Двадцать

это тот поворот

за которым стояла ограда

я стоял между спиц

а он лежал рядом

ix

Через пару недель Умута выписали. Его постоянно навещал Джинхён, приносил ему фрукты и комиксы. В палате они много разговаривали и смеялись. Умут чувствовал, что идёт на поправку. Но знал, что делает это не для себя. В последний день перед выпиской они с Хёном разгадывали кроссворды. — О, прикинь! Спрашивают месяц рождения Меркьюри! — радостно воскликнул плюшевый лев. — Есть хоть что-то, что ты о нём не знаешь? Джинхён задумался. Его кудрявые волосы были собраны в два высоких хвоста. Однажды Умут сказал, что эта причёска его очень смешит, и Хён стал делать её каждый раз, когда шёл к нему в больницу. — Думаю, я не помню дату начала наших с ним отношений. Умут рассмеялся. — А сам Меркьюри в курсе? Ким кинул в друга подушку. Было ущербно. Умут был рад не чувствовать себя одиноким. Он хотел научиться дружить и искренне надеялся, что Хёну правда нравится проводить с ним время. Что-то щемящей грустью отзывалось в его сердце.

x

Близился конец октября. Дела налаживались. Умут закрыл долги в школе, что накопились за время его отсутствия. Начал проводить время с Джинхёном и его компанией. Поддержка Хёна сильно помогла Умуту побороть социофобию. Да, были срывы, но он переживал их как само собой подразумевающееся. Умут всё ещё видел галлюцинации, но счёт помогал от них спасаться. Один из своих ножей он продал другу Кима, чтобы купить корм для кошки, которая стала жить у него с недавних пор. Возродившийся мальчик сидел на садовых качелях и смотрел вдаль. Лесная чаща днём казалась сказочно-загадочной. Пение птиц переливалось восторгом. Солнце весело щекотало глаза. Холодный ветер игриво щипал щёки, разнося аромат корицы. — Здравствуй. Руи стоял за качелями со спрятанными за спиной руками. — Ты услышал, как я подошёл? — Руи расстроенно поджал губы. — Я старался делать это очень тихо. — Нет. Я всегда чувствую твоё появление, снегирёк. Радость лила из Умута. Эти пару недель он старался жить только ради встречи с мальчиком-птичкой. Руи обошёл качели и вытянул перед собой руки, держа в них букет из оранжево-красных листьев. — Я собирал его очень долго, — он сел рядом с Умутом и начал раскачивать качели, — Это моё тебе предложение. Как же было хорошо. Айлин постоянно была недовольна осенью из-за сырости и хмурой погоды, и это же отношение к сезону передалось её сыну. Но сейчас он любил осень. Природа вместе с ним радовалась возвращению Руи. — Я согласен. Руи щёлкнул Умута по носу и улыбнулся. — Чудесная погода. «Чудесный ты» – думал возродившийся мальчик и с восторгом гладил букет листьев. — Пока меня не было рядом, я не бездельничал, честно, — Руи гордо выпрямился и приподнял подбородок, заставляя Умута улыбнуться. — Я узнал кое-что про тебя. Кое-что о-очень плохое. Умут зажмурился. Ветер потихоньку начинал резать щёки. — Что ты узнал? Руи скрестил руки на груди. — Может, ты сам хочешь мне об этом сказать? — Я не понимаю о чём ты. Умут начинал чувствовать осенний холод. Листы в его руках тревожно трепались. — Хорошо, я скажу тебе. Ты – самый ужасный хозяин! Кто заводит кошку, имея в доме спатифиллум? — Руи с нешуточным укором смотрел на Айеро. Мальчик-тревожник не верил. — Ты сейчас серьёзно? — Серьёзнее некуда! Ты плохой хозяин, потому что, во-первых, отравляешь её спатифиллумом. Знал бы ты, как это вредно для кошек! — красногрудая птичка готова была взорваться от возмущения. — А во-вторых, ты даже кличку ей ещё не дал. Умут не знал, как реагировать. Он закрыл глаза. — Извини меня. — Всё хорошо. Дома разберёмся, — Руи поднялся с качелей, улыбнулся и протянул Умуту руку. — А теперь идём. — Куда? — Пару минут назад ты сам принял предложение. Умут взял снегирька за руку, и Руи вдруг прижал его к себе, тепло обнимая. Мальчик-счастливец запустил руку в красные волосы и посмотрел на небо. — Как же я его люблю. Красивое безумие. Мягкая птичка сделала объятия крепче. — И я его люблю. Это очарование. Весь вечер они провели вместе на лугу недалеко от заброшенного дома, – излюбленного Умутом места. Руи собрал букет крапивы голыми руками, чем очень удивил Турсуна. А мальчик-бывший-страдалец сделал неаккуратный венок из листьев и надел на ярко-красную голову. Они говорили про растения, гадали по крику кукушки и играли в догонялки. Луг сверкал смехом счастливых подростков, желающих остаться здесь навсегда. Руи был красив. Особенно в этом несуразном венке. Он сидел на земле и, словно утешая, поглаживал каждый стебель крапивы, сорванный им. Глаза Руи были прикрыты, волосы растрепаны от бега и ветра, а губы напевали песню про дельфинёнка. Умут любовался. — Если бы у меня была камера, то я бы обязательно тебя сфотографировал. Ты выглядишь органично в этой обстановке. — Я тебя не понимаю. — Ты невероятный. Руи спокойно улыбнулся. — Ты бы всё равно не смог меня сфотографировать. — Почему? Освещение же хорошее. Снегирёк поднял глаза на Умута и заправил его волосы за ухо. — Я бы просто тебе не разрешил. Я не люблю фотографироваться. Мне не нравится, как я получаюсь на фото. Турсун грустно посмотрел на Руи и поправил его венок на голове. — Очень зря.

