Бета орла (Альшаин)

Говорят, старость — это когда на похороны зовут чаще, чем на свадьбы. Лешек пинает пустую банку, и та с грохотом и скрежетом катится по асфальту. Ну, если так подходить к вопросу, он молодым, пожалуй, никогда и не был. Вся осознанная жизнь Леся — череда захоронений разной степени торжественности. Даже на свадьбе только у Троцнова и побывал. До сих пор жалеет, что пошёл, но чего уж теперь. — Лесь? — сиплый голос Гинека не перепутать ни с каким другим. — Всё-таки вернулся… Не ожидал. — Ян написал, и, я так понимаю, не только мне? — Лешек фыркает. — Иначе как бы мы тут встретились? Отлично выглядишь, мордой в костре спал? Лесь привычно уворачивается от подзатыльника, а потом обнимает Чёрта, похлопывая по спине, и неловко молчит. Они не виделись лет пять, с той истории с увольнением, и расстались не то чтобы друзьями. Но в свое оправдание — знал бы Лешек, что Анна баба Чёрта, не то что штаны бы перед ней не снял — в доспехи бы обрядился. Стоять у ворот кладбища приходится долго, и с каждой минутой молчание становится всё менее уютным. — А-а-а-а, боевые пидорасы приехали! — Кубенка вываливается чуть ли не из склепа и хлопает Леся по плечу. — А я-то всё думал: решишься ты заявиться или зассышь, как обычно? Лешек закатывает глаза, а Гинек пинает Кубенку по голени и велит заткнуть фонтан. Но фонтан пьяного красноречия незатыкаем и неиссякаем: Кубенка пиздит как дышит. За то время, что они идут до нужной могилы, все новости о бытии бывших сослуживцев выливаются на Леся дождём то ли помоев, то ли говна. Он узнаёт и о разводе Яна, и о свадьбе Козлика, и о том, что Боржик ушёл в монахи. А до Ранека добрались-таки бывшие соратники по банде, и тот пропал, оставив после себя в квартире кота и забрызганные кровью стены. — Ну и я, значит… — Кубенка, сука, завались уже! — Гинек отвешивает Кубенке дружеский подзатыльник, от которого тот чуть ли не носом в землю падает. На сами похороны Лешек не успел, а если бы и успевал — не поехал бы. Совершенно не хотелось видеть Яноша ни бледной тенью с ввалившимися глазами и трясущимися руками, ни тем более мертвецом в гробу. Его хотелось помнить румяным, кудрявым и вечно болтающим о высокой кухне идиотом — тем самым, в которого Лесь втрескался с самого первого дня в учебке. Может, решись он тогда подойти, всё иначе сложилось бы. Но вышло как вышло: Лешек не подошёл, Янош встретил Петера и жил счастливо, пока на очередном медосмотре анализы не показали ВИЧ. Из армии Яноша, естественно, выперли, от Петера он ушёл сам и рухнул в депрессию и алкоголическое забытье. Там, наверное, и помер бы, но Троцнов сроду своих не бросал. Они припёрлись тогда всей толпой в крохотную квартирку на окраине Праги и, пока майор топил Яноша в ванной, отмывали и вычищали захламлённое, загаженное помещение. Янош оклемался, конечно, но на работу его никуда брать не хотели. И Ян снова показал чудеса эквилибристики: купил зачуханный бар под говорящим названием «Адское пекло» и сдал Яноша «на опыты» — точнее, на курсы бухгалтеров. А затем посадил в «Пекле» управляющим. Ещё и извинялся, что не поваром. Лешек в те месяцы жил у Яноша на диване и, узнавая его ближе, влюблялся уже по-другому. Но Янош на жалкую попытку сближения дал Лесю в ухо и велел не дурить: дескать, нет никакой гарантии ни от чего, давай останемся друзьями. Конечно, Лешек согласился. Продолжил жить на диване, трахать всё, что движется, но любить Яноша. А потом тот его выгнал. Заявил, что не позволит товарищу похоронить себя рядом с ним. И Лешек ушёл: и от Яноша, и в запой. В результате нарушил главное правило: не трахаться на работе. Итогом стали испорченные в хлам отношения с Чёртом и Троцновым, суд, скандал и увольнение с формулировкой «за порочащие честь офицера сношения». Причём сношался Лесь с Анной, а уволили ещё и Гинека. Нелогично. Чёрта, конечно, на работу взял Ян — всё в тот же бар, постепенно становящийся приютом для сирых, убогих и скорбных разумом, то есть почти для всего их отряда. Лешек тогда, проспавшись, тоже какое-то время поработал в «Адском пекле». Жил на диване теперь уже Троцнова, пока не понял, что задыхается не из-за аллергии на шерсть при виде яновских усов. Второй раз на те же хуёвые грабли он прыгать не собирался, да и, если быть до конца честным, Лесь боялся. Ян не был минутным увлечением, скорее — давней навязчивой идеей, то отступающей на задний план, то заполняющей собой всю картину мира. Такое помешательство было абсолютно нездоровой фигнёй, даже если забыть про их дружбу, службу и то, что Троцнов был счастливо женат. Армейские психологи не зря ели свой хлеб, и Лешек отдавал себе отчёт в том, насколько плохо всё это могло закончиться. Поэтому упаковал самое нужное: три сотни презервативов, скидочную карту