Двадцать

те самые строчки

те самые тысячи букв

я был обесточен

а он уже стух

xv

Последние несколько недель казались Умуту почти неправильными в своей нормальности. Он привык к тому, что его жизнь – зыбкое болото, которое то засасывает, то неожиданно выбрасывает на твёрдый берег, оставляя его задыхаться в одиночестве. А тут неожиданная стабильность. В школе всё шло без потрясений, родители вдруг перестали превращаться в мины, готовые взорваться от любого неосторожного взгляда. Даже друзья были рядом: плюшевый львёнок хвостиком болтался за Турсуном – тихая уверенность в том, что Умут не один. И Руи. Умут ловил себя на том, что думает о нём чаще, чем о чём-либо другом. Как Руи неаккуратно убирает прядь своих крашенных волос за ухо, как заливисто смеётся, прикрывая рот ладонью, как гладит их кошку и расцеловывает её мягкий живот, как порой смотрит в пустоту за Умутом, будто вычёрчивая там что-то невидимое. Турсун хотел бы знать, что именно. Хотел бы быть рядом в тот момент, когда это что-то обретёт форму. И, кажется, впервые в жизни он чувствовал себя целым. Может, поэтому у него появилось это отчаянное, наивное желание: сказать Руи. Пусть даже это будет ошибкой. Пусть даже потом он снова рассыплется. Эта мысль была в нём, когда он сидел за кухонным столом, глядя в окно. Пальцы нервно теребили край рукава червонного свитера, сердце отбивало рваный ритм. Он уже почти слышал свой голос, почти ощущал, как воздух сотрясается от слов: "Руи, знаешь, я...". Но что-то пошло не так. Тело напряглось, словно невидимая рука стиснула его рёбра, лишая воздуха. В груди разлилась вязкая дрожь. Умуту казалось, что стены сдвинулись, и комната стала меньше. Воздуха не хватало. Мышцы сводило судорогой. Умут упал на колени, пальцы вцепились в собственные плечи, ногти врезались в кожу. Всё, что было, вся стабильность, вся нормальность – всё исчезло. Осталась только эта волна ужаса, которая разливалась внутри, стирая его самого. Он не был собой. Умут был страхом, заточённым в тело, которое больше не подчинялось ему. Где-то на столе лежала точилка для карандашей. Маленькая, пластиковая, почти игрушечная. Умут не помнил, как взял её в руки и достал железку. Но когда тупая ржавая кромка скользнула по его запястью, сдавшийся юноша тяжело вдохнул, осознав, что ему стало только хуже. Умут начал считать. Лезвие снова полоснуло по коже. Снова, снова и снова. Тупой металл не мог глубоко порезать и сильно ранить, но оставлял следы. Красные, тонкие, почти безобидные. Умут давил всё сильнее. Ему было недостаточно. — Восемнадцать, — Умут захлёбывался слезами, — уже восемнадцать. Пожалуйста, хватит, хватит. Всё же было хорошо... Всё было хорошо... Юноша сидел на полу, привалившись к кровати, и смотрел, как на ткани его рукавов расплываются неровные пятна. Мерзость. — Всё же было хорошо, Умути. Что случилось? Почему ты так с собой поступил? Умут всхлипнул и вжал голову в плечи, словно от удара. Он тёр заплаканные глаза, пытаясь стереть картинку перед собой. — Нет, нет, нет, — выдохнул он, сбиваясь с дыхания. — Тебя тут нет, Руи... Я знаю, что тебя нет. Но Руи стоял перед ним, босыми ступнями касаясь тёмного паркета, с растрёпанными волосами, в своей старой футболке с размытым принтом. Стоял перед ним, неясный, будто сотканный из полумрака комнаты. Его голос был таким же мягким и заботливым. Только сейчас в нём звучало что-то ещё, что-то сломанное. Умут судорожно вздохнул, вцепился ногтями в колени. — Ты не здесь, — он пытался убедить себя, но его голос звучал ужасно жалко. — Я опять вижу галлюцинации… Я просто снова... — Просто снова сломаешь себя? — Руи медленно присел перед ним, заглядывая прямо в глаза. — Умути, хватит. Пожалуйста. Турсун зажмурился ещё крепче, надеясь, что, если он не будет смотреть, Руи исчезнет. Но тот не исчезал. — Всё же было хорошо, — снова повторил ласковый снегирёк. Умут чувствовал на коже липкую влагу, и как кровь чуть подрагивает, вытекая из тонких линий. — Я не хотел, — прошептал он. — Просто... паника, она... она не заканчивалась. Она давила, а я не мог дышать, мне нужно было хоть что-то. Руи молчал. И от этого молчания Умуту стало холодно. Он заставил себя открыть глаза. Руи смотрел на него с каким-то невыносимым выражением. Не с жалостью, не с отвращением. В его взгляде была боль. — Я не умею нормально жить. Даже… — Турсун посмотрел вниз, на свои покалеченные руки, — Даже это делаю неправильно. Руи осторожно потянулся к юному страдальцу, взял его пальцы и аккуратно сжал. Умут ожидал, что он отшатнётся, но Руи только крепче прижался своим лбом к его. Умут чувствовал тепло чужой кожи и неровное дыхание, словно мальчик-птичка тоже пытался прийти в себя после чего-то мучительного. — Ты умеешь жить, — тихо сказал Руи. — Просто тебе больно. Ты слишком много пережил. Умут сглотнул. — Я устал. — Я знаю. Руи всё ещё держал его пальцы, осторожно, как будто мог случайно ранить. Красногрудая прелесть неловко улыбнулась, пытаясь хоть как-то успокоить юношу. Турсун выдохнул. — Если ты настоящий, если ты не моё очередное видение… Я могу признаться тебе кое в чём? Он смотрел на Руи, на эту тёплую, мягкую тень перед собой. Как он моргает, чуть склоняет голову, как его брови слегка сдвигаются, будто в недоумении. — Конечно, Умути, — прошептал Руи. Мальчику-страдальцу казалось, что воздух снова давит, что стены снова сжимаются, но не так, как раньше. Они заставляли его говорить. — Я не хочу больше быть один, Руи. Тишина. Умут ждал удара, ожидал, что комната схлопнется и что всё исчезнет, но вместо этого Руи просто выдохнул и крепче сжал его ладонь. Руи не отстранялся, и эта маленькая тёплая связь между ними будто ломала что-то внутри, что Умут не знал, как восстановить. Всё в Руи говорило, что он не знает, как правильно поступить, как найти слова, которые могли бы хоть немного уменьшить боль, растекающуюся по комнате. Руи был растерян, словно маленький ребёнок, который видит, как его близкий страдает, но не может помочь в силу своей детской невинности и неопытности. Его пальцы дрожали, когда он провёл рукой по холодной щеке Умута. Губы Руи сжались, а в глазах было столько невысказанного сожаления, что Турсуна начал душить стыд. — Я не могу тебя спасти, Умути. Эти слова были наполнены такой болью, что Умут ощутил, как сдавливает грудь. Он всё ещё чувствовал на своём лице тепло ладони, но оно теперь не казалось утешением. — Ты же обещал мне, что сходишь к психиатру. — Да, я схожу... Руи, мне нужно тебе сказать нечто важное... Я тебя... Руи осторожно прикрыл его рот своей мягкой ладонью, не давая закончить, и встревоженно улыбнулся. — Я знаю, Умути, — его голос был до ужаса спокойным. — Сходи к врачу, пожалуйста. — Я сделаю это только ради тебя. — Нет, — сказал Руи. — Ты сделаешь это ради себя. Ты заслуживаешь быть в порядке. — Я знаю, со мной очень трудно, но... Пожалуйста, не покидай меня. Я всё исправлю, я клянусь. Я больше не буду слабым. Снегирёк тихо поцеловал мальчика-страдальца в лоб, и этот жест был чересчур мягким. Тёплым, нежным, с какой-то невыразимой болью, заполнившей каждую частицу этого поцелуя. По щеке Умута скатилась горячая слеза.