xi

— Ты пролезешь в мою комнату через окно, а я зайду в дом через дверь, чтобы родители видели моё возвращение. Хорошо? Снегирёк послушно кивнул и забрал из рук Умута букет крапивы. Из ярко-оранжевых листьев, ранее собранных Руи, они сделали очень плохие солнечные кораблики, которые быстро утонули в луже. Турсун вошёл в дом. Он прошёл мимо родителей к своей комнате. — Умути, — начала Айлин, и юноша поморщился, — Что у тебя с руками? Он остановился и посмотрел на свои ладони так, будто видел их впервые. Руки были уродливы от ожогов крапивы. — Что это? Ты начал употреблять? Умути, что это, черт возьми?! Айлин встала, готовая продолжить атаку. Турсун-старший вмешался. — Оставь сына в покое, он просто гулял. Сейчас он сделает уроки и ляжет спать, да? Умут кивнул отцу, скрылся в комнате и привычно задвинул дверь хлипким шкафом. Было темно из-за довольно позднего часа. Турсун стоял, прижавшись спиной к дверцам шкафа, стараясь как можно быстрее дать глазам привыкнуть к мраку. Спустя некоторое время он наконец смог увидеть сидящего на полу Руи. Умут осторожно сел рядом с сияющей нежностью и тяжело вздохнул. Каждый разговор с родителями, даже самый короткий, давался юноше с трудом. Ему казалось, что в любой момент кого-то загрызут. Только Турсун не понимал, кто это сделает – родители или он. Он осторожно ложится на прохладный пол и чувствует мерзкую тошноту. Голова страшно кружится. Комната плывёт перед глазами. Умут слышит отвратительный скрип дерева. Айлин отодвигает шкаф и заходит в комнату. Она замечает лежащего на полу сына, быстро приближается к нему и начинает бить его в живот. Умут кашляет кровью и боится посмотреть на Руи. Боится увидеть его реакцию. Боится быть позорно брошенным. — Сколько ещё ты будешь отравлять мне жизнь? — Айлин с закрытыми глазами, наполненными злыми слезами, продолжала бить и царапать сына, — Когда это всё закончится? Когда я перестану страдать? Когда, Умути? Когда? Айлин безумно смеялась, лихорадочно дрожа и подёргиваясь всем телом. Умут даже не пытался остановить свою мать. Он ещё в детстве смирился с тем, что в этом доме все несчастья случаются только по причине его рождения. И каждый день из своих семнадцати лет он жалел об этом. Юноша знал, что по отдельности его родители были очень хорошими людьми, интересными личностями с грандиозными планами на будущее. Просто им не нужно было сходиться. Поодиночке было бы лучше. Умуту правда было очень жаль. — Айлин, — окровавленный подросток пытался обратить на себя внимание матери, которая продолжала захлёбываться слезами и оставлять жгучие отметины на лице сына. — Прости меня. Женщина, услышав это, распалилась ещё сильнее: она начала кричать и душить сына, повторяя: «Никогда, никогда». Умут отчаянно хватался за любую попытку набрать воздуха в лёгкие и попытаться подняться, но чувство разбитости не позволяло этого сделать. Айлин подошла к шкафу, взяла один из ножей и вернулась к полутрупу. Турсун криво улыбнулся. — Никогда, Умути. Это твоя вина. Умут закрыл глаза, не желая наблюдать за тем, что мать сделает с его телом. У него зазвенело в ушах. Юноша почувствовал запах долгожданной крови, из-за чего всё же приоткрыл веки. Он увидел лежащую рядом Айлин. Из её перерезанного горла гранатовыми крупицами била кровь. Умут оглянулся на Руи и в миллионный раз пожалел о том, что привёл его к себе домой. Мальчик-страдалец положил на свои колени голову матери и начал судорожно её гладить. — Айлин… — Умут начал плакать, и его слёзы дождем падали на холодное лицо женщины, — Прости меня. Прости, прости… Мама! Умут тряс тело умершей, пытался закрыть руками кровоточащую рану и бесконечно извинялся. — Мама… прости меня, мамочка… Прости… — Перестань, — взмолился испуганный снегирёк. Турсун посмотрел на Руи и проглотил комок страха. — Что?.. — Перестань, Умути, — Руи убрал руки юноши от горла Айлин, — Пожалуйста. Мне