OUT OF FOCUS

Солнце било в глаза, но Ноа чувствовал себя так, будто на него надвинулась серая, тяжёлая туча. Он стоял за границей съёмочной площадки, прислонившись к фургону, и смотрел, как Кевин играет в чужой истории. Это был клип для старой подруги Кевина, начинающего режиссёра. Небольшая, почти любительская съёмка на заброшенной заправке. Сюжет банален: встреча, страсть, разлука. Ноа знал, что Кевин немного модель, немного актёр — ему было не привыкать — это было его работой. Но знать — это одно, а видеть — совсем другое. Он видел, как Кевин, облачённый в потёртую кожаную куртку, прижимал к капоту машины актрису — стройную блондинку со смеющимися глазами. Видел, как его большие руки скользили по её талии, как он наклонялся для поцелуя — нежного, но убедительного, профессионального. Каждый дубль отзывался в Ноа тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. «Это ненормально, — твердил он себе, закуривая очередную сигарету. Дым горьким комком застревал в горле. — Твои чувства ненормальны. Он делает свою работу. Он натурал. Ты для него — коллега, друг, возможно, интересный проект. Не более того». Мысли кружились по одному и тому же замкнутому кругу. Он вспоминал их разговоры, анализировал свои чувства… и тут же видел перед собой эту картинку: Кевин и незнакомка. Его рациональная часть понимала всё, но сердце сжималось от жгучей ревности, на которую он не имел никакого права. Рядом, прислонившись к тому же фургону, стоял Николас. Он молча наблюдал за съёмками, а потом перевёл взгляд на Ноа — на его сжатые кулаки, на напряжённую линию плеч, на сигарету, которой тот затягивался с отчаянной жадностью. — Нервничаешь? — тихо спросил Ник. В его голосе не было ехидства, лишь усталая грусть. — С чего бы? — буркнул Ноа, отворачиваясь. — Не знаю, — Ник вздохнул. — Она так на него смотрит. Кажется, не только играет. Ноа фыркнул, но почувствовал, как нож в его боку провернулся. Он и сам это видел. Видел, как актриса смотрела на Кевина — с тем самым восхищением, которое он сам так тщательно скрывал. Режиссер крикнула «снято!». Кевин мгновенно отпустил девушку, его лицо снова стало привычно-спокойным, нейтральным. Он что-то сказал ей, та засмеялась, коснулась его руки. Ноа резко развернулся и пошёл прочь, не в силах больше это видеть. Его нагнала Лана. — Ноа, подожди. — Я в порядке, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Вижу, — догнала она его, шагая рядом. — Ноа, такова работа. — Я знаю! — взорвался он. — Я не идиот, Лана! Он остановился, тяжело дыша. — Я не знаю, что происходит. Я схожу с ума. Он резко свернул за угол соседнего фургона, туда, где не было видно съёмочной площадки. Спиной он прижался к нагретому металлу, зажмурился и выдохнул — громко, сквозь зубы, как будто пытался вытолкнуть из груди всё, что там скопилось за эти часы. Лана встала рядом, тоже прислонилась к фургону, сложила руки на груди и уставилась в пустынное небо. — Я не лезу, — сказала она наконец. — Ты знаешь. Но я стою здесь, потому что ты стоишь здесь. — Я просто устал, — Ноа открыл глаза, уставился в ту же бесконечную синеву. — Слишком много всего. Слишком ярко. — Солнце? — уточнила Лана. — Всё. Она хмыкнула понимающе, как человек, который давно привык к такого рода иносказаниям. — Да, на площадке всегда много света. И от него никуда не деться. — Я не прячусь, — Ноа дёрнул плечом, задел её локтем, не извинился. — Я и не говорю, что ты прячешься. — Лана чуть отодвинулась, давая ему пространство. — Просто ты стоишь в тени фургона. Это логично. — Я курю, — Ноа поднёс к губам погасшую сигарету, щёлкнул зажигалкой, не глядя. — Здесь никто не