Memoir of a nuisance

Для Бомгю слово "отец" ничего не значило. Оно было просто словом — пустым, лишённым смысла, ни разу не обретшим очертания чего-то настоящего на его языке. Он никогда не чувствовал тяжести отцовской руки на своём плече, никогда не слышал, чтобы его имя звучало с гордостью из уст мужчины, который называл бы его своим сыном. Вместо этого он знал лишь одно — отсутствие. Это отсутствие стало его единственным наследием, сопровождавшим его на каждом этапе жизни. Оно сидело рядом с ним, пока он рос, заполняя пустоты — те самые, в которых у других детей были отцы, чьи мантии они сжимали в ладошках, за чьими шагами они неуверенно шли. Оно звучало в тишине там, где должна была быть поддержка. Оно вплеталось в каждое его взаимодействие, в каждый взгляд, в каждую паузу, с которой его встречали. Его видели не как омегу, не как сына — на него смотрели как на ошибку. Как нечто, рождённое из стыда и жизни, которой не должно было быть. И он знал, что это правда — потому что люди говорили ему об этом. Мать — в том, как никогда не задерживала на нём взгляд. Король и королева — в своём молчании, когда он в редкие моменты осмеливался спросить о том мужчине. Наследный принц — в словах, произнесённых в лицо, в насмешках и напоминаниях, что он — не более чем бастард без отца. И потому Бомгю научился жить, не задавая вопросов. Научился не желать знать. Потому что, если начать желать — будет больно. Потому что искать правду значило вновь разрывать рану, которую не залечить. Он закрыл ту дверь давно. И запечатал её тихим принятием. У него нет отца. И никогда не будет. Но теперь — это уверенность была разрушена. — Ты вылитый копия отца, прямо как мой дорогой Хаюн, — произнёс король. Он был болен и бредил, когда это сказал. И всё же в голосе была пугающая ясность — такая, что она сжала горло Бомгю. Это не было пустыми словами. Это была исповедь. Глубокая боль, которую человек хранил внутри так долго, что больше не смог удержать. И Бомгю это почувствовал. Почувствовал, как что-то внутри него дало трещину. Что-то, что всегда было там — просто ждало момента, чтобы вырваться наружу. Если это правда. Если Хаюн действительно был его отцом... тогда кто он сам? Что это делает с его жизнью? Была ли вся его реальность — ложью? Все знали? Королева знала? Ёнджун знал? А он — жил, как дурак, ничего не понимая? Он не мог этого осмыслить. Не знал, как это осмыслить. Всего несколько слов — и всё, на чём держалась его жизнь, сдвинулось с места. Он цеплялся за воздух, как утопающий — за что угодно, хоть за что-то, что было бы настоящим. И потому он сделал единственное, что мог. Он убежал. Прочь от тяжёлых деревянных дверей от дворца, который никогда не был ему домом. Прочь от стражи, что и не взглянула в его сторону, прочь от слуг, что давно перестали спрашивать, куда он идёт. Он шёл, даже когда грудь сжималась от чего-то опасного. Он бежал туда, где, возможно, была правда. К женщине, которая когда-то сказала ему больше никогда её не искать. К той, что отправила его прочь — оставив только имя, что не принадлежало ему, и груз прошлого, в который ему никогда не позволили заглянуть. Но теперь он чувствовал это. Решимость. Заставить её. Впервые в жизни — заставить мать выслушать. И, самое главное — ответить.

***

В лазарете пахло болезнью — запах, к которому Бомгю давно привык, но оттого не ненавидел меньше. Он стоял у порога, и единственным звуком в комнате было его неглубокое, неровное дыхание. Пока женщина на кровати не пошевелилась. Её голова медленно поднялась с подушки, и в тот же миг, как она увидела его, лицо исказилось. Глаза распахнулись, губы приоткрылись — отвращение промелькнуло в её взгляде, прежде чем она резко отвернулась, будто не в силах даже признать его присутствие. Тишина давила. Но Бомгю не позволил ей задеть себя. Он сделал шаг вперёд. Он не даст ей отвернуться от него снова. Всю свою жизнь он молча принимал её холод и отторжение — и сегодня это должно было закончиться. Она заговорила первой. — Я ведь говорила тебе... говорила, чтобы ты больше никогда ко мне не приходил, — её голос был ломким, слабым, болезненным. Но Бомгю это не волновало. Ему было всё равно, что ей тяжело говорить. Всё равно, какие слова она готова выкинуть в его сторону. Это больше не имело значения. Его губы сжались в тонкую линию, в голове пульсировала ярость, которую он никогда прежде не чувствовал. — У тебя будет только один шанс, мама, — прошептал он, голос дрожал, но от ярости, а не от страха. — Один. Если ты соврёшь мне... я клянусь, ты пожалеешь. Кулаки сжались у его боков, и слова в горле рвались наружу, сжигая всё внутри. И он позволил им вырваться. — Кто мой отец? Выражение на её лице... Наверное, оно напоминало его собственное, когда король произнёс ту фразу. Может, дело было в том, как он это сказал — с такой решимостью, с такой оголённой болью, что это потрясло её. А может — в его глазах, от которых она отвела взгляд, будто хотела увернуться от самого вопроса. Он сразу понял: она попытается уклониться, извернуть правду, исказить её. Она скривилась, поднимаясь чуть выше на подушке. — Всё ещё зациклен на этом? Тебе двадцать лет, а ты всё такой же ребёнок. — её голос звучал тускло. — У тебя нет отца, Бомгю. Он был никем. Пьяной ошибкой. Это то, что ты хотел услышать? Он не успел осознать, как оказался рядом. Гнев подталкивал его вперёд, как вихрь. Он возвышался над ней, глядя прямо в глаза, где отразились его же чувства — изломанные, отчаянные. — Хаюн. Имя сорвалось с его губ и отозвалось странным привкусом — горьким и сладким одновременно. Она вздрогнула, глаза распахнулись в ужасе, будто он ударил её. Но он не остановился. — Говори. Сейчас же, мать. — он сделал шаг вперёд. — Этот человек — мой отец? Не вздумай врать мне снова. Она побледнела. Впервые за все его годы он увидел в ней страх. — Откуда ты... откуда ты знаешь это имя? — прошептала она, голос её треснул. И в этот момент земля под его ногами словно раскололась. Все страхи, что начали рождаться тогда, когда он впервые услышал слова короля, теперь обрушились на него с десятикратной силой. За ними пришло неверие, такое сильное, что казалось — он просто исчезнет под его тяжестью. Он отступил назад, пошатнувшись, как от удара. — Вы знали... — одними губами выдохнул он, едва ли слышно, — все знали. Всё это время. И ни один из вас даже не подумал сказать мне? — Бомгю, — она фыркнула, и страх снова сменился тем холодом, который он знал с детства. — Это не твоё дело. Ты не поймёшь. И никогда не сможешь понять. — Тогда объясни! — взревел он. Потребность знать, держать в руках эту правду целиком — разрывала его на части. Он никогда не чувствовал такого — ярость и отчаяние, горькие, пульсирующие под кожей. И когда он увидел, что его мама всего лишь смотрит на него с растерянностью, как будто не совершила ничего страшного, — это только усилило бурю внутри. Он схватил её за руки — впервые с тех пор, как она заболела — и слегка тряхнул. — Скажи мне правду. Скажи, почему ты врала, почему держала меня в неведении. Ты... — Он твой отец, да! — выкрикнула она, вырываясь из его хватки. — Но это не имеет значения, Бомгю, никогда не имело. Он умер, зная, что я беременна тобой. И если бы он узнал, кого я родила... он бы пожелал, чтобы я никогда не забеременела вовсе. Эти слова только усилили его хватку. Даже сейчас, в этот миг, когда её единственный сын стоял перед ней, отчаянно нуждаясь в истине, она оставалась такой же ядовитой. Он не успел возразить — она уже продолжала, теперь теряя контроль, утопая в собственной злости. — Ты — всего лишь омега, Бомгю. И не важно, как сильно ты стараешься изменить, как сильно хочешь стать кем-то другим... ты всё равно — проклятый омега. Но теперь слёзы застилали его глаза не от боли. Это был жар гнева. Горькие, обжигающие слёзы катились по его щекам — и он даже не пытался их остановить. — Не смей, — прошипел он, — не смей винить меня. То, кем я являюсь, не имеет к этому никакого отношения. — Ах, правда? А ты правда веришь, что он бы захотел тебя? Что он хотел бы, чтобы его имя и наследие принадлежали омеге... особенно такому, как ты? — А если бы хотел?! — Бомгю сорвался. Он не мог поверить, что его отец мог быть столь же жестоким, как его мать. — Наивный дурак. Даже если бы он захотел, как ты думаешь, совет или армия приняли бы омегу-мужчину как наследника великого Хаюна? И тут она резко сорвала с себя ворот рубашки. Бомгю отшатнулся, когда увидел. На её шее, на коже в самом центре — уродливый шрам, неровный, заживший, но навеки оставшийся. — Я даже не могла сказать никому о нашей любви... о том, что мы были связаны. Я была жалкой служанкой, а он — самый могущественный генерал востока. Ты хоть понимаешь, что это значило? Увидев шрам, он почувствовал, как внутри что-то обрушилось. Истина ударила по нему сильнее, чем он ожидал. Но в этом было нечто худшее. Слова матери — её горечь, её стыд, её чувства — всё это до боли напоминало его собственное. То, что он испытывал к Ёнджуну. И тот самый стыд, что отражала его любовь, которую он не мог ни признать, ни показать. Но даже несмотря на это... Даже понимая логику матери — её холодный, жестокий реализм — он не мог не чувствовать боли. Боли от того, что она даже не пыталась. Не боролась. Не попыталась отвоевать наследие Хаюна для сына, которого вынашивала под его именем. Вдруг всё вокруг стало тесным, удушающим. Он отпустил её. Всё, что он слышал — это грохот собственного сердца. — Ты... — его голос сорвался, но он продолжил, — ты даже не пыталась. Не боролась за него. За нас. Я знаю, что король Хёнсок знал. Уверен, даже королева знала. И при их поддержке... ты всё равно ничего не сделала. На этих словах мать залилась краской. Стыд? Гнев? Он не знал. — Все надеялись, что ты родишься альфой. — она почти выкрикнула это, будто оправдываясь. — Не имело значения, боролась я или нет. Если бы ты был альфой... может быть... может быть, у нас бы всё получилось. Но... — Но я — твой сын! — взорвался Бомгю. Всё, что было внутри него, вырвалось наружу в этом крике. Боль, гнев, предательство. Всё. Чем больше она говорила, тем сильнее он ощущал в себе того маленького мальчика, который умолял о том, чтобы его заметили и обняли, который всё ещё любил свою мать, несмотря на её резкие слова и удары, который только и хотел, чтобы его любили. И он чувствовал, как этот маленький мальчик внутри него умирал с каждым прошедшим днём. — Я твой единственный сын, сын мужчины, которого ты любила. И всё же... — его дыхание перехватило, и следующие слова сорвались с его уст так тихо, но с такой болью, что было трудно произнести их вслух. — Ты даже не пыталась меня любить, мама. Ни разу. Она отшатнулась от его слов. — Не смей меня унижать, Бомгю. Ты не знаешь, что значит смотреть на лицо и быть напомненной о своём величайшем сожалении. Я не должна тебе любви, ты забрал её у меня. На это он не смог ничего ответить. Он мог только смотреть на неё, наблюдая как его слёзы капают на её кожу, и как её ярость разгорается всё сильнее с каждой секундой. В тот момент он понял, что его мать, которая всегда была так жестока и лишена любви, будет и дальше доказывать, как глубока её ненависть к нему. И тогда, впервые в своей жизни, Бомгю увидел её такой, какая она есть — безжалостная женщина, которая беспощадно искривила мир вокруг него в своей злой мести. — Это не моя вина, на самом деле, ничего из этого не является моей виной, но ты всё равно находишь способ обвинить меня в том, что я не могу изменить. — сказал он безрадостной усмешкой. Его слёзы давно высохли, и ему стало невозможным продолжать плакать. Следующие слова, которые сорвались с его уст, были произнесены так тихо, что они пришли из самой глубины его души, где скрывался весь его травматический опыт, и он чувствовал, что это было самое искреннее, что он когда-либо сказал ей. — Я надеюсь, когда ты умрёшь, судя по тому, как ты выглядишь, это будет скоро, я надеюсь, что отец не побежит к тебе. — он произнёс это с таким холодом, что чувствовал, как будто сам становится ею, но продолжил. — Я надеюсь, когда ты встретишь его снова, он посмотрит на тебя и увидит, какая ты на самом деле. За всё, что ты сделала со мной, за всё, что ты у меня забрала, его и... И Бомгю почувствовал, как его голос умирает, ломаясь на этих словах, но ему нужно было сказать их. — Твоего единственного сына. Тишина, последовавшая за этим, была оглушающей. Его мать могла только смотреть на него теми же пустыми глазами, но на этот раз в них была тревога, как будто его слова разрушают её изнутри. Она была больна, болела уже много лет, и её болезнь только ухудшалась. Это было видно по её впалым щекам, тонким волосам и мертвенно-бледному лицу. И, похоже, у неё не было слов на то, что её единственный сын сказал ей. Бомгю тогда развернулся и направился к двери. Он остановился прямо перед выходом и, повернувшись спиной к ней, произнёс. — Прощай, мама. Не переживай, что тебе снова напомнят о твоих сожалениях. Я позабочусь о том, чтобы мы больше никогда не встретились. И с этими словами он ушёл, неся с собой лишь остатки той жизни, которую он знал когда-то, жизни, которая теперь была разрушена и разбита, исчезая по швам.