страшно. Руи провел рукой по холодному лбу мальчика-страдальца и прошептал: «Семнадцать». Умут очнулся. В комнате было по-прежнему темно, но он увидел, что Айлин здесь нет. Он вскочил на ноги, включил свет и осмотрел комнату. На полу не было ножа и лужи крови, только испуганный Руи, держащий на руках кошку. Умут всё ещё не верил. Это сон. Бесконечный кошмар. Он быстро отодвинул шкаф от двери, руки дрожали и болели от ожогов. Турсун прибежал на кухню и увидел Айлин, читающую за столом газету. Она в недоумении посмотрела на сына. — Умути, если хочешь есть, то в духовке есть рыба. — Спасибо, мам. Умут сел за стол рядом с матерью, и женщина убрала газету. Она аккуратно дотронулась до руки сына и посмотрела на него. Айлин не могла поверить, что он так быстро вырос. Ровно так же, как и не могла поверить в то, что он назвал её мамой. Последний раз такое было десять лет назад. — Что произошло? Тебе нужна помощь? Турсун посмотрел на мать и кое-как заставил себя выдержать зрительный контакт. Айлин была красивой женщиной, которую безобразили только тёмные круги под глазами и рано поседевшие в некоторых местах волосы. На её щеках виднелись ямочки, которые Умут очень любил добавлять в свои рисунки, когда создавал в детстве портрет матери. — Нет, мам. Всё хорошо. Давай завтра поговорим? — Конечно, сынок. Умут встал из-за стола и медленно направился к своей комнате. Неожиданно для себя он добавил: — Поговорим втроём. Скажи отцу. Айлин удивленно округлила глаза и поднялась на второй этаж. Умут же вернулся в свою комнату и вновь задвинул дверь шкафом. Руи по-прежнему сидел на полу, поглаживая чёрную пушистую кошку. В его глазах читалось явное сожаление. Мальчик-страдалец сел рядом с птичкой и посмотрел на кошку. — Как мне её назвать? Руи нахмурился и посмотрел на Умута. — Тебя сейчас волнует только это? Как назвать кошку? Тебе всё равно на очередной приступ? Турсун гладил шею снегирька и не знал, что сказать. Ему всё ещё было трудно дышать, перед глазами то и дело появлялась Айлин с перерезанным горлом. В комнате стало невыносимо холодно, хотя окно было закрыто. Умут поёжился. — Я не знаю, что со мной происходит. Правда не знаю. Ты вытащил меня из этого в очередной раз. — А если бы меня не было рядом, что бы произошло? У тебя бы остановилось сердце из-за твоих же видений, — по щеке Руи покатилась слеза, — Я очень за тебя боюсь. Пожалуйста, сходи к психиатру. Умут обнял красногрудую птичку и начал неосознанно согреваться. Он понимал, что нужно сходить к врачу, но не имел понятия, что ему говорить. Он обещал доктору Паку прийти через пару месяцев. Обещал, что сходит к психотерапевту. Обещал, что сразу же сообщит, если почувствует ухудшения. Много пообещал и не сдержал ни одного из этих обещаний. Тем не менее, Умут знал, что Руи прав, и так продолжаться больше не может. Ему было страшно наблюдать за происходящим и не понимать, по-настоящему это происходит или он снова видит галлюцинации. Умут поглаживал Руи по спине, стараясь утешить его. Было больно понимать, что он плачет из-за него. Мальчик-страдалец ласково вытирал слёзы с щёк снегирька. — Пообещай мне кое-что. Руи вопросительно посмотрел на него, ожидая продолжения. — Пообещай, что сам дашь кошке имя. А я пообещаю, что схожу к психиатру после своего дня рождения. Снегирёк тихо засмеялся, отчего Умут улыбнулся. Ему стало тепло. Голова больше не кружилась, дышать стало легко. Он чувствовал заполоняющий всю комнату аромат корицы, который теперь ассоциировался только с его любимой птичкой. Руи пожал Умуту руку и встал с пола. Он в очередной раз погладил кошку и открыл настежь окно. — Её зовут Айлин. Береги её! Руи выпрыгнул на улицу и исчез в ночной темноте. Умут разложился на полу и заплакал. Кошка лизнула его лицо и легла рядом, громко мурча. В комнате всё ещё был запах корицы, который убаюкал Умута. Как же он устал.

