self-destruct sequence [последовательность действий по самоуничтожению]

      — Накачивали ли тебя наркотиками? — Баки не ожидал такой конкретный первый вопрос. Впрочем, от него требовались только короткие ответы, поэтому замешательство было недолгим.       — Конечно. Но я не назову ни один — мне не сообщали. Тебе должно быть виднее, чем меня пичкали, ты же книгу читал, — едко ответил он.       Все, что на нем тестировали, было введено против воли и эффектом нисколько не походило на травку, которую он в юности покуривал с одноклассниками. С косяками было весело и было баловством. Ничего другого раздобыть на улицах Бруклина не удавалось и его не интересовало.       — Был ли среди этого газ?       Баки сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Как только он стал принадлежать самому себе, он начал блокировать воспоминания. Каждый раз, когда что-то начинало напоминать о том времени и какая-то мысль полупрозрачными нитями проскальзывала в его голову, он переключал внимание, старательно забывал. Если не думать, то события поскорее сотрутся из памяти. Быстро же он пожалел, что согласился на разговор с Земо и обнуление всех своих стараний.       Кое-что произошло в то время, когда Зимний Солдат уже находился под контролем и тренировался вместе с другими. Бесконечные бои, воспитание жестокости. Он сам не осознал, в какой момент сознание переключилось и весь накопленный адреналин послужил катализатором для ярости, обрушившейся на его куратора. Тот не смог выдержать напора, он заорал «отставить», а стальной кулак нанес удар в челюсть, выбивая несколько зубов, уродуя ненавистное лицо, бесившее своей кривой ухмылкой каждый раз, когда он заходил в его камеру и…       — Я был не в себе, — Баки сглотнул, — напал на куратора. Я помню… какой-то странный запах. И меня вырубило.       Он поджал губы — ответ не короткий, но уже не просто «да». Он выдавал максимум, на который был способен, и уж точно не собирался рассказывать, почему был зол именно на этого человека. Но в общих чертах и так можно было догадаться, что позитивные эмоции к своему мучителю сложно испытывать.       — Не знаю, сколько я спал. Потом очень сильно тошнило. А они, видимо, решили, что успокаивать меня эффективнее поджариванием мозга током, — усмехнулся Баки, хотя смешного и не было. Изменения произошли не только в этом. Куратора, на которого он напал, он больше никогда не видел. Да и имя, вышитое на форме, быстро стерлось из памяти. И это было горькое злорадство, прежде незнакомое сержанту Барнсу.       — Скорее всего, этот газ был циклопропаном. В зависимости от дозы вызывает отключение сознания или наркоз. Ты помнишь, был ли тот запах вчера в здании?       Баки нахмурился — вчерашний день гораздо легче вспомнить. Он где-то читал, что сильнее всего запоминается запах, а значит — тут сомнений быть не должно.       — Нет. Точно нет, — он покачал головой. И тошноты тоже не было. Теперь ему стало ясно, почему Земо затеял этот опрос.       Если бы его накачали, то изменили сознание. Человек под наркотиками может совершать непредсказуемые действия. И Баки всеми силами уцепился за эту мысль — его просто чем-то накачали, никакой программы самоуничтожения не существует и никто ее случайно или намеренно запустить не сможет. Так?       Он выдохнул и опрокинул в себя остатки виски в стакане, будто бы это помогло ему расслабиться. Земо внезапно отзеркалил его действия, опустошив свой стакан. От виски барон слегка раскраснелся и с некоторой долей вальяжности устроился в кресле — почувствовал себя увереннее, а значит, как понадеялся Баки, мог охотнее делиться своими знаниями.       — Есть одно слово, стоит произнести которое, ты, теоретически, упадешь без сознания. Может, ты помнишь его. Его действие совпадает с эффектом от этого газа. С помощью него в тебя вшивали этот рефлекс.       — Что это за слово? — Баки замер.       — Ты действительно хочешь, чтобы я его произнес? Его употребляют только русские и в достаточно специфических условиях, вряд ли его можно услышать на улице, — качнул головой Земо, — ты сам можешь его вспомнить. Вспомни, soldat.       «Sputnik» возникло в голове так ярко, словно темное небо озарила сигнальная ракета. Действительно, его редко можно услышать. Баки не хотел проверять и падать без сознания. По крайней мере, сейчас.       — Как ты меня назвал? — он вдруг прищурился и подался вперед. Голос Земо странно резонировал внутри — как дернутая пальцем струна. Неестественное обращение продолжало звучать в голове, но с каждой секундой все тише.       — Джеймс, я…       — Нет, — оборвал он, — почему ты меня так назвал?       — Потому что ты — часть нашего отряда. Ты ведь хочешь вернуться в строй? — Земо поразительно быстро нашелся с ответом, но Баки ему не поверил. — Давай вернемся к теме. Вспомни, что еще тебе давали и при каких обстоятельствах.       Баки подавил раздражение, которое проявлялось каждый раз, когда он чуял пиздеж Земо. Он снова сделает вид, что спустил ему все с рук. В игру «заставь другого думать, что он выигрывает» можно играть вдвоем.       — Ты думаешь… препараты связаны с тем, что произошло?       — Напрямую, — кивнул Земо, поднявшись из кресла, и сходил за бутылкой. За такими разговорами одним стаканом не ограничиться. — Тебя накачивали наркотиками, потому что иначе твой организм бы не справился со… всей нагрузкой. Суперсолдат или нет, но ты мог умереть от болевого шока.       Баки смотрел на Земо и думал о том, прочитал он это в адской красной книжке или рассказал о собственном опыте. Бывший офицер разведки и командир подразделения, конечно, он знал, как пытать людей, чтобы достичь своих целей. Как сейчас нацелился пытать его.       — И все? — сухо произнес Баки, делая вид, что его это не задело, хотя внутри он похолодел. Он не притронулся к стакану, который вновь наполнил Земо.       — Это основа того, как в тебя вбивали все коды. Психика накаченного человека становится более лабильной, и его легко заставить делать то, что противоречит внутренним установкам.       Баки не выдержал и вскочил на ноги. Он не знал, куда сбежать, если только прочь из квартиры, а там? А там другие люди, лица которых он видеть не хотел. У него было только одно убежище — эта небольшая квартирка, где никто не мог его тронуть. Он заметил, что Земо развернулся к нему, наблюдая за реакцией человека, которого «совершенно точно не задели ничьи слова и не напомнили о прошлом». Баки подошел к холодильнику, открыл и долго пялился на содержимое безразличным взглядом, лишь бы было похоже, что он просто проголодался. Но это вряд ли.       — Джеймс, ты должен вспомнить и подтвердить.       — Не должен. Все было в норме. И будет. А это — единичный случай, он не повторится. Я смогу нормально функционировать, — Баки слишком сильно хотел верить в собственную ложь.       — Я знаю, что ты против. Но, представь, если у тебя кость в ноге срослась неправильно, ты всю жизнь будешь хромать. Поэтому ее нужно сломать снова, — Земо почти повторял слова Рэйнор, но выбрал более грубую формулировку. А он не психолог. По крайней мере, об этом ничего не было известно.       — А ты уверен, что в следующий раз она срастется верно?       — Маловероятно, что будет хуже.       Да уж. Куда уж хуже! Баки фыркнул и хлопнул дверцей холодильника.       — Джеймс, прошу, выпей еще виски и ложись на диван. Тебе нужно отдохнуть, — тон голоса Земо был близок к умоляющему, поэтому у Баки не возникло достаточного желания огрызнуться.       Он проглотил новую порцию виски одним махом, хотя легче от этого не стало, а затем сделал, как сказано — развернул подушку к подлокотнику и лег на спину. Именно так выглядят сеансы психотерапии в кино, — он хмыкнул своим мыслям. Только вряд ли получится разговор с добровольным выворачиванием души наизнанку. Баки нахмурился, когда Земо поднялся с места и двинулся прочь из поля его зрения, и повернул голову, чтобы за ним проследить.       — Что ты собрался делать?       — Помочь. Ты же мне доверяешь? — он остановился у подлокотника и посмотрел на Баки сверху вниз.       — Сам знаешь, что нет, — фыркнул тот в ответ и устроился обратно на подушке.       — А стоит. Потому что мы команда и должны друг о друге заботиться.       Должны. Но кто же будет делать это искренне с посторонними? Баки захотелось съязвить, а знает ли Земо, что такое работать в команде? Это не лезть вперед, а слушать других, уметь подавлять свое эго, чтобы не поставить под удар коллег.       — Только не придуши меня сейчас, — произнес Земо, и Баки хотел переспросить, о чем это он, прежде чем почувствовал чужие пальцы на своем лбу. На такое он действительно мог отреагировать весьма нервно.       — Что ты делаешь? — ему показалось, что щупальца Гидры снова оплетают его. Баки напрягся всем телом.       — Если ты не расслабишься, ты не сможешь достаточно вспомнить. Поэтому я сделаю тебе массаж головы, — пальцы Земо аккуратно двинулись к вискам.       Баки не помнил, когда последний раз кто-то прикасался к его голове в нейтральном или ласковом жесте. Не помнил в принципе нежности в свою сторону за последние… сколько лет? Его переломали, заморозили, а затем прежний Баки уже и не появился, не было улыбок, симпатии, к нему не стремились прикоснуться женщины, как было в увольнении, когда он выглядел героем войны в глазах окружающих, а теперь — забытая проржавевшая рухлядь. Оружие со сломанной пружиной, к которому не подобрать патроны, а потому — способное лишь на щелчок.       Нет. Он помнил.       Прижимался к ледяному полу своей камеры, чтобы приглушить боль в разбитой щеке, и едва сдерживал слезы. Все тело ныло уже несколько дней, он смертельно устал.       Возможно, стоило поймать на войне головой пулю. Быстро и безболезненно. И остаться гнить в лесу. Чем лежать здесь, в мучительном ожидании, когда «бог» решит, что с него хватит. Но он догадывался, что все не закончится легко, иначе бы его давно уже убили любым из простейших способов. Вместо этого ему сделали стальную руку. Кропотливо паяли микросхемы, вылепливали изящные изгибы мышц на блестящем металле. Она ощущалась инородным предметом: пластины угрожающе двигались, как чешуя у змеи, когда он перебирал пальцами. Вместе с этим он осознал, насколько потерял сам себя, насколько он перестал быть похож на Баки Барнса.       Заносчивого, самоуверенного Барнса с довольной ухмылкой, выдержкой, гордостью и храбростью, которые, к его ужасу, в плену рассыпались пеплом практически сразу. Он повторял себе, что должен был быть к этому готов и что не стоило надеяться на конвенцию об обращении с военнопленными. Что еще могло ожидать в лапах врага? Гордость американской армии, ты заскулил, когда всего лишь пару раз получил по роже. Ты ничтожество, которое не может защитить ни себя, ни своих близких, а как ты собирался защищать страну? Вот что вбивала ему Гидра с каждым своим ударом. Ты больше не принадлежишь себе, ты собственность Гидры и будешь делать то, что велено. Быстро и беспрекословно, иначе мы раздавим тебя, остановив ботинок в миллиметре до того, как сломанные ребра своими острыми краями вскроют сердце. И ты должен быть чертовски благодарен за каждую секунду, что дышишь, за еду, за стальную руку, будто о спасении и благосклонности Гидры мечтает каждый.       Баки увидел начищенные сапоги человека, остановившегося перед его носом, и не нашел в себе сил даже трусливо отползти. Он лишь чуть приподнял голову, помня, что за отсутствие реакции однажды получил по ребрам. Баки зажмурился, когда заметил приближающуюся ладонь, и напрягся в ожидании удара. Но боли не последовало, вместо этого пальцы невыносимо нежно зарылись ему в волосы, как хозяин гладит любимого пса. Баки задрожал всем телом, реагируя на неожиданные движения. Ладонь скользнула ниже, практически ласково обхватила небритый подбородок и заставила его приподнять голову, вместо того чтобы, как прежде, схватить за волосы и грубо дернуть вверх.       Расфокусированным взглядом Баки смотрел на незнакомого мужчину, и в голове его была пустота, отдаленно звенящая страхом, который готов был отключить его сознание в случае опасности, чтобы помочь пережить пытку.       — Я теперь твой куратор. И мы должны поладить, — что-то в ухмылке мужчины пугало Баки до чертиков. Он нервно сглотнул и предпринял слабую попытку отдалиться, но тот провел второй ладонью по заросшей щетиной щеке Баки, которая саднила болью.       Достаточно долгое время Гидра не позволяла ему ни общения, ни каких-либо тактильных контактов, кроме ударов, и он чуть не заскулил от прикосновения, от того, как нуждался в этой притворной ласке и жалости. В том, что бы показало, что он хоть чего-то стоит, что его считают живым существом. Внутри заскреблась ничтожная надежда, что этот куратор будет другим, что не будет над ним издеваться.       Но ласка была такой же беспощадной тактикой, как и остальные — направленной на то, чтобы сломать его волю. Он об этом задумался сильно позже, а в тот момент он готов был сделать что угодно, унизить себя как угодно, лишь бы продлить прикосновения, забирающие его боль, вымолить похвалу за хорошее поведение.       