***

Бастард — вот одно из тех слов, что с самого начала определяло всё его существо. Бастард-омега. С тех пор как он появился на свет, источая аромат мёда и апельсина, с рождением, подобным распустившемуся бутону, эти слова преследовали его. Они впились в его кожу, вросли в сознание каждого, кто его знал. Даже теперь, когда Бомгю бродит по дворам и коридорам дворца, он чувствует, как эти слова продолжают вибрировать в его теле, будто бьют в унисон с сердцем. Но в этот раз чувства, что они вызывают, не ранят. В этот раз он не чувствует ни боли, ни равнодушия. Нет. Теперь с этими словами приходит нечто новое, незнакомое ему прежде — обман. Сейчас он слышит его отчётливо. Вся его жизнь была ложью. Его обманывали — король Хёнсок, королева Ынён, даже собственная мать. А может, и ещё кто-то. Он никогда не был бастардом. Не по-настоящему. Его мать сама сказала это: она и Хаюн были связаны узами. Никто никогда не упоминал свадьбу, но и не нужно — само спаривание делает рождение ребёнка законным. А они были связаны. Прокусили друг-другу загривки, соединили души в тайне от всего мира. Он никогда раньше не видел метки на её коже, но она показала её ему с такой уверенностью, что этот образ навсегда отпечатался в его памяти — доказательство того, что у него был отец. Пусть и незнакомый. С того дня в нём поселилась тревога — оттого, чего он не знал, оттого, что ещё может быть скрыто от него. И ещё хуже — возникла отчаянная потребность знать правду. Но Вселенная, как всегда, оказалась жестокой. На следующий день, после того как король прошептал ему правду об отце и признал грехи его матери, король Хёнсок умер. Он ушёл до восхода солнца — в тишине ночи и в одиночестве, сражённый болезнью. Джунсу стал тем, кто нашёл его. Он же сообщил о случившемся придворным и королевской семье. Бомгю наблюдал, как принцы и принцессы входят в его покои, со слезами на измученных лицах. Даже стоя снаружи, он слышал их рыдания и молитвы, полные боли. Субин, старший после исчезновения Ёнджуна, стоял рядом, утешал их, охранял покой. Но альфа не плакал. Ни разу за те долгие часы, что они провели с телом короля в той комнате, Бомгю не услышал от него ни звука. Лишь когда все младшие ушли, когда остались только он и его отец, длинноволосый услышал, как принц наконец заплакал. И когда Субин вышел из комнаты, Бомгю сделал то, чего никогда не позволял себе с кем-либо из королевской семьи, кроме королевы — он обнял альфу. Дал ему плечо, на котором тот мог опереться, стал для него утешением. Смерть короля всегда приносит скорбь — даже если небо ясное, даже если весна уже в воздухе. А смерть короля, доброго, уважаемого, любимого всеми — это горе для целого королевства. Когда весть разнеслась по королевству, прозвучав в гулких ударах четырёх больших колоколов, Бомгю почувствовал, как земля изменила дыхание. На той неделе он не получил письма от Ёнджуна, но всё равно отправил своё. Он знал — эта новость станет ударом и для него, и для королевы. Поэтому Бомгю постарался вложить в строки максимум утешения. До марта оставалось всего несколько дней, весна уже витала в воздухе. Путешествие Ёндужна подходило к концу, но, по традиции, со смертью короля следовало провести церемонию прощания. Все прямые члены королевского дома — потомки, семья, кто ещё остался в живых — обязаны были отправиться в священное место, что скрывалось глубоко в горах. Говорили, эти горы питают реки, дают жизнь деревьям, вскармливают зверей — всё то, из чего черпал силы первый король: вода, еда, земля. Там он был похоронен, и с тех пор каждый правитель обретал покой рядом с ним. С окончанием февраля закончилась и эра правления короля Хёнсока. Бомгю не мог поехать в процессии, но он наблюдал, как принц Субин ехал во главе, гордо и величественно, на белом коне, ведя за собой повозку с телом отца. За ним следовали остальные дети. Они двигались по улице, устланной белыми и алыми цветами, сквозь толпы людей, молящихся и оплакивающих своего короля. И в этом прощании было что-то удивительно красивое — в способе, каким провожали его в последний путь, в уважении к его жизни и тому следу, который он оставил. И тогда Бомгю заплакал. Тихо, с надрывом, горько — и не мог остановиться. Король Хёнсок был великим правителем, мудрым наставником, человеком, которого он искренне уважал. Но хуже всего было осознание: Бомгю никогда не знал его по-настоящему. Только теперь, когда альфа умирал, когда говорил с ним тихим голосом, делился словами, которых прежде не знал, — только теперь он начинал понимать, каким был этот человек. Только теперь, он открыл ему свои тайны, хранившиеся годами. Тайны, что изменили всю суть его жизни. И потеря короля стала для Бомгю потерей всей той правды, которую он мог бы узнать. Потерей человека, который мог бы всё объяснить. Но не успел. На свою скорбь у него почти не осталось времени. После отъезда процессии дворец начал готовиться к возвращению одного определённого альфы, и, казалось, всё королевство затаило дыхание — впереди была новая эпоха, восхождение наследного принца Ёнджуна. Когда король болел, его перевели в особые покои во дворце — те, где лежали все правители, поражённые болезнью. Там ближе всего находились царские лекари. Слуги и придворные аккуратно собрали все вещи короля Хёнсока и спрятали их в отдельной, глубоко запечатанной комнате. Королева Ынён решит, что с этим делать, когда настанет время. Бомгю, как личный слуга Ёнджуна, был назначен главным в подготовке дворца к его прибытию. Леди Чанми помогала ему — вместе они контролировали весь процесс. Параллельно готовился и дворец наследного принца. Ожидалось, что Субин вскоре займёт его, хоть это пока и не было подтверждено официально. Впрочем, это уже мало что меняло. Потому что к лету Ёнджун женится. А с браком придёт и обязанность — даровать королевству наследника. Люди уже начали шептаться. Слухи разлетались один за другим — о знатных альфах и омегах, кого выберут для церемонии спаривания, о грядущем брачном союзе, о продолжении королевской крови. Скоро появится ребёнок. Ребёнок, что станет первым в очереди на престол, которого будут лелеять, охранять, почитать. Ребёнок, который никогда не будет его. И сама это мысль разрывала Бомгю изнутри. Сейчас он находился в главных покоях дворца. Его руки дрожали, пока он разглаживал шёлковые простыни на кровати, что вскоре станет принадлежать Ёнджуну. Ткань казалась тяжёлой под пальцами — чёрт, всё в этой комнате будто душило его. Вдалеке слышался голос леди Чанми — она отдавала распоряжения слугам, велела полировать серебро и вытирать пыль, но её слова расплывались в ушах. Всё, на чём он мог сосредоточиться, — это ноющая боль в груди, грызущая пустота, которая с каждой секундой росла всё сильнее. Он отступил назад, медленно оглядев комнату. Это место было достойно короля — нет, достойно Ёнджуна. Ёнджуна, который совсем скоро станет коронованным. Ёнджуна, который совсем скоро вступит в брак. Ёнджуна, у которого появится собственная семья. Эти три фразы повторялись в голове, как заклинание. Бомгю прижал ладонь ко рту, стараясь не вырвать прямо здесь. Он не мог позволить себе сломаться. Не сейчас. Не здесь. Не тогда, когда весь дворец ждал и радовался будущему правителю. Но разве они не видели? Разве не чувствовали, как его сердце раскалывался на тысячи осколков, которые уже не склеить? Если бы кто-нибудь вошёл в этот момент, он бы сразу уловил в воздухе запах чистой агонии — и понял бы, что это значит. Это значило, что Ёнджун — его всё. А он — ничто для старшего. По крайней мере, не в том смысле, что имел хоть какое-то значение. Он — лишь тень, человек, которого отпустят, как только альфа взойдёт на трон. И всё же сама мысль о свободе внушала ему такой ужас, что подкашивались ноги. Потому что свобода означала оставить принца позади. Смотреть издалека, как он строит жизнь с другим. Жизнь, в которой ему больше нет места. Пальцы Бомгю сжались в кулаки, когда волна ненависти к себе накрыла его. Он ненавидел себя за то, что чувствовал это. За отвращение к тому, о чём любой слуга мог бы только мечтать. За ревность, пылавшую в крови. За эгоистичное желание, разрывающее его изнутри. Он хотел Ёнджуна. Хотел его больше всего на свете. Хотел в тех формах, что были недопустимы. Хотел так, как разум запрещал, как честь не позволяла. Хотел быть тем, кто рядом. Тем, кого он любит. Тем, кто носит его метку. Тем, кто вынашивает его ребёнка. Он хотел этого до боли. До отвращения к самому себе. Но он никогда не сможет быть с ним. И знание об этом неизбежном разрыве было подобно ножу, медленно и беспощадно вращающемуся в животе. Он даже не позволял себе думать о возможности жениться на Ёнджуне или носить под сердцем его ребёнка. Каждый раз, когда такие мысли пробегали в голове, Бомгю вспоминал мать. Она была служанкой, простой женщиной, как и он. Она полюбила того, кого не могла иметь, как и он. Её альфу, её пару. Их связь была тайной. А Бомгю — плодом этой запретной любви. Он прожил жизнь, полную боли и унижений, жизнь, которую не пожелал бы никому. Если бы между ним и Ёнджуном что-то возникло, если бы у них появился ребёнок, он тоже должен был бы прятать его, скрывать, оберегать от общества, в глазах которого Бомгю был не более чем бедным, ничтожным бастардом. Грудь сжалась от такой мысли — настолько сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Нет. Он не мог так поступить. Не мог привести в этот мир ещё ребёнка только затем, что обречь его на ту же судьбу. Кроме королевы Ынён и его матери, никто не знал, что он вовсе не бастард. Он был сыном величайшего генерала, что когда-либо служил этой земле. Его кровь была чистой. Если бы мать осмелилась предъявить права на них, они бы жили в благородстве и роскоши. Но она не осмелилась. И король с королевой не вмешались. И вот — его жизнь теперь такая, какая есть. И её не изменить. Звук шагов выдернул его из раздумий. Он обернулся и увидел леди Чанми в дверях. — Бомгю, — позвала она мягко, — приготовления почти завершены. Тебе стоит отдохнуть. Ты работаешь без перерыва. — Отдохну, леди Чанми. Скоро. Но оба знали — не отдохнёт. Как можно спать, когда каждое мгновение ощущается, как обратный отсчёт до конца всего, что он знал? Мысль о возвращении Ёнджуна разрывала его — между тоской и отчаянием. Он снова повернулся к постели. Её шёлк был гладким под его пальцами. Это будет постель Ёнджуна. Место, которое он разделит с супругом. Кровать, где он зачнёт наследника. При этой мысли у Бомгю сжался желудок. Он резко отступил, руки задрожали. Он больше не мог. Развернувшись, он выбежал из комнаты, оставляя за собой лишь тишину и свою боль, что давила на плечи, будто готовая раздавить. Дворец сиял в предвкушении новой эпохи. А Бомгю чувствовал только пустоту — пустоту от того, что он потерял. Или, скорее, никогда по-настоящему не имел. Ёнджун вернётся через несколько дней. И вместе с ним придёт начало конца. И Бомгю придётся научиться жить дальше. Даже если это убьёт его.