xii

Умут не до конца понимал, для чего он решил поговорить с родителями и не знал, что им вообще сказать. За завтраком они сидели молча, смотря на сына, и он понял, что нужно взять инициативу в свои руки. Умут медленно отодвинул от себя тарелку с хлопьями и обратился к родителям. — Я хочу попросить вашей помощи. Айлин ахнула. — Боже, Умути, ты всё же подсел на наркотики? Я чувствовала, что всё к этому идёт… Какая я ужасная мать… — она схватилась за голову и тихонько заплакала. Отец Умута сочувственно покачал головой. — Нет, мам. Я не употребляю. Не знаю, с чего ты вообще это взяла, — юноша вытянул к родителям свои ладони и показал их со всех сторон, — Мои руки немного обожжены из-за крапивы. Я собирал букет с другом в лесу и много контактировал с этим растением, — Умут улыбнулся, вспоминая приятный вечер Руи и его ярко-красные волосы, которые потрясающе подсвечивал закат. На душе стало невообразимо тепло, — Никаких наркотиков. Правда. Айлин смахнула слёзы с лица и выпрямилась на стуле. Турсун-старший сложил руки в замок. — Тогда о чём ты хочешь нас попросить? Умут переводил взгляд с одного родителя на другого, обдумывая, стоит ли это говорить. Он знал, что это не его дело, и что не стоит вмешиваться в отношения взрослых людей, но это напрямую касалось его дальнейшей жизни. — Я хочу попросить вас разойтись. Мать Умута рассмеялась, а отец замер в недоумении. Лампа на кухне противно мигала, и Турсуну становилось дурно. — Мам, пап. Я бесконечно благодарен вам за всё, что вы для меня сделали, — язык юноши начал заплетаться, он не знал, что сказать, но хотел быть понятым, — Правда, благодарен. И я вас очень люблю, даже если так не кажется. Даже если вы не любите друг друга. Родители стыдливо переглянулись. Они не ожидали, что Умут захочет с ними говорить на эту тему. Они в принципе не думали, что он когда-то с ними заговорит по своей воле. — Вы очень хорошие люди. Пожалуйста, оставьте друг друга, не отравляйте себе жизнь. Отец запротестовал. — Мы же всё это делаем ради тебя. Чтобы у тебя была полноценная семья, как у других подростков. Мальчик-страдалец засмеялся. Он раньше часто думал о том, что лучше бы не имел семьи вообще, чем ту, что есть у него. Ему не нужна полноценная семья. Ему нужна счастливая. Умут обошёл обеденный стол, встал между стульями родителей, положил свои руки им на плечи и закрыл глаза. Он очень боялся, что сейчас снова начнётся ссора. Мысленно юноша отсчитывал семнадцать секунд, ненавязчиво сжимая плечи родителей. Молчание нагнетало. — Умути, что ты хочешь на день рождения? Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Семнадцать. Несчастный юнец открыл глаза. — Ваш развод.