против. — Никто, — согласилась Лана. — Здесь вообще мало кто против чего-либо, если это не мешает работе. — А это мешает? Вопрос повис между ними. Ноа не смотрел на неё, но чувствовал, как она медленно поворачивает голову, как её взгляд скользит по его профилю, по сжатой челюсти, по тому, как он сжимает фильтр побелевшими пальцами. — Не мне судить, — сказала Лана после паузы. — Я здесь вообще третья сторона. Иногда четвёртая. Смотря как считать. — А как ты считаешь? — Я не считаю. — Она помолчала, поправила часы на запястье. — Я наблюдаю. Это моя работа — замечать детали, которые могут вылиться в проблемы. Или в решения. — И какие детали ты заметила? Лана не ответила сразу. Она смотрела на горизонт, на высохшую траву, на старую заправку, которая казалась декорацией — по сути и была ею. — Например, — наконец произнесла она, — что ты смотришь на одну сцену чаще, чем на прочие. Но очевидно делать этого не хочешь. И что от этого у тебя меняется дыхание. Ноа затянулся так глубоко, что закашлялся. Дым вырвался горьким облаком, развеялся на ветру. — Я просто не люблю смотреть, как люди притворяются. — Это твоя профессия, — заметила Лана. — Ты каждый день смотришь на людей, которые притворяются. И сам притворяешься. Симулируешь хорошее настроение. Это не новость. — Я не притворяюсь. — Правда? Она повернулась к нему, её глаза были полны тепла и понимания. — Ты сейчас стоишь за фургоном, куришь и говоришь, что устал от света. Но на самом деле ты устал от того, что не можешь перестать смотреть. И не знаешь, что с этим делать. Ноа молчал. Он чувствовал, как пульсирует в висках кровь, как внутри всё сжимается от желания либо согласиться, либо убежать. — Ты же говорила, что не лезешь, — глухо сказал он. — Я и не лезу. — Лана подняла руки в примирительном жесте. — Я просто описываю погоду. А ты сам решай, брать с собой зонт или нет. — Какая сейчас погода? — Жарко. Душно. Ожидается гроза, но пока не началась. — Она чуть улыбнулась уголками губ. — Стандартный сценарий для этого сезона. Ноа выбросил сигарету, раздавил носком кеда. Потом поднял голову, посмотрел на неё — впервые за этот разговор. — А что ты посоветуешь, доктор Алана Блум? — усмехнувшись спросил он. — Как человек, который наблюдает. — Я ничего не советую. — Лана понимающе улыбнулась и покачала головой. — Я просто напоминаю, что от жары люди часто теряют рассудок. И что в тени фургона можно стоять сколько угодно, но это не решит проблему. Рано или поздно придётся выходить на солнце. — Или просто переждать, пока стемнеет. — Можно и так. — Она пожала плечами. — Вопрос только в том, сколько ты готов ждать. И что будет, если за это время ничего не изменится. Ноа отвернулся. В горле стоял комок, который он не мог проглотить. — А он? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Ты тоже за ним наблюдаешь? — Всегда, — честно ответила Лана. — Это моя работа. — И что ты видишь? Она помолчала. Достала из кармана свою пачку, закурила — впервые за день, потому что курить на площадке не любила, а здесь можно было. — Я вижу, — сказала она, выпуская дым, — что он тоже смотрит. Не так, как ты. Он вообще не такой, как ты. Но он смотрит. И чаще всего он смотрит, когда ты этого не видишь. — Это был излишне завуалированный диалог, — усмехнулся Ноа. — А ты хотел прямо? — Лана повернулась к нему. — Прямо — это когда всё уже случилось. А пока всё только начинается. И никто не знает, что это. Даже он. — А я? — А ты знаешь? Если быть совсем честным. — спросила она в упор. Ноа не ответил. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы, чёрные линии тату, перстень, который всегда на месте. Вспоминал, как эти же пальцы дрожали, когда Кевин протянул ему руку в саду. Как сердце колотилось, когда их руки соприкоснулись. — Нет, — сказал он наконец. — Не знаю. — Вот и я не знаю, — кивнула Лана. — Поэтому я просто наблюдаю. И иногда стою рядом, чтобы ты не думал, что ты один. Она потушила сигарету о борт фургона, убрала окурок в карман — не мусорила никогда. — Иди, — сказала она. — Скоро обед. Он будет искать тебя. Потому что он всегда ищет тебя, когда ты не на месте. Ноа хотел возразить, но не нашёл слов. Он просто кивнул, отлепился от фургона, сделал шаг в сторону солнца. Оно било в глаза, и он сощурился, но не закрыл их. — Лана, — позвал он, не оборачиваясь. — М? — Спасибо. Что не лезешь. — Не за что, — ответила она. — Я просто стою в тени. Ноа пошёл к площадке. Где-то там, среди камер и отражателей, среди чужих декораций и чужой страсти, стоял Кевин. Высокий, спокойный, недосягаемый. И Ноа знал, что сейчас он поднимет голову, увидит его и улыбнётся — той самой улыбкой, от которой у Ноа всегда замирало сердце. «Это ненормально», — снова подумал он. Но ноги уже несли его вперёд. Вечером того же дня, вернувшись в коттедж после долгой бесцельной прогулки в одиночестве, Ноа застал Кевина в гостиной. Тот сидел с ноутбуком, просматривая отснятый материал. На экране снова мелькали кадры с поцелуями. Ноа прошёл мимо, делая вид, что не заметил. Он направился к себе, но Кевин окликнул его: — Ноа. Тот обернулся, стараясь сделать всё для того, чтобы лицо выглядело маской безразличия. — Да? — Ты сегодня весь день хмурый. Это из-за съёмок? Прямота вопроса застала Ноа врасплох. Он хотел солгать, сказать «нет», но слова застряли в горле. Он молча пожал плечами. Кевин тяжело вздохнул, встал и подошёл ближе. — Это театр. Все думают о ракурсе, о свете, о следующем кадре. Ни о чём больше. — Она явно думала не только о ракурсе, — мрачно выпалил Ноа, тут же пожалев о своей слабости. Кевин посмотрел на него с таким пронзительным пониманием, что Ноа захотелось провалиться сквозь землю. — Возможно. Но я — нет. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Ноа, я за свою жизнь перецеловал кучу людей перед камерой. Никто из них никогда не интересовал меня по-настоящему. И ни разу никто из них не захотел узнать, что у меня внутри. Людям нужна была обложка. Красивая картинка. А я… — он замолчал, глядя куда-то мимо Ноа. — А я давно не хочу быть просто обложкой. Красивый фасад, как оказалось, не мотивирует заглянуть поглубже. Что достаточно иронично с учётом того, насколько сильно я стремился к этому. Лучше бы я провёл этот день с тобой. Но работа есть работа. Он посмотрел прямо на Ноа, и в его глазах не было ни игры, ни лукавства. Была лишь суровая, неуклюжая правда. Ноа стоял, не в силах пошевелиться. Он не находил слов. Просто кивнул, чувствуя, как камень с души сваливается, сменяясь новым, щемящим чувством — вины за свою ревность и какой-то трепетной надежды. — Ладно, — Кевин снова стал обычным, приземлённым. — И, кстати… Он порылся в кармане и протянул Ноа маленький бумажный пакетик. — Держи. Ноа раскрыл его. Внутри лежали леденцы от кашля, мятные. — Это вместо сигарет, — объяснил Кевин. — Отвлекают. И бегать будет легче. Он развернулся и ушёл в свою комнату, оставив Ноа стоять с пакетиком в руке. Тот медленно развернул один леденец, положил в рот. Острая прохлада мяты разлилась по горлу, перебивая горький привкус табака. Он закрыл глаза. Глупая детская конфетка в один миг показалась ему самой вкусной на свете. Прохладный мятный леденец стал якорем в бушующем море мыслей Ноа. Каждый раз, когда рука тянулась к пачке сигарет, он вспоминал