xvi

Турсун сидел на стуле напротив доктора Пака, ощущая, как тяжело ему даются даже простые движения. В воздухе царила тишина. Умут-комок-тревоги мял в руках кусочек бумаги, и чувствовал, как холодный пот выступает на его лбу. Свет лампы оставлял на полу длинные тени, похожие на руки, которые тянулись, чтобы его поймать. Пак сидел за столом, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за ним. Его взгляд был неподвижен. Казалось, он сам стал частью этой тишины. — Как вы себя чувствуете? — голос доктора был ровным, но в нём звучала скрытая забота, которая заставляла юношу ощущать себя ещё более уязвимым. Турсун вдохнул, и воздух казался таким тяжёлым, что его легкие чуть не отказались работать. Боли не было, но в то же время она была везде. — Я всё время что-то вижу, — наконец вырвалось из Умута. Пак слегка наклонил голову, его взгляд стал более внимательным. — Что именно вы видите? Доктор медленно записал что-то в блокнот, его лицо было сосредоточенным, но не безразличным. Он не спешил, давая Умуту время. Юноша закрыл глаза, пытаясь прогнать неприятные картины, что снова начали всплывать в его сознании. Тошнота была его постоянным спутником. Она подкрадывалась в самых неподобающих местах – в школе, в компании друзей, даже в тишине своей комнаты. — Ещё меня постоянно тошнит. Иногда просто так. Иногда, когда я пытаюсь... дышать. И это не просто страх, это ощущение, будто меня зажали, будто я сжимаюсь, как этот... Как этот воздух, который не могу вдохнуть. Я не знаю, что с этим делать. Пак помедлил, затем его взгляд снова скользнул к рукам юноши, к тому, как Умут пытается скрыть их от его глаз. — Какие препараты вы принимаете? Умут достал рецепт из рюкзака и положил его на стол. Доктор внимательно изучил бумагу. Его брови слегка сдвинулись, когда он читал. И, наконец, он поднял взгляд на Турсуна. — Неудивительно, что вам так плохо, — его голос стал чуть более напряжённым, — Эти препараты подобраны неверно. Возможно, они не подходили вам с самого начала. Мы поменяем лечение. И, я вас прошу, следите за собой. Мы попробуем другой подход.