***

Дни марта тянулись медленно, и в воздухе уже витало дыхание весны. Жизнь пахла распускающимися цветами и свежевскопанной землёй. В этих днях царило умиротворение, и Бомгю, несмотря на всё, что сжимало его изнутри, старался идти в ногу с привычной рутиной. В большинстве вечеров, когда работа завершалась, он отправлялся в покои лекаря. Там его встречал Джунсу — тот, кто стал для него не просто наставником, а якорем среди всей этой неразберихи. Джунсу был терпелив. Он не только обучал ремеслу врача, но и вкладывал в каждое слово и жест каплю мудрости, от которой становилось чуть легче дышать. Руки Бомгю стали уверенно держать инструменты исцеления, движения стали точными, отточенными. Но главное — его разум начал меняться. Он начал понимать то, о чём всегда говорил Джунсу: связь между телом и духом, то, как важен каждый жест, каждое прикосновение и даже мысль, рождающаяся перед действием. Это было единственное, что держало его в равновесии. Единственное, что отвлекало от боли и хаоса внутри. Когда-то он собирался снова пойти к королю. Хотел узнать больше о своём отце, хотел задать все те почему, что копились годами. Он не хотел верить, что мать была права. В нём теплилась надежда, что правда окажется не такой жестокой, как она говорила. Но король теперь был мёртв. И говорить стало не с кем. От этой безысходности внутри становилось только холоднее. Он не знал, что скажет, когда снова увидит королеву. Не знал, как начать разговор, с чего начать. Он также не знал, что сделает, когда увидит Ёнджуна. Не знал, сможет ли вообще посмотреть ему в глаза — без того, чтобы не подумать о будущем, что теперь наверняка их разлучит. И всё же, несмотря на всё это, несмотря на страх и тоску, он отчаянно жаждал увидеть его. Он хотел быть тем, кто встретит его первым. Тем, кто поприветствует его. Он каждое утро представлял их встречу, как будто это давало ему силы прожить ещё один день. Хотел быть тем, кто первым встретится с ним взглядом. Каждый день он ждал письма. И каждый день чувствовал себя глупо, когда ничего не приходило. Но даже это не уменьшало его желание. Оно горело в нём, жгло, не давая покоя. Эти противоречивые чувства давили на него без пощады. Джунсу чувствовал его внутреннее напряжение и учил его медитировать — и, по правде, это помогало. Но в это же время был и другой, кто оставил в душе омеги неизгладимый след. Лорд Хюнин Кай и его приближённые с самого начала казались… другими. В их отношении к Бомгю было что-то подлинное, тёплое. Они не смотрели на него, как на низшего. Не обращались с ним, как с омегой, которого нужно жалеть. Они обращались с ним, как с равным. Поначалу Хюнин Кай был молчалив и сдержан. Их разговоры были краткими, зачастую обрывались на полуслове. Но со временем он раскрылся. В нём появилась та самая теплая искра, которой Бомгю не замечал сначала. И в эти моменты он начал понимать, почему Субин в своё время пал за него. Несмотря на свою отстранённость, этот альфа обладал особенным светом. Его улыбка могла озарить комнату, его присутствие делало даже тяжёлые дни немного легче. В нём чувствовалась мудрость — та, что рождалась из боли и понимания, но не лишала его стойкости. Он также часто упоминал Ёнджуна. Говорил о нём с уважением, с теплотой. Почему-то от этого у Бомгю рождалось странное, почти детское удовлетворение — будто, сближаясь с тем, кто был близок наследному принцу, он сам становится хоть чуть ближе к нему. Между теми, кто остался рядом с королём до самого конца, чувствовалась редкая связь. Их объединяла память, и эта незримая нить помогала Бомгю не чувствовать себя совсем одиноким. И вот — пока март тянулся, пока воздух всё громче шептал о скором возвращении Ёнджуна, в нём начало просыпаться что-то. Он не знал, что именно. Но это что-то росло внутри — как бутон, пробивающийся сквозь землю, готовый распуститься в приближении тепла. Сейчас Бомгю находился в покоях Джунсу. Комната пахла благовониями и старой бумагой. Они сидели напротив друг друга за деревянным столом, и он внимательно слушал, как лекарь рассказывал о редкой траве, название которой омега раньше никогда не слышал. — Как оно называлось, Джунсу? — нахмурился Бомгю. — И почему оно такое редкое? Я никогда не слышал о нём ни в хрониках, ни при дворе. — Освежи свою память по истории, юноша, — с усмешкой ответил тот. — Это растение такое древнее, что о нём позабыли даже самые мудрые в королевстве. Его зовут анантамул — «вечный корень». Оно растёт лишь в одном месте, куда не добраться простым путникам. В южных землях, где даже ветер забыл, что значит холод. Фраза «освежи свою память по истории, юноша» вдруг что-то задела в глубине сознания Бомгю. Он вспомнил давние дни, длинные коридоры, расписанные картинами, и стены сокровищницы, пропитанные историей. Тигр Востока. В памяти всплыл момент, когда Джунсу рассказывал о нём — том человеке — в залах королевской сокровищницы. Хаюн. Имя отозвалось эхом в его голове. Он моргнул, будто прогоняя наваждение. Хаюн. Его отец. Мужчина, который был всем для его матери. Человек, чья кровь текла теперь в его жилах. И он вспомнил, как Джунсу говорил о нём, будто знал лично. Внезапно, загнанное медитациями и самообманом чувство — желание знать, ярость от незнания, тоска — всё это вернулось лавиной. И с дрожью в голосе Бомгю, сам того не осознавая, резко сменил тему. — Джунсу… я должен спросить. Бета взглянул на него, отложив в сторону пучок трав, который до этого изучал. — Говори, мой мальчик. Бомгю колебался. Он не знал, как правильно задать вопрос. После смерти короля он смирился с мыслью, что никогда не узнает правду о своих корнях. Нашёл некое спокойствие в этой безнадёжности — ведь говорить с королевой об этом не было ни возможности, ни надежды. Но Джунсу — член королевской семьи. Он просто бета. Лекарь. И Бомгю совершенно забыл, что Джунсу был близок с его отцом. Вопросы, годами спящие под кожей, всплыли с пугающей ясностью. Он должен был узнать. О том, кто его создал. О том, кого любила его мать. О своём отце. Он сглотнул и, подбирая слова, произнёс. — Тигр Востока… — Бомгю поднял глаза, — Ты как-то говорил, что знал его лично. Джунсу, рассеянно водивший пальцем по столу, замер. Его взгляд встретился с глазами омеги, и на долю секунды в них отразилось удивление. — Да, — тихо сказал он. — Я его знал. Бомгю замолчал. Слова давались тяжело, словно в груди осели тяжёлые камни. Но он всё равно продолжил. — Тигр Востока… Хаюн. У него… — он запнулся, сжав кулаки. — У него была семья? Наследники? Вопрос повис в воздухе. Лицо Джунсу не изменилось — только взгляд стал чуть мягче, но в нём таилась проницательность. Он не выглядел удивлённым. Будто ждал этого. Спустя долгое молчание он тихо выдохнул. — Ты ведь уже знаешь ответ, не так ли? Сердце Бомгю сжалось, голос дрогнул прежде, чем он успел сдержаться. — Такое чувство, что я — единственный, кто не знал, — прошептал он. — Поверь мне, мальчик. Если бы все знали… ты бы не стоял сейчас передо мной. Об этом знали только твоя мать, король Хёнсок и королева Ынён. — А ты? Откуда ты знаешь, кто я? — теперь голос Бомгю стал тише. — А кто, по-твоему, принял тебя на свет, мальчик? Бомгю замер. На мгновение всё вокруг словно потускнело. Мысли метались без цели, не давая отдышаться. Если Джунсу был тем, кто помогал его матери при рождении, значит, он знал гораздо больше. Значит, он знал, как всё было на самом деле. Почему король и королева так и не признали его. Почему мать всегда говорила, что так было лучше. — Посмотри на себя, — голос Джунсу вырвал Бомгю из мыслей. В нём звучала тёплая, почти отеческая нежность. — Ты похож на него куда больше, чем думаешь. Слова одновременно утешили и ранили. Осознание того, что он живое отражение человека, которого никогда не знал, причиняло боль. И в голове тут же зазвучали вопросы — те, что он не раз задавал, но всегда получал одни и те же ответы от матери. Ответы, в которые он не хотел верить. Почему они никогда не попытались признать его? Всё потому, что он — омега? Им просто было плевать? Или же… они решили не бороться? Почему оставили его одного — в руках матери, которая не знала жалости? И всё же среди всех этих мыслей одна всплыла особенно остро. — Каким он был… мой отец? Он увидел, как взгляд Джунсу медленно уходит куда-то за пределы комнаты — в далёкое прошлое, в иное время. — Хаюн… — начал старик почти шепотом. — Он был не похож ни на одного альфу, кого мне доводилось встречать. Бомгю выпрямился, сжал руки на коленях, ловя каждое слово. — Я встретил его, когда он был всего лишь мальчишкой. Даже моложе тебя сейчас. Он пришёл в армию один — без семьи, без имени, которое кто-либо бы знал. Никто не знал, откуда он пришёл. И всё же, даже тогда, не имея за спиной ничего, он поднимался. Шаг за шагом. И стал одним из дворян. Самым могущественным человеком Востока. Его боялись. Он был воином, которому не было равных. Мысль о том, что его отец когда-то тоже был один — один против всего мира — и всё же выстоял, пробившись туда, где для него не было места, вызвала в горле странную, щемящую тоску. Бомгю столько лет считал себя помехой, обузой, о которой старались забыть. Но если бы только все знали, чья кровь течёт в его венах… он был не бастард, не ошибка. Он был сыном человека чести. Какой бы могла быть его жизнь, если бы отец остался жив? Мысль была тихой, но от этого только более горькой. Горло сдавило, в глазах защипало. — Значит, он всегда был таким? Воином? — тихо спросил он. Губы Джунсу чуть изогнулись, почти в улыбке. — Нет, — ответил он просто. — Он был добрым, Бомгю. Добрейшим из всех, кого я знал. Ни одна девушка, ни один ребёнок не могли сравниться с ним в этом. — старик замолчал на секунду, будто вспоминая. — Он был сдержан, не из тех, кто кичится словами. Но если ты заслуживал его доверие — в нём было столько ума, что рядом с ним люди чувствовали себя глупцами. Несмотря на войны, несмотря на кровь, он нес в себе какое-то… спокойствие. Его никто не мог отнять. Пальцы Бомгю сжались в ткань штанов. Спокойствие. Никогда бы он не подумал, что человек, которого называли самым жестоким воином Востока, мог нести в себе мир. Он представлял отца по рассказам — холодным, безжалостным. Но услышать, что он был тёплым и добрым… это почему-то грело. — Я был с ним, когда он умер, — продолжил Джунсу. И выдохнул медленно. — И даже тогда… он был спокоен. Омега слушал, не отрываясь. Образ отца начинал складываться в его голове, хотя и не вписывался в привычную, ожесточённую картину мира, в котором он вырос. Добрый человек. Альфа, который умел любить. И всё же, это казалось почти невозможным. Что такой человек — его отец. И ещё более невообразимым было то, что этот человек мог полюбить его мать. Женщину, что приносила лишь боль. — Скажи, — наконец осмелился он, — он… любил мою мать? Джунсу немного замолчал, словно подбирая слова. Потом вдохнул медленно, глубоко. — Больше, чем я когда-либо видел, — произнёс он. — Твоя мать… когда-то она была яркой. Такой же умной. Хаюн потерял голову с первой же встречи. Он любил её всем сердцем. Они были не как все. Многие считали их наивными, но им было плевать. Когда она забеременела — я никогда не видел их такими счастливыми. Он бы отдал всё, чтобы защитить её. И тебя. Сердце Бомгю болезненно сжалось. Та женщина, которую он знал… не была похожа на ту, что описывал Джунсу. Но в его словах было что-то, что заполнило пустоты в воспоминаниях. Он никогда не думал, что его мать способна на счастье. Никогда не верил, что кто-то мог любить её настолько сильно. И именно поэтому всё — её холод, её злоба — вдруг стало понятным. Он начал понимать, почему она стала такой. И от этого внутри что-то надломилось. Слёзы подступили к глазам Бомгю, но он изо всех сил сдерживал их. — Тогда почему?.. — голос дрогнул. — Почему вы позволили нам с матерью страдать так, как мы страдали? Ты, король, королева… вы все знали, что я его сын. Вы знали, и всё равно — никто ничего не сделал? Джунсу тяжело вздохнул, и вина легла на его лицо, как тень, прожжённая временем. — Мальчик мой… как бы я хотел сказать, что всё было иначе. Король хотел помочь, правда. Но твоя мать… она испугалась. Когда ты родился омегой, она разочаровалась. Потеряла всю ту надежду, что когда-то горела в ней. А король, королева… они тоже не выдержали. Никто не хотел признавать тебя. Никто не считал, что за тебя стоит бороться. Правда раздавила его сердце, как плита. Слёзы всё же прорвались, сбегая по щекам. Конечно, его мать была права. Она всегда была права, не так ли? И Бомгю почувствовал себя дураком за то, что когда-то надеялся на другое. Он понимал причины — и всё же, боль от этого не становилась меньше. Он был сыном генерала. Человека, который сражался бы за него. И всё же — его бросили. Забыли. А потом он вспомнил, что говорила мать… О том, что его отец разочаровался бы, узнав, что его сын — омега. И потребность узнать правду, настоящую правду, стала острее. Джунсу знал Хаюна лучше всех. Если кто и мог сказать истину, не исказив её — так это он. — Джунсу, — прошептал он, — как ты думаешь… отец бы… он бы принял меня? Он бы… действительно любил меня, если бы знал, что я омега? Старик посмотрел на него с таким теплом, что Бомгю едва сдержал новый порыв слёз. — Мальчик мой, ты мог бы родиться хоть кротом, — сказал он с нежностью, — и всё равно Хаюн бы тебя любил. Потому что он был именно таким человеком. Он сам выбрал тебе имя. Задолго до твоего рождения. Если бы была девочка — хотел назвать Ынбёль. Но если мальчик… тогда Бомгю. Символ, которым ты пишешь своё имя… ты знаешь, что он означает тигра? Он верил, что это имя подойдёт сыну, рождённому от любви и силы. Дыхание Бомгю сбилось. Он никогда не знал. Никогда не думал, что кто-то вообще думал о нём так. Что имя, которым его называли, не было случайным. Оно было подарком. Знаменем. Оберегом, вырезанным из памяти отца — из его любви, его надежд. И от этого внутри стало тепло, несмотря на слёзы. Джунсу подошёл ближе, положил руку ему на плечо. Его голос стал ниже, словно говорил не голосом, а сердцем. — Хаюн бы тебя любил, мальчик. Он бы сжёг это королевство дотла, лишь бы держать тебя рядом. Слова проникли прямо в сердце. И впервые за долгое время Бомгю ощутил не боль, а покой. Как будто часть его, та, что всегда металась, наконец обрела место. Его отец… любил бы его. Его отец… боролся бы за него. Комната вдруг стала теснее. Воздух — другим. Будто что-то внутри него сместилось, словно весь мир слегка накренился, открывая другую сторону. У него был отец. Не призрак, не проклятие, не повод для издёвок. Настоящий человек. И мысль об этом — была достаточной. На сейчас — вполне достаточной. Впервые за всю жизнь его отец не был оружием, направленным против него. Не был упрёком или напоминанием о том, кем он не стал. Нет. Теперь он был настоящим. Живым. Но вдруг Джунсу выдохнул глубоко. Его лицо потяжелело, и Бомгю инстинктивно напрягся, будто почувствовав приближение чего-то куда более тяжёлого. — Ты не должен говорить об этом, — сказал наконец старик. — Никому. Ни принцу Субину, ни наследному принцу. Никому. Бомгю моргнул, растерянный. Мысль и впрямь не приходила ему в голову — рассказать. Ни Субину, ни Ёнджуну… И всё же, теперь, когда эти слова прозвучали, идея застряла в нём, как заноза. А что, если Ёнджун узнает? Узнает, что он — не просто безымянный бастард. Не пятно на чистом ковре дворцовых интриг. А сын самого легендарного генерала Востока. В его венах — кровь, в которой пульсируют сталь и пламя. Наследие, о котором молчали. Если бы всё было иначе… Если бы его отец остался жив — мог бы он стоять рядом с Ёнджуном? Не как никто… а как равный? Разве они бы не выросли рядом — во дворце, вместе с Хюнин Каем и остальными сыновьями знати? Разве они бы не смеялись вместе, без сдержанности, без этой горькой правды — что один из них всегда должен склоняться? Разве он не мог бы… любить альфу? Свободно. Без страха. Без угрозы смерти за это. От одной этой мысли что-то болезненно сжалось внутри. И он чуть заметно покачал головой, отгоняя иллюзию, как пыль, рассеянную порывом ветра. Не было смысла мечтать о жизни, которой у него никогда не было. Не было смысла звать к себе тоску, с которой всё равно не справиться. Он посмотрел Джунсу в глаза. — Я и не собирался, — тихо сказал он, а потом, поддавшись внутреннему импульсу, добавил, — но… почему нет? В чём была бы проблема? Старик тяжело вздохнул. — Твой отец… при всей своей силе, имел врагов. Это одна из причин, почему твоя мать так отчаянно хотела альфу. Того, кто смог бы взять его имя, кто имел бы силу общества, чтобы защитить его. Он подался чуть вперёд, в голосе зазвенело напряжение. — Если люди узнают, что сын великого генерала Хаюна не только жив… но и омега… Джунсу не договорил. Не нужно было. Смысл повис в воздухе, сгустился. — Ты окажешься в опасности, Бомгю. И правда осела в нём, тяжёлая, как камень. Он ненавидел её. Ненавидел, насколько несправедлив этот мир. Даже теперь, даже после всего — наследие его отца, человека, что сражался и умирал ради этой страны, могло стать оружием против него. Он опустил глаза. Молчал долго. Затем лишь кивнул. — Не стоит беспокоиться, Джунсу. Уже нет. Просто знать… что у меня был отец. Что он был великим человеком — этого достаточно. — он поднял взгляд, и на губах появилась слабая, но настоящая улыбка. — Спасибо тебе. Я уже не надеялся когда-нибудь это услышать. Лицо Джунсу стало мягче, теплее. — Не благодари меня, Бомгю. По правде говоря, ты должен был узнать всё это гораздо раньше. Но, увы, прошлое не изменить. — он помолчал, потом добавил. — У меня много историй о нём. Если когда-нибудь захочешь услышать — я расскажу. Бомгю колебался лишь мгновение, прежде чем кивнул. А потом, не сказав ни слова, шагнул вперёд и обнял старика. Бета застыл, чуть удивлённый, но вскоре выдохнул — и положил ладонь ему на спину, крепко, утешающе. Впервые за долгое время Бомгю позволил себе почувствовать… что он не совсем один. А за окном ночь тянулась без конца, недвижимая и тихая. Где-то за этой тишиной истина оставалась не высказанной — но всё же живой, глубоко внутри него.