секс-шопа — и уехал. Мотался по миру и сам не понял, как так вышло, что вернулся в ебучую Гразнавию. Хотя сам себе клялся, что ноги его не будет ни в этой стране, ни тем более в Погорени. Лешек встряхивает головой, отгоняя воспоминания, и мрачно смотрит на могильный камень. Зачем вообще приехал? Вернулся, потратив годы на попытки забыть и отпустить эту часть своей жизни… — Янош был бы рад, что ты не пришёл на похороны, — Гинек нарушает кладбищенскую тишину, разрывая её своим хриплым карканьем. — Вообще просил не сообщать. Но ты же знаешь Яна. Лешек кивает: знает, да. От майора никто ещё не уходил не осчастливленным. — Поехали выпьем, что ли, — Чёрт неловко похлопывает Леся по плечу. — Мы закрыли на сегодня «Пекло». Только свои будут. Машина у Гинека — всё та же развалюха, что была пять лет назад; Лешек не удивится, если тот и живёт по-прежнему в подсобке «Пекла». Бар, что удивительно, уже не так зачухан и убог. «Пекло» теперь имитирует нечто среднее между средневековыми катакомбами и пыточной: мрачные рожи соратников в этом антураже смотрятся вполне органично. А ещё до странности органично выглядит рыжая барышня в балахонистом платье, которая клюёт Гинека в щёку и, подхватив автолюльку с ребёнком, убегает, бросая: «Только давай не как в прошлый раз, хорошо?» Чёрт заливается краской до кончиков ушей и кивает. — Не знал, что у тебя сестра есть, — Лешек смотрит вслед девице задумчиво. — Хорошенькая. Вообще не похожа на тебя. — Потому что это моя жена, — Гинек ворчит и пихает Леся в спину. — Глаза отвёл и думать о ней перестал. Пока я тебе жопу блудливую не напинал. Лешек определённо многое пропустил. — Ты украл у девки паспорт? Держишь в заложниках её золотую рыбку? Она Волдеморт под обороткой? Кто ты и куда, сука, дел Чёрта? Гинек рычит что-то нецензурное и изображает руками Геракла, разрывающего писающего мальчика. — О-о-о-о, смотрите, кто явился! — Микеш, как хренов медведь, стискивает Лешека, чуть не ломая рёбра. — А мы уж думали, всё — затрахали тебя иноземные бабы. На звонки не отвечаешь, сообщения игнорируешь, в криминальных новостях тоже тишина. Лешек пожимает протянутые руки, похлопывает по плечам и с ужасом думает, что такими темпами лет через десять никого из них не останется. Уже сейчас за столом из прежних двадцати — пятеро. Плюс примкнувшие Богута, Сэмюэль и, с какого-то хера, Лихтенштейн-младший. А потом Лесь видит Яна и привычно забывает, как дышать. Невозможно не поражаться тому, как спустя годы знакомства, с учётом всего, через что они прошли, этому мужику удаётся вызывать в Лешеке всё то же чувство острого восторга, трепета и восхищения, которое он испытал, открыв глаза на больничной койке. Очнувшись тогда в обшарпанной палате, где со стен осыпа́лась штукатурка, а потолок был закопчён из-за печки-буржуйки, Лесь сначала обрадовался, что всё случившееся было сном, а потом этого же испугался. От ужаса он трясся и задыхался, рвал капельницу из руки и стонал, не в силах произнести ни слова. И тогда ему явился ангел — заросший щетиной, грязный и усталый. Голубоглазый божий посланец навис над Лешеком и, положив ладонь на лоб, заговорил. Сейчас уже и не вспомнить, о чём Троцнов рассказывал, но Леся успокоил сам тембр голоса: низкий, рокочущий, он, словно мурчание огромного кота, расползался мурашками по спине и тёплой тяжестью оседал в костях. Обволакивал и оборачивал в себя, как в пуховое одеяло. Ян провёл с ним весь день, ушёл, только когда стемнело, а явившийся на замену Чёрт велел Лешеку спать и «не вибрировать». Вот уж чей голос звучал не ангельской песнью — скорее скрипом пенопласта по стеклу, а мрачная рожа легко могла довести до энуреза и импотенции. Лесь снова перепугался тогда и даже расплакался, как девчонка, но Гинек, тяжело вздохнув, сел на пол рядом с кроватью и начал рассказывать сказки. Под монотонный сиплый голос Лешек уснул. Со временем это стало почти традицией: Ян и Чёрт сменяли друг друга в его палате так, словно не было у них других дел, кроме как сторожить полумёртвого мальчишку. Они кормили Леся, рассказывали новости, отвратительно шутили и вместе с ним плакали в особо тяжёлые дни и ночи. Может, только благодаря этим разговорам он и не сдался тогда, как многие другие, — выкарабкался, выгрыз зубами свой единственный на сотню шанс и выжил. Его держали и тащили за собой, вели, не давая упасть: мрачные колыбельные и пошлые анекдоты, каркающий смех и рокочущий бас, табачная вонь и запах пороха. — Привет, — Лешек не узнаёт собственный голос. — Давно не виделись. — Привет, — Ян улыбается по-прежнему, застенчиво и лукаво. — Рад, что ты добрался. Они хлопают друг друга по спине, обнявшись, и Лесь на миг замирает в глупой надежде, что эта цепкая хватка — что-то большее, чем просто дружеское приветствие.