Бета орла (Альшаин)

Ян знал, что женится на Кате, с того момента, как увидел ее. Это был первый день в новой школе, и он опоздал: бежал всю дорогу от военного общежития по узким улицам Гравии и вломился в класс совершенно растрёпанным, потным и красным как помидор. Учительница что-то говорила, кажется, представляла ребятам нового одноклассника, а он, подняв глаза, замер дурак дураком и смотреть мог только на ангела за третьей партой. Ян в жизни никого красивее не видел! В слабых лучах серого зимнего солнца Ангел сияла и искрилась: тёмные косы лежали вокруг головы короной, ярко-синие глаза смотрели мягко и немного насмешливо, а когда она самым кончиком языка облизнула губы, тогда-то и стало ясно — сдохнет, но женится на этой девушке. Им обоим было всего пятнадцать. Отец Яна, профессиональный военный, всю жизнь мотался по гарнизонам и жил как перекати-поле: собирал чемодан быстрее, чем пожарные одеваются по тревоге, — за минуту. Сына обучил этому же. Впрочем, там и собирать-то было нечего: они обходились минимумом вещей. Никаких излишеств и безделушек, даже фотоальбома не было. Только потрёпанный общий снимок: светловолосая улыбчивая девушка одной рукой обнимала высокого юношу в военной форме, а ладонью другой вплеталась в тёмные кудряшки щекастого малыша, сидевшего перед парой на стуле. Это фото — всё, что осталось у Яна на память о маме, умершей, когда ему едва исполнилось пять. Изредка во сне он видел рыжеватые косы и слышал тихий, чуть шепелявый голос. Действительно ли Ян помнил — или просто нафантазировал тёплую мягкость рук, смешную привычку морщить нос, улыбаясь, и дурацкое прозвище «Чижик», придуманное для него? У Яна не было ответа на этот вопрос. Отец о маме говорил мало и неохотно, даже имя её узнать удалось, только научившись читать и разобрав красивые завитушки на обратной стороне фотографии. Маму звали Агнешкой. Каждый раз, ложась спать, Ян катал это имя во рту, как барбариску. И так же, как конфета царапает язык, сменяя тонкую сладость острой болью и вкусом железа, так же это мягкое «Агнешка» скребло по нёбу, оставляя после произнесения печаль и горечь. Он не скучал по маме: чтобы скучать, нужно знать человека. Скорее, тосковал по недоступному больше ощущению безусловной любви и поддержки. Первый год после маминой смерти Ян часто плакал ночами. Отец просыпался, приходил к детской кровати и молча сидел рядом на стуле. Он, похоже, не знал, что делать с собственным сыном: смотрел на ребёнка, как на сломанный будильник, ставший причиной опоздания на работу, — с недоумением и обидой. Троцновы жили не как семья, скорее как соседи, с той только разницей, что одному было тридцать, а другому шесть. Отец скидок на возраст не делал: разделил обязанности по дому между собой и Яном и ожидал неукоснительного выполнения всех распоряжений. При жизни мамы им, конечно, было проще, но отцу, видимо, казалось, что вести хозяйство на двоих — невеликий труд. Это стало большой ошибкой: первые пару лет они в бытовых вопросах катились под горочку. Потом Ян, конечно, освоил тонкости уборки и искусство готовки, научился мыть пол так, чтобы не прилипать к нему после, а заодно постиг великое таинство стирки носков, хотя и возненавидел всей душой стиральные доски — порождение дьявола. Ян взрослел, умнел и уже к десяти годам перестал ждать в семье любви или хотя бы помощи. Дослужившийся к своим тридцати пяти до майора Пётр Троцнов не был ни плохим человеком, ни ужасным отцом. Просто не умел ничего, кроме как отдавать и выполнять приказы. Ян всегда знал, что уйдёт из дома в восемнадцать и не вернётся никогда, ни за что больше не переступит порога холодной полупустой комнаты, где, кроме идеально застеленной кровати и стула у стены, не было ничего, даже