***

Апрель пришёл с лёгким ветерком, цветущими магнолиями и первыми настоящими лучами солнца. Прошлое — жестокая, бесконечная зима — исчезло, оставшись лишь тенью в воспоминаниях: теперь дворцовая земля больше не трещала от мороза, а реки не шли медленно под толщей льда. Даже в коридорах дворца, некогда тяжёлых от скорби, снова чувствовалась жизнь — дни траура подходили к концу. А вместе с этим — приближалось неизбежное. В последнюю неделю марта пришло письмо. Запечатанное знаком королевы, адресованное Джунсу. Период траура королевской семьи был официально завершён. Король Хёнсок предан земле. А это означало, что с дня на день королевская семья должна вернуться. Бомгю не читал письмо — в этом не было необходимости. Он понял всё сразу: по тому, как изменилось лицо Джунсу, по долгому выдоху, по взгляду, в котором было оно пришло… время. Он знал: с их возвращением придёт и будущее. Будущее, от которого Бомгю месяцами отворачивался. Будущее, в котором Ёнджун становится королём. Эта мысль сидела в груди, как камень, лишая воздуха. Столько времени он существовал между — между вчера и завтра, как будто настоящее могло длиться вечно. Но теперь времени не осталось. Прошёл всего один день апреля, а у Бомгю было чувство, будто каждая секунда ускользает из рук, как песок. Каждое утро он просыпался до рассвета и бродил по дворцу с отчаянием — вцепившись в необходимость запомнить. Он касался стен, запоминал текстуру камня, то, как свет ложится на колонны в полдень. Он задерживался перед дверьми тронного зала дольше, чем следовало, представляя, как совсем скоро Ёнджун пройдёт сквозь них — и больше не покинет. Он вырезал каждую деталь этого места в памяти, потому что знал: скоро он потеряет право быть здесь. Скоро он останется снаружи, без возможности свободно ходить по этим коридорам, без права стоять рядом с Ёднжуном — как когда-то. И, Боже, несмотря на всё… он ужасно скучал. Скучал по альфе, по нему. Он хотел быть рядом. Хотел увидеть его первым. Хотел встретить его. Потому что знал — времени у них осталось совсем мало. Это было глупо, он понимал. Глупое желание. Дворец и принц никогда не принадлежали ему. И всё же… он оплакивал это, как утрату. А потом, на утро второго дня, его одиночество прервали. — Хён? Бомгю вздрогнул, резко обернувшись. Лорд Хюнин Кай стоял всего в нескольких шагах, с лёгкой улыбкой и наклоном головы. За это время они стали ближе. Достаточно, чтобы Бомгю узнал — альфа младше него. Достаточно, чтобы тот упорно называл его “хён”. Бомгю до сих пор находил это забавным — насколько Хюнин был похож на Субина. И насколько оба, кажется, не осознавали этого. — Спрошу прямо, — продолжил альфа, — зачем ты каждый день здесь так бродишь? — Я… — он кашлянул, стараясь придать голосу лёгкость. — Я тебя не заметил. — Я понял, — усмехнулся Хюнин, подходя ближе. Бомгю отвёл взгляд. Было странно — быть замеченным. Он привык к одиночеству за эти дни, жил в голове, в мыслях, которые никто не прерывал. Но теперь… с Хюнином, смотрящим прямо на него, с вопросом в глазах… Всё вдруг показалось немного глупым. Он помедлил, прежде чем наконец сказать. — Просто… хочу всё это запомнить. Ответ был расплывчатым, но в нём была правда. Хюнин Кай кивнул, негромко хмыкнув. — Понимаю, — признался он. — Я делал так же. Знаешь… когда навещал дом матери. Мы приезжали сюда каждое лето, но большую часть года я жил в Германии, с отцом. В его взгляде на миг появилось далёкое, почти тёплое воспоминание. — Я помню, как не хотел уезжать. Боялся, что, если уеду… то забуду. Несколько мгновений Бомгю просто молча смотрел на него. Альфа редко рассказывал о своей семье или прошлом, но из тех немногих обрывков, что ему удалось услышать, становилось ясно: жизнь Хюнина была не такой лёгкой, как у большинства дворян. — Наверное, это было тяжело, — тихо сказал омега. — Покидать место, которое ты называешь домом. Альфа слабо усмехнулся. — Да, было. — он посмотрел на Бомгю, и в его взгляде было что-то почти жалеющее. — Но иногда… мы так боимся потерять что-то, что даже не задумываемся, что значит быть свободным от этого. От этих слов у Бомгю пересохло во рту. Он не ответил. Точнее, не смог ответить. Потому что свобода… настоящая свобода всегда была чем-то далёким. Ему никогда не выпадал шанс выбирать, куда он принадлежит. Всю жизнь ему говорили, кем он может быть, куда ему можно идти, кому он должен служить. Но когда он стал личным слугой Ёнжуна — тогда между ними было заключено соглашение. Соглашение, по которому однажды он сможет быть свободным. И он думал об этом. Думал, что значит быть свободным от всего. Это значило — жить ради мечты, убежать подальше от пристальных взглядов общества, создать семью, вновь влюбиться… Построить ту жизнь, о которой всегда мечтал. Свобода — это выбор, это привилегия. И любой, кто однажды носил цепи, захотел бы свободы именно по этой причине. Но Бомгю — не любой. Он был другим. Совершенно иным. И быть свободным — это последнее, чего он хотел. Он не хотел расставаться с Ёнджуном ни на день. Не сейчас, когда столько ещё не сказано. Не сейчас, когда он жаждал каждого прикосновения альфы, каждого взгляда, каждого вздоха. Не сейчас, когда одна лишь мысль о нём могла успокоить боль, которую он носил все эти месяцы. Он любил Ёнджуна. Сильнее, чем когда-либо мог себе представить. И он не собирался его терять. Ни сейчас. Ни никогда. Хюнин Кай посмотрел на него ещё несколько секунд, прежде чем сменить тему. — Ёнджуну-хёну, наверное, тоже будет непросто, — пробормотал он. — Всё это — долгое путешествие, и вдруг он становится королём. Омега кивнул. Он знал, каково это для Ёнджуна. Они писали друг другу письма, и в каждом альфа делился: рассказывал, как груз ответственности давит на него, как знакомится с людьми и знатью, как учится понимать земли, которыми должен править. Бомгю выдохнул. — Да. Так и есть. Альфа приподнял бровь. — Ну, я думаю, что так, но ты звучишь уж слишком уверенно. — он сделал паузу, а затем с хитрой улыбкой добавил. — Почти как будто он сказал тебе это сам. Бомгю напрягся. Щёки мгновенно вспыхнули от жара. Разумеется, такая уверенность в голосе не ускользнула бы от наблюдательности Хюнина. Он знал, что Хюнин — умный. Но именно в такие моменты, когда он между строк считывал то, что, казалось, никто не должен был заметить, становилось ясно — он по-настоящему проницателен. — О? — с лёгкой насмешкой протянул Хюнин. — Хён, вы что, писали друг другу? Омега откашлялся, не глядя на альфу, и поднял руку, чтобы почесать затылок. — Ну, сейчас уже нет, — сказал он. — Но… наверное, писали. Пару раз. Не больше. Ложь. На самом деле — намного больше. Его ящик был переполнен письмами от наследного принца. Каждое из них он хранил втайне. Каждую ночь он перечитывал одно-два, чтобы, хоть немного, почувствовать себя ближе к альфе — несмотря на расстояние. Каждое утро он просыпался с надеждой. Надеждой, что письмо придёт вновь. Но с тех пор, как умер король — письма прекратились. И он понимал, почему. Хюнин тихо хмыкнул, и хотя в голосе не прозвучало упрёка, было ясно — он не поверил. Но вместо того, чтобы настаивать, просто склонил голову. — Значит, вы близки, да? Бомгю замер. Он не знал, как ответить. Они были близки? В каком-то смысле — да. Но во многих других — нет. И всё же, спустя паузу, он кивнул. — Хочется в это верить. — Я рад. В его положении непросто быть по-настоящему близким с кем-то. У Ёнджуна-хёна почти не было настоящих друзей, когда он рос. Так что… ему повезло. Повезло, что рядом с ним есть кто-то вроде тебя. У Бомгю сжалось горло. Он уже слышал что-то подобное — от Субина. Но… ему было трудно поверить в это. Не Ёнджуну повезло с ним — ему повезло со старшим. До встречи с альфой его жизнь казалась выцветшей, без цвета и вкуса, размыта травмами и страхом. А потом пришёл Ёнджун. И через всю боль, всё страдание… он стал другим. Тем, кем мог гордиться. Тем, кто мог встать и заговорить. Тем, кто позволил себе мечтать — даже зная, что мечты могут разбиться. И больше всего — он понял, что такое любовь. Но он ничего не сказал. Лишь тихо выдохнул и чуть улыбнулся. — Спасибо, Хюнин-а. А затем, прежде чем тяжесть момента успела пронзить слишком глубоко, он сменил тему. — Ну всё, хватит об этом. Пойдём поедим, а? — Увиливаешь, но ладно. Я разрешаю. Напряжение сменилось чем-то мягким, почти уютным. Они пошли к столовой по садовой дорожке, и солнечный свет скользил сквозь листву, отражаясь золотом в траве и волосах, тронутых лёгким ветерком. И в этом свете Бомгю на миг позволил себе надеяться. Надеяться, что будущее может подождать — хоть ненадолго. Настолько, чтобы он успел запомнить оставшиеся уголки дворца… и вновь уловить запах кедра и корицы.