xiii

— Какая у тебя комната тоскливая, мне аж жить расхотелось. Хён разглядывал спальню Умута, крутя своей кудрявой головой по сторонам. Он пришёл не один: Хару, Интак, Совон, Джиун и Йерин тоже находились в этом сером помещении и светло улыбались, глядя на именинника. Совон взяла управление праздником в свои руки. Она вместе с Йерин притащила с кухни Умута стол и начала раскладывать сладости и напитки. Потом она приказала Хару распределить по комнате принесенные ими разноцветные шарики в виде животных. Интак принёс все стулья, найденные в доме. Умут расстроился из-за того, что Руи не пришёл, хотя обещал. Джинхён пытался поднять ему настроение, утешал, говорил, что Руи просто опаздывает и обязательно подойдет позже. — Да я уверен, что ты не зря родился тридцать первого октября. Это какой-то знак, точно тебе говорю, — плюшевый лев активно жестикулировал, объясняя свою точку зрения, — Смотри, во-первых, ты очень любишь страшилки. Так? Умут засмеялся. Он осмотрел комнату и не узнал её: если раньше здесь не хотелось находиться, то сейчас она искрилась радостью и дружелюбием. — Так. Йерин надела на именинника колпак с человеком-пауком и загадочным голосом продолжила размышления плюшевого львёнка: — Ты не боишься привидений, так? — Так. Хён и Совон переглянулись и озвучили свой вывод. — Всё понятно. Опять теория заговора. Хару, украшавший шоколадный торт свечами, поёжился ни то от холода, ни то от страха. Он был единственным в их компании человеком, боявшимся страшных историй. Хару медленно сглотнул и спросил: — Какая теория заговора? Вы о чём? Хён пригласил всех сесть, поправил свой галстук с лимонами, прокашлялся и окинул взглядом всех присутствующих. На столе стоял холодный лимонад и несколько банок безалкогольного пива, на тарелках красовались аккуратно нарезанные девочками фрукты, в мисках были насыпаны чипсы, а посередине стоял шоколадный торт, с любовью испеченный мамой Хёна. В него были криво воткнуты свечи, обозначающие новый возраст Умута. Восемнадцать. Когда-то он думал, что не доживёт. Но, осмотрев своих друзей, именинник понял, что счастлив быть здесь. — Оглашаю нашу теорию, господа, — все устремили свой взгляд на Хёна, — Наш приятель – мертвец! Все удивлённо ахнули. Все, кроме Умута. Он давно знал, что погиб. И сейчас эта сцена его даже умиляла. — Вот мои доводы, друзья: он любит страшные истории и привидений, он родился в Хэллоуин… Всё сходится! Ребята в один голос рассмеялись, поддерживая версию Хёна. Он зажёг свечи на торте и попросил Умута загадать желание. Любопытные пары глаз наблюдали за именинником, тормоша в руках свои подарочные пакеты. Умут искренне пожелал, чтобы жизнь перестала над ним издеваться, и задул свечи. В