Двадцать

я не спал восемь дней

восемь простых одиночеств

каждый след был осед

а я был обесточен

xix

Умут не мог смириться. Мысли врезались в его сознание, как разбитое стекло, острыми краями цепляясь за всё, что в нём осталось живого. Они тянули его вниз, в болото сомнений, в вязкую бездну ужаса, от которой не было спасения. Он не мог поверить. Не мог принять. Руи был. Он помнил его голос с непередаваемым оттенком тепла, от которого всегда становилось легче. Помнил его мягкий и искренний смех. Умут помнил его. Но почему тогда Джинхён не помнит? Почему никто, кроме него самого, не помнит? Умут сидел в темноте. Его желудок скручивался в узел, и в горле стоял мерзкий привкус страха. Умута тошнило от собственного сознания, которое вдруг стало врагом. Он не плакал. Он даже этого не мог. Слёзы – способ отпустить боль, дать ей выйти наружу. Но у Умута не было выхода. На следующий день он не пошёл на учёбу. Знал, что его отсутствие заметят, что, возможно, потом ему придётся объясняться. Но это не имело значения. Вместо школы он направился туда, где они бывали вместе. Книжный магазин на углу, где Руи когда-то часами мог рассматривать комиксы, то хмурясь, то улыбаясь, что-то тихо бормоча под нос. Там было тихо. Лишь редкие посетители скользили между полок, переворачивая страницы с приглушённым шелестом. Умут прошёл к стойке с графическими романами и прикоснулся пальцами к корешкам книг, словно мог почувствовать Руи рядом. Ничего. Он закрыл глаза. — Ты был здесь. Ты... был. Но когда он открыл их, реальность оставалась такой же безжалостной. Руи не было. Умут смотрел на выбитые стекла в старом доме, где они прятались от дождя. В каждом треснутом окне он искал его отражение, в каждом дуновении ветра – его голос. Иногда он останавливался, не в силах идти дальше, и просто стоял, пока мир вокруг не начинал расплываться. Может, он правда был сумасшедшим. Но если Руи был его галлюцинацией, если он никогда не существовал, тогда почему это так больно? Умут вернулся домой, выжатый до последней капли. Он бросил куртку на пол и медленно дошёл до своей комнаты, стараясь не смотреть на стены и отражение в зеркале. Всё вокруг казалось чужим. Кошка тотчас появилась, будто почувствовала состояние хозяина. Она тёрлась о его ноги. Шерсть мягко касалась кожи Умута, оставляя едва ощутимое тепло. Юноша опустился на пол, прижавшись спиной к кровати, и взял кошку на руки. — Привет, Айлин, — его голос дрожал. Она потянулась и ткнулась носом в его подбородок. Умут зарывался пальцами в её шерсть, проводил ладонями по её маленькому тёплому телу, жадно впитывая тепло, которого ему так отчаянно не хватало. — Только не исчезай, ладно? — прошептал мальчик-страдалец. Умут дрожал. В комнате было холодно от пустоты. Он потянулся к прикроватной тумбочке и достал последнюю свечу. Единственную, что у него осталась. Деревянный фитиль загорелся с тихим, едва слышным потрескиванием. Маленькое пламя плясало, отбрасывая мягкие тени на стены. И тут его накрыло. Аромат. Тёплый, глубокий, пряный. Корица. Умут резко втянул воздух, словно получил удар под рёбра. Это был его запах. Запах Руи. Его кожи, его волос, его присутствия. Умут сжал зубы, но это не помогло. Его лицо исказилось, пальцы судорожно вцепились в шерсть Айлин, но даже её тепло больше не могло его удержать. Он не выдержал. Резкий, захлёбывающий всхлип вырвался из его горла, и следом – ещё один. Умут упал вперёд, прижимаясь лбом к полу, и разрыдался. Слёзы жгли кожу, оставляя солёные дорожки на щеках. Вселенная вокруг сузилась до одной точки – крошечного огонька свечи, медленно танцующего в полумраке. Юноша закрыл глаза и прошептал в пустоту: — Вернись. Время двигалось безудержно быстро, оставляя после себя только выцветшую горечь. Умут пытался угнаться за ним, но внутри всё равно оставался в прошлом – там, где были яркие волосы и пряный запах корицы, любимый голос и тёплые руки. Хён был рядом с ним. Он не задавал лишних вопросов, не давил, не заставлял «отпустить». Просто оставался – таскал в магазины за пластинками, ставил перед ним тарелку с едой, когда тот забывал есть. Подкидывал ему записи с музыкой, вытаскивал на вечерние прогулки, даже если Умуту хотелось остаться в своей комнате, зашторив окна. Иногда он говорил что-то смешное, заставляя друга невольно улыбнуться. Иногда они молчали вместе, сидя в парке и наблюдая за тем, как осень медленно убивает зелень на деревьях. Так прошли месяцы. Умут поступил в колледж. Погрузился в учёбу, отчаянно хватаясь за новые знания, как за спасительную соломинку. Учёба заполнила его дни чем-то, кроме боли. Громоздкие книги, исписанные лекциями блокноты, бесконечные чашки кофе. Он много читал, заполняя пустоту внутри словами – чужими мыслями, чужими историями, в которых можно было раствориться. Но это не помогало. Руи был повсюду. В случайных строчках, случайных именах, случайных фразах, которые вдруг обжигали, заставляя резко захлопывать книгу. "Ты заслуживаешь быть в порядке." Умут вцепился пальцами в страницы, стараясь глубже дышать. "Ты заслуживаешь быть в порядке." Господи, как же это несправедливо.