зеркала. Яну же хотелось уюта, мягкого тепла и заботы. До слёз хотелось, чтобы хоть кто-то его любил! Например, Ангел за третьей партой. Катерина смотрела насмешливо, голову к плечу склоняла, как птичка, и забавно морщила нос при улыбке. У нее были тёмные-тёмные, почти чёрные косы и глаза синие, как никогда не виданное Яном море. Он носил за Ангелом портфель, провожал домой и в библиотеку, водил в кино и на танцы. Первый раз они поцеловались тёплой весенней ночью: Ян провожал Катю домой по пустым улицам, пропитанным запахом черёмухи и сырой земли. Они держались за руки и шли самой длинной дорогой, чтобы оттянуть момент расставания. Ян решился уже у самого подъезда: повернулся к Кате и, задыхаясь от собственной смелости, коснулся её губ — совсем легко. Катя дрожала то ли от его наглости, то ли от нетерпения. Ян прижался ближе, углубляя поцелуй, и мечтал остановить время — просто застыть, как глупая муха в янтаре. Ему было семнадцать, и это был самый счастливый день в его жизни. Первый, но, как оказалось, не единственный. Второй самый счастливый день наступил через год: Ян стоял перед Катиным отцом и, как порядочный мужчина, просил у господина Гржецкого руки его дочери. Катерину, конечно, спросил заранее, ещё вчера: встал на колено и, протянув кольцо, попросил исполнить его единственную мечту — жить вместе долго и счастливо. Ангел сказала «да». И тогда, надев лучший и единственный костюм, Ян пошёл к родителям невесты. Те не слишком обрадовались. Видимо, нищий школьник — не тот муж, какого обычно желают для дочери. А может, дело было в том, что Ян, хоть и ушёл от отца, от судьбы сбежать не смог: ничего, кроме службы, не видя за эти годы, он собирался продолжить династию военных. И это, похоже, не укладывалось в ту жизнь, что для Катерины запланировали пан и пани Гржецкие. Но Катя сказала «да» и повторяла снова и снова: её не пугала ни кочевая жизнь по гарнизонам, ни то, что муж уйдёт в армию уже осенью. Свадьбу сыграли очень тихо: ни гостей, ни родни, ни шумной попойки. Зарегистрировали брак, просто расписавшись в мэрии, а после ели мороженое в парке. Родители, пусть и недовольные выбором дочери, сделали молодым сказочный подарок — у свежеобразовавшейся четы Троцновых появился дом. Крошечная халупа в пригороде Гравии. Комната в домишке была всего одна, но там в наличии было всё необходимое для комфортной жизни: печка, свет и водопровод. А ещё кровать. Огромная, в половину всей комнатушки, металлическая и наверняка скрипучая, пугающая и завораживающая своей однозначностью. Ангел раздевалась, смущаясь и краснея, а у Яна от восторга ноги отнялись, только и вышло, что осесть на край монструозного ложа и замереть испуганным сусликом: перед ним стояла прекраснейшая девушка в мире, в простых хлопковых трусиках и таком же простецком бюстгальтере — впрочем, неважно, хлопок или французские кружева надеты на Ангеле, невозможно было любить и желать ее сильнее. — Слушай, Чижик, — Катя прикусила губу и сделала шаг вперёд, — ты… ты знаешь, что нужно делать? Ян помотал головой, потом кивнул и осторожно положил руки на её бёдра, поглаживая прохладную нежную кожу. Он сидел на краю матраса и смотрел на Катю снизу вверх с восторгом язычника, взирающего на божество. Каждый раз от этого прозвища у Яна глаза слезились и немели губы. Он был абсолютно уверен, что никогда не говорил Кате, как его звала мама, и готов был поверить и в переселение душ, и в реинкарнацию, и во вселенские эгрегоры. Поверить, восхищённо ужаснуться и забыть — оставить прошлое позади, взяв оттуда самые мелочи: дубликат маминой фотографии, старый чемодан и дурацкое птичье имя. — Я читал, и ребята рассказывали. Но никогда… — Ян вздохнул. — Как это возможно — с кем-то, кроме тебя?! Катя легко толкнула