***

Спустя несколько дней Бомгю проснулся с бешено колотящимся сердцем. Снаружи мир жил своей обычной жизнью. Во дворце звучали приглушённые голоса — кто-то обменивался утренними приветствиями, где-то слышалось спешная дробь шагов. Сквозь приоткрытое окно тянулся свежий весенний воздух — тёплый, насыщенный запахами, перемешанными и яркими. Это могло значить лишь одно — он проспал. Бомгю тяжело выдохнул, оставаясь лежать под спутанными простынями, тело всё ещё не проснулось, налитое сонной тяжестью. Это происходило с ним всё чаще — он просыпался позже, чем следовало бы, и каждый раз будто проваливался в какое-то странное, бесконечное забытье, в котором утро ускользало ещё до того, как он успевал ухватиться за него. Виной всему — ожидание. Оно стало настолько постоянным, что он уже не знал, чего или кого, он, собственно, ждал. Осталось лишь чувство — он застрял. В ожидании. Он резко вдохнул и заставил себя подняться, протирая глаза. Нужно торопиться, — подумал он. Ему хотелось завершить дела вместе с Джунсу, занять руки, чтобы не оставалось времени думать. Было глупо оставаться в постели, будто это могло хоть немного ослабить тяжесть в груди. Одеваясь, он почувствовал, что ткань словно тяжелеет, цепляется за кожу, будто не хочет опускать. Завязывая пояс, его пальцы на долю секунду замерли, как будто тело знало то, чего не знал он сам. Но он не обратил на это внимание — и продолжил. Дворец не станет ждать его. Он вышел, позволив дверям закрыться за собой с тихим щелчком. Прогулка по двору сперва не предвещала ничего необычного. Мимо спешили слуги, кланялись, легко ступая по камню. Бомгю кивал им почти машинально, его разум всё ещё блуждал между сном и реальностью, а тело двигалось скорее по привычке, чем по воле. На улице было теплее, чем накануне — тепло, которое обещало полное вступление весны в свои права: солнце поднималось выше, а ветер доносил еле уловимый гул пробуждающихся насекомых. Всё казалось таким же, как и последние дни. И всё же... Что-то грызло его изнутри. Безымянное ощущение, неуловимое и странное. Лёгкий зуд на краю сознания. Где-то рядом кто-то прошептал что-то по другому — тихо, будто между делом. Он не разобрал слов. Бомгю чуть нахмурился, едва заметно обернулся через плечо — но момент уже прошёл. Всё, что было сказано, растворилось, не имея значения для того, кто не искал смысла в пустоте. Он покачал головой. Что со мной сегодня? Дорожка, по которой он шёл, вела к внешним залам у покоев Джунсу. Это было немного уединённое место, но всё ещё в пределах главного дворца, где жили почти все. И как только он завернул за угол — услышал смех. Не просто смех. Тёплый. Знакомый. Близкий. Его шаги остановились ещё до того, как он успел понять почему. За смехом последовал голос — лёгкий, насыщенный весёлой интонацией. Голос, которого здесь быть не должно. По крайней мере, не без его ведома. Но чем ближе он подходил, тем сильнее сжимались его лёгкие. Нет. Он не мог поверить своему слуху. И всё же тело уже отреагировало: сердце рвануло вперёд, руки сжались в кулаки. Нет. Нет. Нет. Он сделал шаг вперёд, прежде чем смог остановиться. Он представлял себе этот момент тысячи раз. Воображал, как всё произойдёт, как Ёнджун посмотрит на него, когда их взгляды снова встретятся, что они скажут друг-другу. Он хотел быть первым, кто увидит его, почувствует, как с возвращением исчезает тягостная пустота. Он был его слугой — и это была его обязанность: встретить принца, показать ему его новое место, быть рядом, когда начнётся новая, самая важная глава. И как человек, который любил принца, он жаждал быть первым, кто увидит его после всех этих месяцев мучительного ожидания. Но, похоже, судьба решила всё иначе — потому что, сделав этот шаг вперёд, навстречу смеху, он увидел Ёнджуна. Он замер, когда увидел его, с болезненным комом в горле. Ёнджун стоял прямо и спокойно, с той самой лёгкой уверенностью, что всегда была его отличием. Но всё вокруг Бомгю словно расплылась, края мира померкли, а мысли стали вязкими, как будто его опустили под воду. Этого не может быть. Мысль накрыла его, как волна. Как долго он здесь? Эти вопросы опустошили его изнутри. Почему я не знал? Вопросы впивались под рёбра, тело застыло, сжавшись от силы невысказанного сожаления. Все эти месяцы ожидания, тоски, боли — всё привело к этому моменту, а он даже не встретил его. И всё же, несмотря на горечь, внутри оставалось это притяжение. Он хотел двинуться. Подойти ближе. Услышать, как Ёнджун заговорит с ним. Тело откликнулось прежде, чем он успел остановиться, и он пошёл — сначала медленно, потом всё быстрее — к альфе. Один шаг. Второй. А потом он увидел, что Ёнджун был не один. Хюнин Кай, Джунсу и его младший брат, принц Унхак. Они стояли рядом, разговаривали непринуждённо, как те, кто слишком долго был в разлуке. Это не должно было казаться чужим. Не должно было вызывать в нём ощущение, будто его забыли. Но внутри что-то сжалось, острое и болезненное. Он стоял на краю их круга, не принадлежа ему, словно посторонний. — Бомгю-хён? Голос Хюнин Кая прорезал его мысли, и все сразу замолчали. Джунсу обернулся первым — с тёплой улыбкой. Унхак кивнул вежливо. Но именно взгляд Ёнджуна удержал его на месте — широкий, непроницаемый. Он приковал его, не давая сделать и шага. И в тот момент, когда их взгляды встретились, сердце Бомгю рванулось так сильно, что он почти зашатался. Он был настоящим. Он столько месяцев мечтал об этом — о нём, о голосе, о линии его губ, о прикосновениях. И теперь он стоял перед ним — и смотрел так, будто совсем не ждал увидеть его. И тогда всё чувство, которое он так долго держал внутри, вспыхнуло в нём — как внезапный тёплый ливень. Я скучал. Слова подступили к языку, горели, просились наружу. Я скучал по тебе так сильно, как никто не сможет понять. Я люблю тебя... — О, ты не знал, что они вернулись? — голос Хюнин Кая снова вмешался, почти дразня, но с той долей понимания, что ранит сильнее. Конечно, альфа знал раньше него. Омега сглотнул, с трудом подавляя чувства. — Нет, — тихо ответил он, и слово это оказалось горьким, — Я не слышал. — Ты, наверное, слишком долго спал. Джунсу проснулся ещё до рассвета, и я тоже. Они прибыли тогда. — Мне пришлось. Лекари всегда встают рано. — старик усмехнулся. Разговор продолжался, но Бомгю уже почти не слышал его. Всё его внимание было приковано к нему. Ёнджун всё ещё не отвёл взгляда. Он изменился. Сильнее, чем омега изменил. Черты лица остались такими же красивыми, но теперь в них появилась резкость — след времени, разлуки, новых обязанностей. Он держался ещё прямее, будто груз на плечах стал тяжелее. Но кое-что осталось прежним. Лёгкая морщина на лбу, когда он задумывается. Пальцы, чуть дёргающиеся у бедра, словно сдерживая желание действовать. И запах — корицы и кедра — всё ещё узнаваемый, даже на расстоянии. Но больше всего Бомгю выбили из равновесия глаза. Они были уставшими. Потертыми временем, дорогой, молчанием. Но под усталостью скрывалось нечто большее. И от этого у него сжалось в груди. А потом он увидел, как губы принца шевельнулись. И услышал. — Ты в порядке? Первые слова, сказанные ему за месяцы. Тихие. Только для него. Пальцы Бомгю сжались в рукавах, будто стараясь удержаться на ногах под тяжестью этого голоса. Он действительно здесь. Настоящий. Но всё не так, как он представлял. Потому что это встреча не была такой, какой он её ждал. Потому что, глядя на него сейчас, он ощущал, как в нём разрастается любовь — до боли настоящая. Потому что возвращение также означало начало чего-то, чего он боялся. — Да, всё хорошо, мой принц, — ответил он и, выдержав паузу, спросил, — А ты? — Путь был долгим, — тихо сказал Ёнджун, опуская взгляд. — Но я здесь. Внутри у Бомгю что-то болезненно сжалось. В их словах была какая-то неловкость. Словно это были вовсе не те слова, что они на самом деле хотели сказать. Он вспомнил письма. Как они писали друг-другу, как скучали, как ждали встречи. И теперь вот они — напротив друг друга — и всё, что могут сказать, звучит так просто. Но за этими словами что-то ломкое. Он хотел ответить. Хотел сказать не покидай меня. Хотел шагнуть вперёд. Прикоснуться. Стереть эту неловкость. Но не смог. Потом он это заметил. Едва уловимое движение пальцев Ёнджуна у бедра. Почти незаметный жест, такой мелкий, что любой другой бы его упустил. Но омега видел — и знал, что это значит. За всей сдержанностью, за безупречно выстроенной осанкой — он хотел прикоснуться также сильно, как и он сам. — Моя мать захочет поговорить с лекарями к вечеру, — произнёс Ёнджун, и его голос изменился так плавно, что любой другой мог бы поверить, будто ничего не произошло. — Встреча уже назначена. На последнем слове он взглянул на Бомгю, и в этот короткий миг позволил себе надежду. Что после месяцев разлуки, после этой неожиданной встречи — всё, возможно, снова сведётся только к ним двоим. Но тут заговорил Джунсу. — Тогда, с твоего позволения, я бы хотел осмотреть твоё здоровье до вечера. Ёнджун колебался, прежде чем устало махнуть рукой. — В этом нет необходимости— — Нет, мой мальчик, я настаиваю. И вот так, словно кто-то сдул пепел с тлеющей искры, надежда погасла. Джунсу, несмотря на возраст и странности, был строгим человеком, которого уважали все без исключения. Даже сам Ёнджун. Он просто кивнул, смирившись. — Как пожелаете. И они стали уходить. Бомгю знал, что должен остаться на месте. Сдержанным. Непроницаемым. Но горло сжалось, в пальцах заныло — будто тело само просило: двигайся. сделай хоть что-нибудь. Но Ёнджун уже отворачивался, шаг за шагом удаляясь по каменной дорожки, уводящей вглубь сада. И всё же — прежде чем исчезнуть из виду, он остановился. Почти неуловимая пауза. Он обернулся. Только на миг. И снова встретился с его взглядом. Они не сказали ни слова. Но в этом молчаливом взгляде было всё. Подожди меня. Потом он ушёл. А Бомгю остался. Стоял посреди дороги, с сердцем, бьющимся слишком громко для такой тишины.