xvii

Ему было лучше. Месяц назад Пак поменял его лекарства, и постепенно тревога, которая раньше стягивала его грудь, ослабла. Умут снова мог дышать, снова мог чувствовать себя живым. Но всё-таки чего-то не хватало. Аромата корицы. Руи не было уже давно. Умут думал о нём постоянно и не мог найти причины, по которой Руи мог его покинуть. Может быть, всё дело в том поцелуе на дне рождении? Именно после него всё поменялось: Руи стал менее радостным и разговорчивым и в принципе стал меньше наведываться к Умуту. Турсун помнил, как его сердце дрогнуло, когда он потянулся ближе, будто бы всё в мире вело его к этому моменту. А потом губы Руи – мягкие, на мгновение поддавшиеся, но так и не ответившие. Умут отвернулся, прикрывая лицо ладонями. Он всё испортил. — Чёрт, Айлин, я идиот. Кошка, свернувшаяся клубком рядом с его боком, лениво открыла один глаз, не особенно впечатлённая страданиями своего хозяина. Умут провёл рукой по её пушистой спине, ощущая, как пальцы утопают в тёплой шерсти. — Я его спугнул, да? — прошептал он, и Айлин слегка повела ухом, словно обдумывая его слова. Умут усмехнулся. — Конечно, ты ничего не скажешь. Ты слишком мудрая для этого. Айлин в ответ лишь потянулась, не открывая глаз, и ткнулась носом в его ладонь. Турсун смотрел на неё, поглаживая по голове. — Может, он вообще меня ненавидит теперь. Может, он ушёл, потому что я... Я всё испортил. Слова звучали глупо, но в них была вся его суть. Умут привык, что никто не остаётся.

xviii

Турсун сидел на полу в комнате Джинхёна, опираясь спиной на кровать, и рассеянно держал в руках геймпад. Экран перед ним мерцал, но он почти не видел его. Ещё один уровень. Ещё один проигрыш. — С тобой всё нормально? — голос Хёна был полон искреннего недоумения. — Ты вообще не стараешься. Умут моргнул, возвращаясь в настоящее. — А? Хён беззлобно закатил глаза. — Да ты просто в упор не видишь, что делаешь. Уже который раз подряд проигрываешь там, где даже мой дед справился бы. Умут вздохнул. — Прости, Хён. Я просто... В своих мыслях. — Что-то случилось? Умут замер, глядя на свои пальцы, всё ещё сжимающие геймпад. На секунду ему захотелось сказать «ничего», отвернуться, снова нырнуть в игру и сделать вид, что всё нормально. Но Хён не заслуживал лжи. — Не знаю, стоит ли тебе говорить. Джинхён вскинул бровь. — Почему? — Вдруг... осудишь. Плюшевый львёнок шумно фыркнул и с нажимом хлопнул его по плечу. — Да ну, я самый добрый человек на свете, ты же знаешь. Он широко улыбнулся, и на мгновение Умуту показалось, что рядом с ним солнечный лучик. — Я скучаю по Руи, — выдохнул Умут. — Я не видел его уже очень давно. Хён замер, и тишина между ними стала почти осязаемой. — Скучаешь? — переспросил он, словно пробуя это слово на вкус. Турсун кивнул. — Я... я не знаю, всё ли с ним в порядке. Он просто исчез. — Вы поругались? — Нет, мы никогда не ругались. Ким на минуту задумался, затем покачал головой, как бы на мгновение отпустив свой собственный замкнутый круг мыслей. — Очень неприятная ситуация. Мне кажется, он просто устал. Или учебой занят, или в семье проблемы. Да мало ли что у него произошло. Он объявится рано или поздно. Умут кивнул, но что-то в его взгляде оставалось неуловимо пустым. Он не мог принять такие простые объяснения, потому что в его голове было слишком много вопросов, на которые не было ответов. — Да, ты прав… Знаешь, иногда мне кажется, что я вижу его яркую голову краем глаза. Но стоит мне обернуться – и никого нет. Хён немного нахмурился. — Яркую голову? Я вообще его себе брюнетом представлял по твоим рассказам. Умут замер. — В смысле «представлял»? Вы же с ним виделись, — его слова звучали не как вопрос, а как тупик. Хён растерянно заморгал, а затем рассмеялся, хлопнув друга по плечу. — Да-а, господин Турсун, вы просто король юмора. — Я не понимаю, — прошептал Умут. — Вы вдвоём приходили ко мне в больницу пару месяцев назад, как ты мог забыть его внешность? Джинхён, заметив, что что-то не так, снова сосредоточился. — Я тоже тебя не понимаю. Я тогда в палате с тобой был один, ребята же на улице ждали. — Нет, Хён, вы стояли с Руи у моей кровати. Хён застыл и нервозно окинул Умута взглядом. — Я клянусь, там никого, кроме нас с тобой, не было. Умут стиснул пальцы на коленях, чувствуя, как они стали холодными, как лёд.