его и уселась сверху, провела ладонями, поглаживая по плечам, груди и животу. Ян вздрогнул и застонал, когда тонкие пальчики проскользнули за резинку трусов. — Ну тогда будем вместе выяснять. — Катя встала и стянула бельё легко, словно разом лишившись остатков стыдливости. Стащила и бросила на пол трусики и лифчик, а после, вновь подцепив эластичный пояс, решительно избавилась от последней помехи в виде мужского белья. — Давай только не спешить. Хорошо? Ян кивнул. Торопиться не хотелось, да и зачем? Им с Ангелом было всего восемнадцать, впереди была вся жизнь и сотни ночей, дней, прикосновений и поцелуев. А сегодня был просто первый шаг в бесконечное счастливое будущее. — Я совершенно свободен ближайшие тридцать лет, — Ян снова сел и осторожно коснулся губами её груди, — да и потом не было никаких особых планов. Могу поступать в ваше полное распоряжение, пани. Катя рассмеялась, а потом застонала, когда он легко сжал зубы, царапая и прикусывая нежную кожу. — Ангел, — прошептал Ян срывающимся голосом, — я люблю тебя, знаешь? Она кивнула и поцеловала жадно и требовательно. Кровать отвратительно скрипела от каждого движения, а летняя ночь ломилась в окна ароматами сирени и жасмина. В Гравии прожить удалось всего год, а после его, как раньше отца, начали кидать из одного военного городка в другой. Катя была рядом всегда: когда Ян месил грязь на полигонах, просиживал штаны в лекционных залах, получал специальность по проектированию дорог и мостов. Любую крошечную комнатёнку Ангел делала уютнее и теплее: шила и плела коврики, вязала салфетки, рисовала акварели и развешивала их по стенам, покупала дурацкие солонки в виде грибов и вазы на одну конфету. Ян смеялся, что они обрастают вещами быстрее, чем ёжик блохами, и купил Кате фотоаппарат. Теперь к общему вещевому безумию добавились реактивы, плёнки и повсюду появляющиеся фотографии. Ян был счастлив каждую минуту своей новой восхитительной жизни. Через восемь лет службы государство расщедрилось на квартиру в Погорени, и Катя, пища от восторга, сделала там ремонт; она мечтала о домашней проявочной — всерьёз увлеклась пейзажными съёмками и даже отправляла готовые работы в журналы. Ян был готов на всё — лишь бы Катя была счастлива, но, вернувшись однажды вечером, застал жену в слезах: она дрожащими руками упаковывала принадлежности для проявки в коробки и складывала в коридоре. — Катя? Что такое, милая? — Ян осторожно коснулся её дрожащей руки. — Ты передумала делать фотолабораторию? Я нашёл мастерскую, где столы и стеллажи изготовят на заказ. — Не надо, — Катерина обняла его, уткнувшись носом в плечо. — Пусть лучше делают кроватку. Ян, ошеломлённый, осел на пол, утягивая Ангела за собой, и не знал, смеяться или рыдать. Пять лет назад, когда врачи однозначно сказали Кате: «Бесплодие», — Ян оплакал вместе с ней несбывшиеся мечты о детях и перешагнул через эту боль. Смирился и стал жить дальше. Если бы Катя захотела, только попросила — согласился бы на что угодно: усыновление или опека не пугали. Но она молчала, один-единственный раз обмолвилась, что подвела его и как жена провалилась. Ян первый раз тогда выругался, стукнул кулаком по стене и сам себя испугался. Они помирились, конечно, но что-то смутно неправильное появилось между ними — как изморозь, ползло по стеклу и отравляло жизнь. — Кроватку? — Ян с трудом выговаривал слова. — Как скоро? Одну? А шкаф? Нужен шкаф. И лошадка. Мы же купим лошадку? И, наверное, мишку, того, помнишь, ужасного, с кривыми ушами?! Катя смеялась сквозь слёзы и целовала его так же жадно и жарко, как в самую первую их ночь. Ринка появилась на свет через восемь месяцев, и, взяв дочь на руки впервые, Ян в который раз подумал: вот сейчас-то уж точно — самый счастливый день.