***

В точности как и сказал Ёнджун, королева Ынён созвала собрание тем же вечером. В зале совета собрались те, кто находился при дворе в последние минуты жизни короля Хёнсока, когда была озвучена наиболее вероятная причина его смерти — болезнь, как тогда утверждали. Что-то, вызванное самим телом, его слабостью. Но среди присутствующих были и те, кто знал правду. Те, кто понимал: смерть пришла не изнутри. Её принесли — с ядом, что проник в его кровь. Бомгю стоял среди них, рядом с Джунсу и Хюнин Каем, выжидая. На другой стороне зала находились принц Субин и Ёнджун, плечом к плечу, и он изо всех сил старался не смотреть в их сторону. Комната пахла старым деревом и воском от свечей, но под этими запахами таилось нечто холодное — безымянное, ощутимое только на уровне кожи. Двери мягко отъехали в стороны. Королева вошла с достоинством. На ней было тёмно-синее шелковое ханбок, украшенное вышивкой золотыми нитями. Она и сама изменилась — глаза выглядели уставшими, но в них пылал огонь вдовы, жаждущей мести. Сначала она обняла своих сыновей, коротко, по-матерински. Затем подошла к Джунсу, обменялась с ним тихими словами, после — к Хюнин Каю, тепло её взгляд упал на Бомгю, он смягчился ещё больше, выражение лица стало нежным. Она протянула руку, взяв его ладонь — слишком более нежно, чем тот, к которому он привык. — Давненько мы не виделись, Бомгю, — её голос звучал мягко, в нём таилась та самая забота, что когда-то дарила ему чувство защищённости. — Надеюсь, с тобой всё хорошо. Он должен был ответить ей тем же. Должен был взглянуть в её глаза и увидеть в них лишь доброту, ту самую знакомую женщину, что когда-то была ему опорой, когда никто другой не заботился. Но не смог. Потому что теперь он знал. Знал то, чего раньше не понимал — знал, что за всей этой теплотой скрывалась ложь. Что она всегда знала правду о нём. Что знала, какова его кровь, и всё же выбрала молчать. Именно из-за неё за него никто не заступился. Именно из-за неё истина о его отце так и не была озвучена. Она знала всё. И ничего не сделала. И всё же он не мог позволить ей увидеть, что он это знает. Он заставил себя подавить комок в горле, превратить его в нечто незаметное и ничтожное. Он чуть наклонил голову, ответив тихо. — Да, Ваше Высочество. Рад видеть вас в добром здравии. Улыбка на её лице не дрогнула. Если она что-то и почувствовала за его словами — не выдала ни единым жестом. Повернувшись с грацией, она направилась к своему месту во главе зала. Остальные последовали за ней и заняли свои места. Когда все утихли, она заговорила. — Мой брат и мой племянник, лорд Тэхён, завершили своё расследование, — начала она. — Найдено достаточно доказательств, указывающих на то, что министр Дэхо имеет доступ к лекарствам. — пауза. — Как и министр Чонсок, и министр Наын. В комнате воцарилась тишина, но напряжение вспыхнуло в воздухе, словно тлеющий фитиль. — Расследование продолжается, но даже эти сведения уже дают основания подозревать их в причастности. Однако, как вам всем известно, одних подозрений недостаточно, чтобы действовать. — её взгляд обошёл всех в комнате. — Мы надеемся, что во время брачной церемонии, на которой министр Дэхо будет присутствовать, появится шанс. Возможно, удастся собрать достаточно доказательств для его ареста. Или ареста других дворян, которые могут быть связаны с этим. Первым заговорил Субин. — Думаю, это будет непросто, мама. Такие, как Дэхо, не совершают необдуманных шагов. Если он столько времени избегал подозрений, то будет следить за каждым своим движанием. Бомгю услышал, как Джунсу тяжело выдохнул, постукивая пальцами по деревянной столешнице. — Но именно эта осторожность может его погубить. Чем напряжённее он будет, тем выше шанс на ошибку. — Верно. Именно поэтому мой брат и Тэхён прибудут сюда во время весеннего фестиваля — всего через несколько дней. Как вы знаете, он совпадёт с церемонией коронации. На этих словах Бомгю невольно взглянул в сторону Ёнджуна, словно что-то притягивало его туда, несмотря на всё, что звучало в зале. Альфа всё это время молчал, сидел с прямой спиной, не показывая ни удивления, ни тревоги. Ни один мускул на его лице не дрогнул, даже когда королева говорила вслух о самых важных вещах. Если он и не знал заранее — значит, всё предвидел. Бомгю чувствовал, как тревога скручивается узлом в животе. Каждая секунда, проведённая в этой комнате, тянула его всё ближе к тому, с чем он не хотел сталкиваться. К будущему, которое он всеми силами отвергал. Коронация. Момент, когда Ёнджун взойдёт на трон. Бомгю пытался не думать об этом, каждый раз выталкивал мысли прочь, как только они начали подниматься на поверхность. Но теперь игнорировать было бессмысленно. Всё случится. И никто ничего не сможет изменить. — А министры? — спросил Хюнин Кай, возвращая его внимание к происходящему. Выражение лица королевы Ынён осталось спокойным. — Некоторые будут присутствовать, хотя мы до сих пор не знаем, как они себя поведут. Министр Дэхо, впрочем, не сможет присутствовать. Нам придётся ждать церемонии спаривания, так как он её финансирует. Сейчас мы просто играем в ожидание. — она сделала паузу. — Это утомительно. Но мы должны найти того, кто это сделал. Даже если придётся разорвать всё в клочья. Эти министры не бесценны. Их можно заменить. Повисла тишина. Затем один за другим присутствующие кивнули в знак согласия. Всё было решено. Королева выдохнула, в её лице появилось какое-то облегчение, и она слегка откинулась назад. — Это всё на данный момент. Я рассказала вам это только потому, что мы — единственные, кто знает истинную причину смерти моего мужа. Поэтому я рассчитываю, что вы сохраните это в тайне. Все молча склонили головы, словно давая клятву. Королева удовлетворённо кивнула. — Что же, вечер выдался долгим, а впереди нас ждёт ещё больше. Отдохните, пока можете. Вы свободны. На этом собрание был завершёно. Шорох одежды, шаги, приглушённые голоса прощаний. Один за другим все начали покидать комнату, выходя в прохладный ночной воздух. Бомгю последовал за ними. И сделав шаг за пределы зала, он не мог отделаться от ощущения, что, как бы он ни пытался не замечать происходящее — будущее, которого он боялся, уже наступило. Да, его немного успокаивало то, что они почти поймали убийцу короля. Но всё, что пришло следом, всё, что случилось с момента той трагедии — всё это постепенно сжирало его изнутри. Ветер обвил его, как только он вышел из зала. Коридоры дворца тянулись вперёд, но Бомгю не смотрел по сторонам — он сразу заметил то, что было прямо перед ним. Его мысли перескочили вперёд — к Ёнджуну, стоявшему чуть поодаль, у самого входа, в ожидании. Даже с расстояния было видно. Ёнджун стоял прямо, рядом с Хюнин Каем, длинные складки мантии ниспадали на его фигуру мягкими, изящными волнами. Бомгю заметил, что тот не говорил ни слова — просто смотрел, словно знал, что омега сам к нему подойдёт, как только всё закончится. И он был прав. Потому что Бомгю пошёл. Он бы прошёл остаток пути без колебаний, подошёл бы к альфе и наконец произнёс бы слова, что так давно держал в себе. Но не успел. Он вдруг почувствовал, как кто-то дёрнул его за конец хвоста. Неожиданный рывок заставил его вздрогнуть, и прежде чем он успел обернуться, в воздухе всплыл знакомый аромат — ваниль, тёплая и сладкая, переплетённая с сандалом. Он сразу понял, кто это. Резко повернувшись, он увидел Субина. Альфа стоял совсем рядом, с игривым блеском в глазах и уже начавшей расползаться улыбкой на губах. И при виде его так близко Бомгю не смог сдержать лёгкого сияния, что вспыхнуло на его лице. — Хён! — воскликнул он, одновременно раздражённый и весёлый. Субин лишь рассмеялся, отступая на шаг назад, будто ожидая, что омега вот-вот отреагирует. — Попался, Бомгю, — сказал он, с лёгким голосом, и как всегда, родным. Омега фыркнул, но не смог удержать улыбку, что предательски заиграла на губах. — Вот так ты приветствуешь кого-то после недельного отсутствия? — Я то думал, ты встретишь меня с достоинством, — поддразнил альфа, скрестив руки на груди. — А ты просто взвизгнул, как напуганный кот. Бомгю закатил глаза, но за этим жестом не скрывалась ни капли настоящего раздражения. Правда была в том, что он скучал по Субину. За те долгие месяцы, пока Ёнджун был в отъезде, принц стал для него одним из немногих неизменных якорей. Он медленно перестал быть далёкой фигурой из знати, стал чем-то ближе, чем-то важным — тем, в чём Бомгю нуждался, сам того не осознавая. А потом, на несколько недель, Субин тоже исчез — уехал на похороны отца. И эта пустота, что осталась после него, вдруг дала о себе знать только сейчас. Он мог бы сейчас пошутить, бросить какую-нибудь сухую фразу о том, как дворец был чересчур тих без Субина, но не успел. Повернув голову, он заметил нечто, что сразу же приковало его взгляд. Хюнин Кай исчез. А теперь, стоя в одиночестве, остался Ёнджун. Атмосфера изменилась мгновенно. Альфа больше не смотрел на Бомгю — теперь его взгляд был прикован к брату. Или скорее... к ним обоим. К тому, как они стояли рядом, как легко и просто Субин к нему потянулся. В глазах Ёнджуна под мерцанием фонаря промелькнуло что-то тёмное. Бомгю почувствовал, как слова между ним и Субином угасли. И принц это заметил. Его взгляд скользнул по ним обоим, прежде чем на губах расплылась едва заметная, понимающая усмешка. Он тяжело вздохнул, явно наигранно, и отступил. — Ну, наверстаем как-нибудь в другой раз, — с весёлым блеском в глазах произнёс он. — Оставлю вас. А потом, чтобы всё стало ещё хуже, подмигнул. Бомгю едва успел послать ему хмурый взгляд, как Субин уже развернулся и растворился в коридорах дворца. С ним ушёл и аромат ванили с сандалом. Теперь остались только они. Бомгю медленно повернулся обратно — и тут же ощутил, насколько сильным стало присутствие Ёнджуна. Вот оно. Именно этого он ждал. Только они двое. Без давления, без чужих глаз, без барьеров. Принц был прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. И всё же, прежде чем он успел сказать хоть что-то, прежде чем смог выдохнуть то самое приветствие, к которому так долго готовился, Ёнджун заговорил первым. Одно слово. Тихое. Почти шёпотом. — Хён? Бомгю замер. Он едва успел осмыслить это, как Ёнджун подошёл ближе. Настолько, что его запах — тёплая корица, глубокий кедр — обволок Бомгю медленным, обжигающим потоком. Впервые он ощутил его по-настоящему, и аромат сразу стал удушающе плотным. Тем, что невозможно игнорировать. Тем, что сразу давал понять, кем был альфа перед ним. А Ёнджун смотрел на него, как на жертву. — Я не знал, — продолжил он, с сдержанным голосом, — что вы с моим братом настолько близки, чтобы ты называл его... хёном. Все слова, что были у Бомгю на языке, умерли в горле. Он знал этот тон. Знал, как язык Ёнджуна слега поджимает щёку, знал эту натянутую, почти незаметную напряжённость в его осанке. Всё было под контролем — но Бомгю слишком долго изучал принца, чтобы не увидеть то, что скрывалось под поверхностью. Разочарование. Оно таилось в каждом слоге, в том, как отчётливо он произнёс "хён", в том, как его глаза не отрывались от лица Бомгю. — Кажется, я упоминал об этом, мой принц, — пробормотал он, голос предательски дрожал, — в письме. Что мы с ним... подружились. Ёнджун рассмеялся, но не потому что это было смешно. — Настолько подружились, что можно забыть об официальных титулах? Я ещё заметил, как Хюнин называл тебя "хён". Скажи мне, как так получилось, что они стали тебе так близки за столь короткое время? Прежде чем Бомгю успел ответить, принц выпрямился, челюсть напряглась, взгляд стал жёстким. Он смотрел ему прямо в глаза. — Мы с тобой... друзья, не так ли? Мы давно знакомы, но ты так и назвал меня хёном. Слова друзья ударило в него, как хлыст, и Бомгю не удержался от лёгкой усмешки. — Это... другое, мой принц. Я никогда не смогу обратиться к вам так, и вы это прекрасно знаете. — Почему? — голос Ёнджуна прозвучал резко, почти с насмешкой, и вдруг Бомгю не смог ответить. Как он мог? Как объяснить, что он не может назвать Ёнджуна "хёном", потому что для него это значило бы гораздо больше, чем для самого принца? С Субином это был просто — не больше, чем вежливое обращение, ведь к принцу Субину он ничего не чувствовал, кроме дружеской привязанности. Но с Ёнджуном — всё иначе. Это черта была непреодолимой. Потому что за ней скрывалась любовь. Принц продолжал смотреть на него в ожидании ответа, и Бомгю чувствовал себя полным идиотом: губы то раскрывались, то вновь сомкнулись, но ни одного слова не сорвалось с них. Он не так представлял их встречу. Не так... Вдруг весь момент стал казаться каким-то неправильным. Он ждал этого — месяца напролёт мечтал о том, как они наконец останутся наедине. Столько раз представлял себе, как это будет. Но теперь, когда Ёнджун смотрел на него вот так — словно в нём что-то сломалось, — внутри Бомгю всё сжалось. И он отступил. Он выдохнул, опустив взгляд всего на секунду. — Позвольте извиниться, — сказал он, — я не должен был позволять лорду Хюнину обращаться так ко мне или обращаться к принцу Субину таким образом. Они — знати, и я не вправе говорить о них так неуважительно. Ёнджун долго молчал, не отрывая от него взгляда. А потом — всё изменилось. Его лицо смягчилось, напряжение растаяло в одном единственном вдохе. Принц протянул руку и провёл пальцами по волосам Бомгю, слегка взъерошив их. Этот жест — тёплый, ласковый — впитался в самое его сознание. — Не говори так, — прошептал он, — ты знаешь, как мне больно слышать подобные слова от тебя. Вы все можете быть друзьями — это не моё дело. Он наклонился ближе, и Бомгю замер. Пространство между ними сузилось. Тёплое дыхание коснулось уха, аромат кедра и корицы смешался с его собственным — мёдом и апельсином. Всё усилилось, стало почти невыносимым. — Но... — голос стал тише, — я бы предпочёл, чтобы сейчас ты сосредоточился только на мне. — пальцы принца скользнули по щеке Бомгю, замирая в лёгком прикосновении. Большой палец провёл по коже. — Мы так давно не виделись, и я... Слова повисли в воздухе. Бомгю смотрел вверх, сердце билось оглушительно. Аромат альфы окутал его, словно путы. Каждое чувство в нём вспыхнуло разом. И тихо, почти не дыша, Ёнджун признался. — Я скучал по тебе, Бомгю. Мир застыл. Омега не двигался. Каждое его чувство сжалось от этих слов. Он знал — принц писал об этом. Но услышать это... услышать это вживую, этим мягким, бархатным голосом, прямо в ухо... это было совсем иное. Ёнджун вздохнул, его хватка ослабла. Внутри Бомгю всё кричало: сделай хоть что-то, дотронься, не отпускай. Но он стоял, будто прикованный, только глядя на него дрожащими глазами. — Пойдём, — наконец сказал принц, в его голосе уже не было ни строгости, ни укора. — Пройдись со мной. Бомгю ненавидел свою паузу, но всё же кивнул. Он пошёл рядом, в ногу с Ёнджуном, когда тот повернул к дальним коридорам дворца. Они покинули главное здание, и только тогда Бомгю понял, куда они направляются. К дворцу короля. Новая резиденция Ёнджуна. И, по сути, его тоже. Он сам готовил это место: неделями занимался расстановкой, подбирал мебель, выбирал ткани и узоры. Он следил, чтобы дерево было отполировано до блеска, чтобы фарфоровые вазы стояли там, где свет падал на них идеальным образом. Он делал всё, чтобы принцу там было уютно. И теперь Ёнджун наконец увидит то, над чем он так старался. Пока они шли, шум вечернего дворца замирал. Лишь ветер шелестел, а весенний холод оказался на удивление тёплым. Они молчали, пока не дошли до дверей новых покоев принца. Омега остановился на пороге. Всё казалось чужим, неожиданным. Последний раз, когда он был здесь, было тяжело дышать. Но Ёнджун просто взглянул на него и, не сказав ни слова, вошёл, оставив дверь приоткрытой. Бомгю с трудом сглотнул и зашёл следом. Внутри