тот день он чувствовал себя невероятно счастливым. Умут никогда прежде не отмечал свой день рождения с кем-то, кроме его семьи. Он наконец-то почувствовал себя важным. Ребята разошлись, убрав за собой следы шалостей и пожелав Умуту всего наилучшего. Вообще, они пригласили его на продолжение праздника – ночёвку у Хёна. Но именинник отказался, сославшись на сильную усталость. На самом деле он очень хотел услышать родной запах корицы. Он ждал Руи до самой ночи, оставив ему последний большой кусок торта. Всё веселье пропало. Умут сидел на полу в углу комнаты, закрыв глаза, и считал. Один, два, три. Холодно. Четыре, пять, шесть. Он давно не видел кошку и надеялся, что Айлин кормит Руи. Умут считал, считал, считал. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. — Прости, Умути, я слишком долго искал в магазине удобрение для твоего спатифиллума. Турсун открыл глаза и блаженно улыбнулся. Руи здесь, он не забыл, он его не бросил. Значит, всё снова будет хорошо. Красногрудая птичка села рядом с именинником и положила свою голову ему на плечо. Стало очень спокойно. Умут с увлечением рассказывал, как он отметил день рождения с друзьями, показывал их подарки, объяснял правила интересной настольной игры, которую на ходу придумывал Хён. Руи внимательно слушал и кивал головой. Потом Умут накормил его тортом, который заботливо для него оставил. — Я очень рад, что ты хорошо провёл время. Ты заслуживаешь счастья, — снегирёк ласково погладил Умута по щеке и искренне улыбнулся. Мальчик-счастливец цвёл. Он вспомнил про свои свечи с засекреченными ароматами и достал одну из рюкзака. Умут зажёг её и поставил на пол между собой и Руи. Они легли на пол и взялись за руки. Пламя свечи аккуратно играло, и Руи показывал имениннику постановку в театре теней. Тепло. — В этот раз пахнет лавандой, чувствуешь? — спросил снегирёк. — Да, приятный запах. У меня осталась только одна свеча, нужно купить ещё. — Зачем? — Я их зажигаю только в особенные дни, — улыбнулся Умут и провёл ладонью по лбу Руи. Турсун не мог отвести взгляд от его очаровательного лица. — Выходит, каждая встреча с тобой – особенная. Руи... Мне так хорошо с тобой. Деревянный фитиль свечи легонько потрескивал, создавая приятную атмосферу. Сердце Умута бешено стучало. Он проводил ладонью по лицу Руи и не понимал, как можно быть таким изящным. Красногрудая прелесть умиротворенно смотрела на Умута. На счёт «восемнадцать» счастливец робко поцеловал нежные губы и не смог сдержать слёз. Руи спокойно улыбнулся и медленно прошептал: — Нет, Умути. Тебе со мной очень плохо. Ты привязался ко мне и не видишь мира вокруг. Я бы хотел никогда у тебя не случиться, — Руи погладил юношу по голове. — С днём рождения.