Баки почувствовал, как капля крови потекла у него из носа по губам, вниз по подбородку, а затем увидел, как она упала на начищенный сапог. И крепко зажмурился.       Пальцы Земо плавно коснулись висков, не прекращая массировать круговыми движениями. Баки опасался, что они опустятся ниже, и не мог расслабиться, пусть и сделал пару глубоких вдохов, усмиряя скакнувший пульс.       — Расскажи мне о своей прошлой команде, — произнес Баки, уставившись на карниз, куда до сих пор не удосужился повесить шторы. Он хотел попробовать отвлечься от болезненных вспышек памяти хоть на что-то. Перевел взгляд на потолок и лампу с белым плафоном, которая досталась вместе с квартирой и на которую он, наверное, второй раз в жизни обратил внимание.       — А что рассказывать? Это были тренированные парни, готовые жизнь положить ради цели, — ответил Земо, — не сказать, что похожи на нашу нынешнюю команду. Некоторых дома ждали жены и дети, поэтому они старались слушаться и не ошибаться.       — И у тебя был любимчик, которому ты делал массаж после того, как он ошибся? — хмыкнул Баки, несмотря на то, что и так знал ответ.       — Нет. Я делал его жене, когда у нее начиналась мигрень, — спокойно ответил Земо, проводя значительно потеплевшими пальцами по бровям Баки, от внешнего уголка глаза до внутреннего. Это действительно расслабляло лоб, особенно когда он аккуратно растер область над переносицей.       — Вспомни, тебе же вкалывали что-то, что расслабляло…       — Скорее, делало меня безвольным. Это другое.       Земо надавил на области над бровями, впадины на висках, затем его ловкие пальцы скользнули Баки за уши и надавили на косточки за ними, напротив краев нижней челюсти, запуская волну мурашек. Когда он, не встретив сопротивления, проскользнул на затылок, Баки сдался.       Это было как препарат для анестезии, — полагал он. Введенное вещество сперва зацепило нижнюю поверхность ног, а затем заднюю часть шеи, тогда нарастающая волна расслабления окатила все мышцы тела, и казалось, что он плавает в соленой воде. Его тело не имело очертаний, двигаясь вместе с пространством с каждым вдохом и выдохом. Оно словно уже не принадлежало ему.       Но вдруг вместе с расслаблением его накрыл дикий страх. В полумраке, в котором он лежал, по полу вдруг поползли странные извивающиеся тени. Баки двинул ослабшими ногами и уперся спиной в решетку, пытаясь сбежать от щупалец, которые подбирались все ближе. Он судорожно задышал и не мог отвести взгляда от одного из них, крепко схватившего его за лодыжку. Баки дернул босой ногой, но не смог освободиться. Захрипел и попытался рукой скинуть с себя это щупальце.       — Не сопротивляйся, soldat, а то будет хуже, — чей-то голос ударил как хлыстом. Баки дернулся, а затем покорно застыл. Щупальца обхватили обе его ноги, начали усиливать хватку, пока у него фактически не затекли ступни, а затем дернули на себя. Баки оказался лежащим на полу, уставившимся в потолок, где мерцала тусклая лампочка. Искорка внутри нее из последних сил пыталась зажечься, но тщетно. Вспыхнув пару раз, она погасла, и вокруг наступила спасительная темнота. Он не сопротивлялся, когда холодные щупальца оплели его тело. Когда перевернули на живот и забрались под одежду, заставляя содрогаться, будто его вышвырнули на суровый мороз Сибири. Баки уперся лбом в пол и зажмурился, стараясь погрузиться в забытье, абстрагироваться. Чья-то рука надавила ему на затылок, будто хотела, чтобы он все еще был в сознании.       Сердце резко рвануло. Баки схватил за запястье чужую руку, массирующую ему макушку. Земо застонал, кривясь от боли, которую причинила ему бионическая рука, не чувствующая, где проходит граница разумного. Баки не сразу его отпустил. Лишь когда осознал, что он не в клетке. Земо, морщась, прижал к себе поврежденную руку.       — Прости, — в горле пересохло, и слова выдавились едва слышимо.       Баки вскочил с дивана из-за подступившей к горлу кислоты и ринулся в ванную, где его вывернуло. Горечь все еще оставалась на языке, а сердце сотрясало грудную клетку. Ниточка слюны продолжала свисать в унитаз, пока он несколько раз не сплюнул, а затем нажал на кнопку слива. Баки прижался к холодному кафелю стены и попытался отдышаться, стирая остатки слюны с губ и подбородка. Он знал, что придется вернуться в комнату. И пообещал себе, что больше не позволит Земо вернуть его в воспоминания, в ту клетку. Иначе это убьет их обоих.