всё оставалось, как он и устроил. Мягкий свет свечей касался резных балок. Комната — в глубоких оттенках золотого и малинового. Но в ней была и часть омеги. Низкий стол у окна — именно под тем углом, чтобы ловить лучи. Свитки, расставленные на полке — он знал, что принц любил читать до глубокой ночи. Подушки, мягкие и тёплые — для того, чтобы Ёнджун мог отдохнуть после бесконечных дел. Он касался каждого сантиметра этого места. И теперь, стоя рядом с ним, он чувствовал, как всё это возвращается обратно в него. — Ты хорошо справился, — похвалил принц. — С этим местом. Бомгю обернулся и увидел, что принц смотрит на него. Он тут же застыл. Ему это не нравилось — не нравилось, что он так долго тосковал по этим взглядам, по самому ощущению его присутствия, а теперь, когда всё это вернулось, он снова задыхался от волнения. — Я всего лишь исполнил то, что было на мне. — осторожно ответил он. — И только? — Я хотел, чтобы вы чувствовали себя как дома. Ёнджун не ответил сразу. Вместо этого он подошёл ближе, задержав взгляд на лице омеги, будто и правда что-то искал. Что именно? Бомгю не знал. Но он был уверен: всему виной письма. Что ещё могло так их стеснять? Они делились друг с другом словами, рождёнными в самых глубоких уголках души, словами искренними, без прикрас. Но говорить вслух — совсем не то, что писать. Письма, с их тихими признаниями, словно построили между ними мост, по которому никто так и не решился пройти до конца. Они обнажили сердца, а теперь, в тишине этого огромной комнаты, казалось, оба затаили дыхание, не зная, что будет дальше. Омега кашлянул, пытаясь разрядить обстановку. — Когда вы прибыли, мой принц? На губах Ёнджун заиграла дразнящая улыбка. — Рано утром. Разве ты не слушал, что говорил Джунсу? И правда — нет. В тот момент он не слушал никого и ничего. Он был слишком ошеломлён возвращением Ёнджуна, слишком поглощён тем, как он выглядел — живой, настоящий, стоявший перед ним. Всё остальное в тот момент просто исчезло. Он даже не понял, когда именно тот прибыл. — Нет, — признался Бомгю, потирая шею, с лёгкой неловкой усмешкой. — Я не ожидал, что вы вернётесь так скоро. Я удивился, когда увидел вас, мой принц. Он на мгновение встретился с его взглядом, потом отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает жар. — Дорога назад, наверное, была утомительной, не так ли? Ёнджун чуть оперся на деревянную колонну, скрестив руки на груди. — Утомительной, — согласился он. — Но были дела поважнее. Обязанность и всё такое. Словно и сам не до конца верил в эти слова. Бомгю лишь рассеянно кивнул, ощущая, как правда этих слов болезненно отзывается внутри. Обязанность... Она всегда была частью жизни Ёнджуна. И теперь Бомгю видел это как никогда ясно. Принц был всё ближе к трону, к судьбе, которая уже начала формироваться вокруг него. Судьбе, что неизбежно оттолкнёт их друг от друга и оставит лишь воспоминания о таких вот моментах. — Это, наверное, ничто по сравнению с тем, что впереди, — произнёс он, чувствуя горечь на языке. — Церемония спаривания и коронация. Вот где настоящее испытание. Глаза альфы прищурились — он уловил, как именно прозвучали эти слова, и что в них было что-то... неприятное. — Ты беспокоишься? — спросил Ёнджун спустя паузы, словно пытался понять, что именно имел в виду омега. Бомгю застыл, и почувствовал, как в поведении принца что-то меняется. Тот внимательно смотрел на него, словно пытался что-то вычитать из взгляда, из выражения лица. Что-то, что младший не хотел выдавать. Нет, сказал он себе. Не говори. — Я не беспокоюсь. — ответил он слишком быстро. — Как вы и сказали — это ваша обязанность, мой принц. Вы всю жизнь к этому готовились. Ёнджун всё так же смотрел на него. Почти незаметная пауза, но её было достаточно. Даже когда Бомгю лгал — а он это делал сейчас без зазрения совести — принц всё равно видел его насквозь. Всегда видел. И вот теперь в глазах альфы появилось почти печальное выражние. — Бомгю, — начал он. — Я знаю, ты всё понимаешь. Мы оба понимаем. Но я спрашиваю, что ты думаешь по этому поводу? Сердце Бомгю дернулось. Пульс грохотал в ушах. Этот вопрос... он был слишком. Как он мог объяснить, как сжимается его грудь каждый раз, когда он думает о будущем? Как передать, как сильно всё внутри болит при мысли, что альфа женится на другой? Что он дал это обещание, и расстояние между ними только увеличится? Он заставил себя встретиться с его взглядом, но слова, что бились в горле, так и остались запертыми. Как он мог сказать, что во всей этой истории он любит принца так сильно, что готов ради него отказаться от своей свободы? Что мечтает, чтобы всё было иначе, чтобы их не связывал этот жестокий, несправедливый мир? — Я чувствую себя нормально, — ответил он, проглотив слова, которые так и не решился сказать. Он сделал шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между ними, но это было невозможно. От этого момента нельзя было сбежать. — Я рад, что вы станете королём. Тогда вы сможете жениться... и завести свою семью. Это была ложь. Ложь на лжи, сплетённая из лжи. Но он чувствовал, что обязан её произнести — хотя бы для того, чтобы хоть кого-то убедить, будто он в порядке. И всё же горечь проникала в каждую гласную, каждое слово отдавало металлом на языке. Когда он поднял взгляд, то увидел, как альфа смотрит на него так пристально, что даже собственного голоса не услышал, когда прошептал. — А потом я смогу быть свободным. Жить своей жизнью. Повисла тишина, и он тут же пожалел о сказанном. Его омега словно вскипел от злости — не на кого-то, а только на самого себя. Часть Бомгю хотела верить, что свобода всё равно придёт. Тогда почему бы не признаться альфе в своих чувствах? Но другая часть понимала: это только разобьёт его ещё сильнее. Ведь если принц узнает, что он чувствует, и всё равно ничего не произойдёт... это будет конец. Безвыходность, в которой, что бы ни сделал, всё равно останется проигравшим. Он молча наблюдал, как губы принца приоткрылись — будто тот хотел что-то сказать, но передумал. Его челюсть сжалась, он тяжело сглотнул, и сделал один шаг навстречу омеге. — Да. Это было моим обещанием тебе, — сказал хриплым голосом Ёнджун. И на секунду в Бомгю что-то дрогнуло. Крошечная частичка в нём надеялась, что Ёнджун скажет что-то другое. Что он найдёт способ обойти это обещание, сохранить всё как было. Но он знал: принц был человеком слова, альфой, который держит клятвы. Он сделает так, как сказал. Омега снова сглотнул, ощущая, как правда тяжелеет в груди. Как он мог ожидать, что Ёнджун скажет именно то, что ему так хочется услышать, если всё, что Бомгю делает — это врёт? Он врал ему о чувствах, потому что боялся признаться в правде самому себе. Конечно, Ёнджун сдержит обещание. Потому что принц думает, что именно этого Бомгю и хочет — быть свободным. Он не знает, как сильно тоскует сердце омеги. И вдруг Бомгю почувствовал себя дураком — за то, что вообще надеялся на большее. Это его вина, что принц не любит его в ответ. Ведь Ёнджун даже не знает ни капли того, что чувствует младший. И никогда не узнает. От отвёл взгляд, не желая, чтобы альфа увидел в нём боль. — Понятно, — тихо сказал он. Долгое молчание. Никто не говорил ни слова, будто оба чего-то ждали, но не знали — чего именно. Бомгю вновь заговорил, неуверенно. — А вы... как вы сами к этому относитесь, мой принц? — он поднял взгляд. — Ко всему. К церемонии...К тому, чтобы отпустить меня? — Это то, что я должен сделать, — наконец произнёс он. — Не то, чего я хочу, но то, что должен. Бомгю сжал губы, чувствуя, как сжимается грудь. Альфа тоже пытался скрыть свои эмоции, оттолкнуть их, спрятать, но омега видел насквозь. И внезапно его поразило: Ёнджун, несмотря ни на что, был так же заперт в этой клетке, как и он сам. — Верно, — прошептал он, почти себе. — Это то, что вы должны сделать. Альфа медленно протянул руку, почти неуверенно, его пальцы едва коснулись рукава Бомгю. — Послушай, Бомгю. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя частью какого-то плана. Я никогда не хотел этого для тебя. Ты... ты знаешь, как ты для меня важен. Молчание стало ещё тяжелее. Бомгю не мог на него смотреть. Не мог выносить этот взгляд, не тогда, когда всё рушилось, не тогда, когда расстояние между ними с каждой секундой становилось только больше. — Скажи что-нибудь, прошу. — альфа прошептал почти отчаянно. — Я хочу услышать, что ты понимаешь, что я чувствую. Тишина стала невыносимой. Словно она впивалась в кожу, обвивала горло. Сердце Бомгю стучало в ушах, боль в груди нарастала. Взгляд Ёнджуна будто разбирал его по частям, вытаскивал всё наружу — все те чувства, которые он так долго хранил в себе, прятал в письмах, что не осмеливался отправить, в кошмарах, что возвращались к нему каждую ночь после отъезда альфы. И теперь эта боль снова ожила. Раскинулась по телу, пальцы дрожали от желания прикоснуться, стереть границу между ними — даже если это черта была запретной. — Тогда прости меня за это, мой принц, — произнёс он прежде, чем успел подумать. Прежде чем Ёнджун успел ответить, и прежде чем Бомгю сам осознал собственное решение, его тело двинулось вперёд — руки потянулись, будто без его воли. Он протянул альфу к себе, и вместе с этим движением из его кожи, как откровение, просочились мёд и цветки апельсина — его запах дрожал в воздухе, пропитанный отчаянием. Бомгю вжался в объятие, цепляясь изо всех сил, будто мог удержать этим всё, что рассыпалось между ними. Он тут же почувствовал тепло альфы, жар, нахлынувший волной, будто всё его тело только этого и ждало. Он уткнулся лицом в шею Ёнджуна, вдыхая аромат корицы и кедра — родной, крепкий, успокаивающий, единственная реальность, которая всё ещё имела смысл. — Я тоже скучал, — прошептал Бомгю. Простые слова, но внутри они звучали как признание. Тело альфы вздрогнуло на мгновение, напряглось — и сердце Бомгю ёкнуло, не зная, отвергнет ли его сейчас, оттолкнёт ли. Но затем, словно что-то внутри принца рухнуло, его руки обвили Бомгю, крепко, как будто и он боялся отпустить. Его лицо склонилось к волосам омеги, и в этом движении было больше, чем можно было выразить словами. Ощущение кожи альфы, биение сердца, которое он чувствовал под ладонями, вдруг стало чем-то слишком настоящим. И это разбило что-то в нём — потому что Ёнджун, несмотря на всё, был реальным. Он имел сердце, такое же, как у него. И душу, до которой хотелось дотянуться, коснуться, прижать к себе. Это убивало его. — Я хотел сказать это вам раньше, но... до сих пор не мог поверить, что вы вернулись, — продолжал Бомгю, не отрываясь. — Я хотел быть первым, кто вас встретит. И... мне было больно, что я не смог это сделать. Время словно застыло, и на мгновение он испугался, что это прикосновение — это одно действие — разрушит всё. Что шаг, сделанный навстречу, станет шагом в пропасть. Он чувствовал, как грудная клетка альфы поднимается и опускается, а затем Ёнджун наконец заговорил. — Ты не представляешь, как я рад слышать эти слова, Бомгю. Боже, ты даже не представляешь. И тогда Бомгю понял, насколько всё это... неправильно. Он понял, как сильно нуждался в Ёнджуне. И теперь, когда знал его тепло, когда ощутил эту руку, что его удерживает, когда понял, как хрупко всё между ними — словно дыхание способно всё разрушить — он понял и то, что не может отказаться от этого. — Тогда скажите мне, мой принц, — прошептал он, отстраняясь, чтобы взглянуть прямо в глаза альфе. И то, как в мгновение ока расширились зрачки Ёнджуна, стоило одного взгляда — было более красноречивым, чем любые слова. Их тело будто идеально дополняли друг друга — всё в этом было естественным, слишком правильным. Расстояние между сердцами сокращалось, сокращалось... И тогда Ёнджун коснулся его виска губами. Едва заметный поцелуй, от которого тело омеги пульсировало. Шершавая ладонь альфы скользнула по его волосам, затем — по спине, и каждая клетка в теле дрожала от этого касания. — Это, возможно, эгоистично с моей стороны, — выдохнул Ёнджун с досадой, — Я знаю, что обещал тебе. Но, даже несмотря на это, я... я не хочу тебя терять. Это было слишком. Слишком близко. Слишком откровенно. Слишком горячо. Бомгю на мгновение почти позволил себе поверить. Почти. Но — нет. Он не мог. Не сейчас. Не тогда, когда каждая крупица надежды могла стать причиной гибели. Он должен был напомнить себе: у них разные миры. И будущее мчалось на них со скоростью, которую нельзя было остановить. — Не говорите таких слов так легко, — ответил он, отступая, позволяя рукам упасть. — Для меня такие слова значат куда больше, чем вы думаете, мой принц. Он не хотел быть честным. Не хотел отпускать. Но слова вырвались самим собой. Потому что ложная надежда было хуже всего. Он не мог справляться, когда принц говорил так неосторожно. Когда не понимал, что каждое слова разбивает омегу, каждое касание врывается в него слишком глубоко, нарушая всё. Глаза принца потемнели от его слов, а хватка, которой он всё ещё удерживал Бомгю, стала чуть крепче. — Что заставляет тебя думать, что я говорю это легкомысленно? Бомгю почувствовал, как конфликт, который он до сих пор пытался скрыть, начал пожирать его изнутри. Он отступил ещё на шаг, покачал головой, словно хотел вытолкнуть чувства прочь, стряхнуть их с себя. Но комната вдруг показалось слишком тесной, стены — сжимающимися. И в следующую секунду на него обрушилась реальность. Он не был равным наследному принцу. Он — всего лишь омега. Слуга. Ничтожество. — Мне не следовало... — его голос дрогнул, когда он попытался вырвать из хватки Ёнджуна. — Бомгю, — голос Ёнджуна был тихим, тёплым, как прикосновение ладони к ожогу, — не убегай от меня сейчас. Не после того, как мы были так долго врозь. Нам ещё многое нужно сказать друг другу. Бомгю снова покачал головой. Пространство между ними казалось бесконечным, но он было ничто по сравнению с расстоянием, что начинало рождаться в его сердце. Он знал — он перешёл черту. И не мог этого допустить. — Простите, — выдохнул он, глаза опустились, — мне не следовало... позволять вам обнимать меня. Выражение лица принца смягчилось. И, возможно, где-то в этом взгляде затаилась жалость. А может, не жалость — а отчаяние желание достучаться. Как показать омеге, привыкшему быть невидимым, что он достоин любви? Как убедить того, кого мир научил держаться подальше, что к нему можно приблизиться? — Зачем ты извиняешься? Я же сам тебя обнял, разве нет? — тихо заговорил Ёнджун, пытаясь достучаться до него. — Послушай, я... — Вам нужно отдохнуть, мой принц, — но Бомгю резко его перебил. — У вас был долгий путь. Отдохните. А я... я навещу вас утром. Мы поговорим тогда. Эти слова были бегством. Он чувствовал на себе взгляд альфы, но не осмеливался поднять глаза. Ему нужно было уйти. Срочно. Если он останется ещё хоть на миг — и позволит Ёнджуну прикоснуться к нему снова — он не выдержит. Голос матери зазвучал в его голове. Её шепоты. Её боль. Её любовь к человеку, которого нельзя было любить. Который был обречён на путь, не ведший к ней. Она отдала сердце тому, кого не могла иметь. И разбилась. И если Бомгю продолжит идти этой дорогой... если он поддастся... он закончит точно так же. А он не хотел такой судьбы. Альфа, чей запах кедра и корицы сейчас пах как чистое смирение, сделал шаг назад — не физически, но эмоционально. Он понял. Он не стал давить. Он знал: цветок нельзя сорвать, если хочешь, чтобы он расцвёл. — Тогда до завтра, Бомгю, — мягко выдохнул Ёнджун. — Спи спокойно. И Бомгю низко поклонившись, развернулся и поспешно направился к дверям. Всё, чего он так хотел — быть рядом с альфой, ощущать его тепло — теперь стало тем, от чего он хотел сбежать. Парадокс, не правда ли? Он мечтал быть рядом... а теперь просто хотел уйти. Он не оглянулся. Хотя всё внутри него кричало об этом.