пакетик в кармане и этот простой, лишенный пафоса жест — «вместо сигарет». Это не была попытка переделать его. Это была забота в чистом виде, практичная и ненавязчивая. Они продолжили свои утренние пробежки. Теперь они иногда разговаривали короткими, обрывистыми фразами, пока хватало дыхания. — Джолли вчера чуть не спалил кухню, — выдыхал Ноа, пытаясь не отставать. — Знаю. Чувствовал запах гари из душа, — отвечал Кевин. Его голос был ровным, будто он просто шел, а не бежал в гору. Эти моменты стали островками стабильности в реальности тура. Ноа начал ловить себя на том, что ждет их: ждет ощущения свежести в легких, ритмичного стука кроссовок по асфальту и этого молчаливого товарищества. Однажды утром, вернувшись, они застали на кухне Ника. Он сидел за столом, аккуратно разрабатывая пальцы больной руки эспандером. Его взгляд скользнул по их вспотевшим лицам, по спортивной форме, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — не ревность уже, а скорее отстраненное наблюдение, будто он изучал незнакомое явление. — Не надорвитесь, — бросил он беззлобно, но и без обычной теплоты. — Постараемся, — так же нейтрально ответил Кевин, направляясь к холодильнику за водой. Ноа почувствовал неловкость. Он хотел ответить Нику, но слова застревали в горле. Пространство между ними все еще было зыбким. Вместо этого он взял бутылку воды из рук Кевина; их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ник заметил это и опустил глаза на свой эспандер, сжав его с чуть большей силой. Лана, как всегда, пыталась сгладить углы. Вечером она затеяла настольную игру — что-то сложное и долгое, с кучей карточек и фишек. Все уселись за стол, включая угрюмого Ника и немного отстраненного Кевина. Ноа сидел между ними, чувствуя себя на линии фронта. Никто не остался в стороне. Джолли громко возмущался каждому неудачному ходу, Фолио строил коварные планы, Лана смеялась. Даже Ник не удержался и улыбнулся, когда его стратегия неожиданно сработала. Ноа, поймав его взгляд, рискнул улыбнуться в ответ. И Ник не отвернулся. А потом был ход Кевина. Он долго думал, изучая свои карты, а потом совершил неочевидный, почти гениальный ход, который поставил в тупик всех, включая зазнавшегося Фолио. — Да как так-то?! — завопил Джолли. — Крикман, да ты карточный гений! — Просто логика. Мне нравится этот досуг. Давайте играть почаще, — скромно пожал плечами Кевин, но в его глазах блеснула искорка удовольствия. Ноа смотрел на него и чувствовал, как по его лицу расплывается глупая, неподдельная улыбка. Он гордился им. Это было новое и пугающее ощущение. Позже, когда игра закончилась и все разошлись, Ноа остался в гостиной, прибирая разбросанные карточки. Он услышал шаги и обернулся. Это был Кевин. — Не помешаю? — Нет, — покачал головой Ноа. Кевин подошел, взял пачку карт и начал молча помогать ему раскладывать их по коробкам. Их движения были синхронными в тишине комнаты. — Мне понравилось, — сказал Ноа. — Было весело. — Да, — согласился Кевин. — Ник даже улыбался. Он произнес это без подтекста, просто в озвучил наблюдение. Ноа посмотрел на него. — Ты… ты всегда такой спокойный. Даже когда все сходят с ума. Кевин на секунду задумался. — Не всегда. Мое поведение — это результат самоконтроля. И с годами мелкие бури кажутся еще мельче. Он посмотрел на Ноа. — Ты тоже учишься. Постепенно. Эти слова значили для Ноа больше, чем любое громкое заявление. «Ты тоже учишься». В них было признание его борьбы, его маленьких побед. Признание того, что он не стоит на месте. — Завтра бежим? — спросил Кевин, засовывая последнюю пачку карт в коробку. — Бежим, — уверенно кивнул Ноа.