Скрыться из чужого поля зрения, потакать и терпеливо ждать, — вот, из чего состоял примерный план действий. Возможно ли измерить верность? Посчитать её, найти наибольшее из всех значений? Вот и Сабито не знал точного ответа. Верность — данность, обязанность как приближённого к Звездному небу. Она не ощущалась на широких плечах тяжёлой ношей, не тянула его вниз, а, наоборот, придавала сил, воодушевляла юного Солара. Даже если гематомы противно ныли под грязной и мятой одеждой. Даже если в ответ чужой взгляд пытался сжечь тебя до тла. Вполне – учитывая вчерашний день – предсказуемо. Неожиданно было услышать отчаянно брошенную мольбу в свою спину: — Постой! Голос. Близко. Возникшая из ниоткуда тяжесть больших, чешуйчатых ладоней сковала руку человека. Брюнет слабо, как позволяла его непокорённая сила, притянул запястье ближе. Ботинки приросли к земле в одно мгновение. Перед Соларом предстала поистине трогательная картина: обращённый вцепился в мужчину, не отпуская, с застывшим страхом в глазах. Будто мир схлопнется пополам если Нокимура отойдёт от него дальше, чем на десять метров. Словно единственная вещь, способная вернуть его из бесконечного круга темноты, стояла прямо перед ним. Не уходи, — нервное бормотание Гию доносилось из-под приоткрытых губ. — Прости, пожалуйста... Каждый палец мелко подрагивал на коже Сабито; он не знал, как правильно поступить, что сказать. Поэтому сделал так, как считал нужным: накрыл чужие ладони свободной рукой, слегка сжимая их. — Я не в обиде. Всё в порядке... Хватка на руке не ослабла. Напротив, обращённый отрицательно покачал головой, сжимая недовольно губы. — Нет, не в порядке. Это не злость или усталость, а что-то... другое, — обращённый неожиданно оборвал свою речь и стиснул челюсти, смотря сквозь мужчину расфокусированным от мыслей взглядом. После небольшой паузы он отвёл в сторону голову и продолжил полушёпотом. — И, кажется, подобное уже случалось. — Когда? — Когда я проснулся и, — мужчина пытался вспомнить что-то ещё. Старания не приносили ничего кроме ощущения тумана в голове. Словно само сознание протестовало против него. — Не знаю. Не помню…

***

Прохладный ветер гулял по опустевшим руинам, редко издавая протяжный свист. Огненно-рыжий рассвет озарял своим светом роскошные, но испорченные временем комнаты. Снег таял, зима стремительно отступала. В одной из спален шорох рассекал влажный, пропитанный запахом плесени, воздух. Гора тряпья то поднималась, то опускалась под спокойный ритм вздымающейся груди. Чёрные волосы устьями разливались по подушке. Обращённый спал, слегка ворочаясь на прогнившей широкой кровати. Яркий утренний свет просочился под трещины в стене и небольшое незастеклённое окно. Первые лучи солнца упали на прикрытые веки. Светло. Тепло. Нахмурившись, мужчина медленно открыл глаза, сонно озираясь вокруг себя. Потолок плыл, стены маршировали, а кровать под ним словно дрейфовала в открытом море. Затем раздался незнакомый голос: тихий, неразборчивый, доносящийся со всех сторон. «Вставай, — требовательным эхом звучало из всех углов. — Покажи… Покажи мне». Брюнет игнорировал голос. Он казался ему холодным, сухим, ненастоящим. Голова ощущалась на плечах неподъёмной. Поэтому он даже не пытался подняться. Веки сомкнулись и обращённый снова заснул под шум, схожий с неприятным, чужим голосом.