—

Умуту двадцать, и он чувствует себя выцветшей страницей в книге, которую давно никто не открывал. Хён уехал. Умут знал, что так будет. Джинхён нашёл любовь в другой стране, и когда собирал вещи, Турсун даже помогал ему – держал коробки, пытался улыбаться, шутил о том, что теперь у него есть повод путешествовать. Хён забрал все свои кассеты, свои книги, свои дурацкие футболки с нелепыми принтами, свою невыносимо светлую энергию. Умут остался один. Тишина квартиры казалась давящей. В углах застыли тени, в каждом предмете прятались воспоминания. Умут пытался заполнять пустоту. Читал. Слушал музыку. Выходил на улицу, шатался по городу, но ничего не помогало. Люди вокруг двигались, говорили, смеялись, а он будто бы находился за стеклом. Всё происходило вне его. — Мне всё ещё холодно, Руи, — страдалец курил на подоконнике, глядя на жёлтые окна напротив. — Но теперь не только снаружи. Руи не отвечал. Он никогда не отвечал.

—

Бар дышал глухо и тяжело, как раненый зверь. Пахло разлитым виски, холодным металлом стоек и чужим мерзким парфюмом. Умут сидел у самого конца стойки, ссутулившись, словно пытался стать меньше и исчезнуть в складках своей потёртой куртки. Его пальцы лениво обводили край стакана с чем-то крепким и горьким. За окном ночь разлилась густыми чернилами, не обещая ни рассвета, ни надежды. Хён далеко. Родители давно не звонят. Никто не ждёт его дома, кроме Айлин, но кошки не могут собирать тебя по кускам, когда ты рассыпаешься. Жизнь цеплялась за него из последних сил, но Умут чувствовал – ещё немного, и хватка ослабнет. Кто-то слишком беззаботно и громко рассмеялся за соседним столиком. Умут вздрогнул, как от удара. Смех резонировал внутри него, вызывал физическую боль. Он когда-то тоже так смеялся. Когда мир ещё был тёплым, а Руи настоящим. Умут зажмурился, вдавливая ногти в ладони, и вдруг понял, что ему больше не хочется бороться. Он достал из кармана куртки препараты. Таблетки, которые он принимал в семнадцать – когда мир вокруг него казался реальным и Руи был рядом. Они были его спасением. Умут вытащил горсть таблеток, взгляд невольно метнулся к полупустому стакану виски. Слишком поздно для сожалений. Слишком поздно для спасений. Умут почувствовал, как алкоголь, смешиваясь с горечью таблеток, заполняет его горло. Он наблюдал, как мир теряет очертания, как каждый звук и мысль расплываются. Умут закрыл глаза, его пальцы сжались в кулаки, и, словно засыпая навсегда, он наконец потерял связь с этим миром.