xiv

Умут привычно сидел на полу, погружённый с головой в подготовку к лабораторной работе. Он вздрогнул, услышав странный шум, и бросил настороженный взгляд на окно. За стеклом, улыбаясь во весь рот, стоял Джинхён, а рядом – Хару и Джиун. Они выглядели так, будто уже решили что-то важное и теперь пришли поставить Умута перед фактом. Хён заметил его сомнение и, не дожидаясь приглашения, забрался внутрь, открыв окно пошире. В комнате стало теснее, воздух заполнился запахами улицы, чужих курток и разгорячённой от быстрой ходьбы кожи парней. — Ну же, Умут, не тормози, — весело сказал Хён, устраиваясь на полу. — У нас тут дело всей жизни. Нам нужен гитарист, и ты идеальный кандидат. Когда они пришли к гаражу Кима, в груди Умута бешено заколотилось сердце. — Я не знаю, ребят, — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу, и его голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Джинхён, казалось, не слышал. Он уже вовсю распахивал ворота гаража, и из темного нутра потянуло запахом машинного масла, старого дерева и чего-то медного – наверное, перегретых проводов. Там же стояли инструменты: потрепанные усилители, измученная жизнью барабанная установка и несколько гитар. — Просто попробуй, — сказал Хён с заразительной улыбкой, подталкивая Турсуна вперед. Умут чувствовал, как по спине пробегает холодный страх. Он не знал, чего боится больше: того, что облажается, или того, что у него вдруг получится. Но при виде этой родной ущербной улыбки кудрявого юноши стало поспокойнее. Пальцы Умута сами потянулись к одной из гитар. Она была пыльной, с потрескавшимся лаком на корпусе, но её струны отозвались чистым, хрустальным звуком, когда он провел по ним. Хару присвистнул. — Ты даже не пытался, а уже звучишь лучше нас всех. Умут усмехнулся, но неуверенно. Внутри него что-то дрогнуло. Он закинул ремень гитары через плечо, попробовал несколько аккордов, и мир начал сужаться до кончиков его пальцев. До металлического привкуса струн, до вибрации в груди, до странного, пугающего, но тёплого чувства. Впервые за долгое время он чувствовал себя важным. Пространство было узкое, заставленное усилителями, проводами, коробками с запчастями и инструментами, но в нём было что-то уютное. Как будто здесь можно было спрятаться от всего мира, раствориться в звуках. Когда Умут закончил, было тихо. А потом – аплодисменты. Плюшевый львёнок рассмеялся и бросил барабанную палочку в воздух. — Господи! — сказал он. — Ты обязан с нами играть! Юноша не знал, что ответить. В груди разливалось удивительное тепло. Умут влетел в дом, захлопнув за собой дверь так резко, что она задрожала в раме, издав болезненный, жалобный скрип. Коридор встретил его глухой тишиной, пахнущей старым деревом и чем-то застоявшимся. Воздух здесь всегда был прохладнее, чем на улице, и стоило ему переступить порог, как по разгоряченной коже побежали мурашки. Сердце всё ещё бешено колотилось в груди, словно отбивая ритм той самой песни, которую они только что сыграли. Ладони потели от напряжения, футболка противно липла к спине, а мысли путались, хаотично разбиваясь друг о друга. В груди все еще гремели барабаны, гитары скрежетали в голове и искаженными риффами растекались по венам. Он чувствовал себя опьяненным. Умут едва успел стянуть кеды, одним ногтем зацепив облезшую шнуровку, прежде чем бросился на кухню, ведомый внезапной мучительной жаждой. Кран был ледяным на ощупь. Металл обжигал, но Умут не придал этому значения. Он повернул вентиль дрожащими пальцами, и тонкая, звонкая струя воды ударила в белый фарфоровый таз раковины, разбрызгиваясь по её потрескавшейся поверхности. Умут припал к воде, не заботясь о том, что холодные капли сбегают по подбородку, пропитывают выцветшую ткань футболки и стекают по шее. Маленькие, быстрые глотки. Один. Два. Три. Восемь. Десять. Восемнадцать. Его дыхание сбивалось, грудь поднималась и опускалась так же лихорадочно, как и в гараже, когда он впервые почувствовал себя частью чего-то большего. Умут выпрямился, тяжело дыша, и провел ладонью по лицу, смахивая воду. Кухня была такой же, как всегда: обшарпанные шкафчики с облупившейся краской, стол, уставленный пустыми кружками, тусклая лампа, подрагивающая в потолочном плафоне. Но сейчас всё казалось другим, будто залитым каким-то новым, невидимым светом. Он медленно побрёл в свою комнату, шаркая носками по прохладному полу. Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул, осознав, насколько сильно трясутся его руки.