***

Следующие дни, до самого праздника Весны — дня коронации Ёнджуна, — прошли в состоянии странного, болезненно сдержанного заточении. Бомгю будто снова стал собой. Слугой. Омегой. Он выполнял свои обязанности безупречно — точно, чётко, не позволяя дрогнуть ни голосу, ни рукам. Но внутри... он разрушался. Он сдерживал себя — и это сдерживание впивалось в каждую клетку его тела, прожигало душу. Он был разорван. Как бы сильно он ни хотел запомнить эти дни — украсть остатки времени, что у них были до того, как Ёнджун взойдёт на трон и исполнит судьбу, которая была уготована ему с рождения, — он не мог заставить себя смотреть ему в глаза слишком долго. Это было невыносимо — то, как Ёнджун смотрел на него: будто ждал, надеялся, искал. Будто просил — скажи. Признай. Проговори то, что мы писали в письмах, что мы оба чувствуем и боимся произнести. Но Бомгю не говорил. Ни разу. Потому что это было слишком... трудно. Слишком противоречиво. Чувства, что он испытывал, были как буря в груди — не поддающаяся описанию, не поддающаяся признанию. Даже перед Субином он не смог бы вымолвить ни слова. Как можно объяснить, что ты любишь кого-то так сильно, что готов отказаться от самого себя, от своей свободы, чтобы просто быть рядом — и при этом не в силах даже вслух об этом сказать? Он предпочитал делать вид, что не замечает, как иногда Ёнджун тянется к нему, забывшись, — а потом словно одёргивает сам себя и снова становится принцем, сдержанным и далёким. Он не реагировал на то, как его сердце сжималось каждый раз, когда он ловил на себе взгляд альфы. И пока он застревал в этой бесконечной паузе — наступил день, которого он так боялся. Ханьян никогда ещё не был таким живым. Столица гудела от ликования, улицы были полны людей со всех уголков страны — тех, кто шёл неделями, чтобы увидеть, как будет коронован новый король. Из окон свисали алые и золотые флаги, торговцы кричали, предлагая засахаренные хурмы и талисманы на удачу — всё, чтобы благословить грядущий правящий дом. Но внутри дворца, далеко от веселья, в покоях Ёнджуна стоял Бомгю. И мир сжался до расстояния между ними. Принц был напряжён, стоял прямо, как перед боем. Омега был так близко, что ощущал исходящее от него так тепло, запах кедра щекотал ноздри. Он пришёл сюда по одной-единственной причине — облачить принца в одежды для коронации. Он бережно приглаживал тяжёлый алый шелк, накинутый на плечи Ёнджуна. Наряд был величественным: золотые драконы, вышитые с такой точностью, будто могли ожить от первого луча света. Каждый слой не просто ткань — память. Вес традиции, прошедшей через столетия королей. Бомгю ощущал это, завязывая узлы на поясе альфы. И всё это время между ними стояла тишина. Мёртвая тишина. Казалось, стоит хоть одному из них сказать слово — и весь этот хрупкий мир рухнет. Его пальцы случайно скользнули по ткани, костяшки задели тепло тела под ней. Ёнджун вздрогнул, напрягаясь ещё сильнее. Бомгю сглотнул. — Должно быть, вы с нетерпением ждёте наступления часа, мой принц. Он сказал это так тихо, будто любое более громкое слово могло разбить всё вокруг на осколки. Но ему нужно было сказать хоть что-то. Что угодно. Принц выдохнул медленно. — Нетерпение — не то слово, которое я бы выбрал. — Тогда... может, волнение? Ёнджун не ответил сразу. Его глаза были прикованы к Бомгю — он наблюдал, как омега двигался, как пальцы скользили по узорам, как медленно, почти трепетно, касались королевских узоров. Потом он тихо хмыкнул. Ни "да", ни "нет" — лишь звук, что прокатился по его груди, глубокий, как эхо в пещере. И этот звук прошёлся дрожью по позвоночнику Бомгю. Он заставил себя не обращать внимания. Сосредоточился на последних штрихах, на точных движениях — всё должно быть идеально. Королевские одежды символизировали не просто начало правления, но и конец всего, что было между ними до этого. А воздух... воздух между ними становился плотным. Словно ждал. Кто из них первый нарушит молчание? Затем Ёнджун заговорил — с любопытством и тенью насмешки в голосе. — Ты и после этого будешь звать меня "мой принц"? Пальцы Бомгю замерли. Он поднял взгляд, их глаза встретились. Затем тихо фыркнул. — А ты бы хотел, мой принц? Губы Ёнджуна изогнулись, но до улыбки это не дотягивало. Он покачал головой, и омега не удержался — поднял бровь. Он слегка склонил голову, задумавшись. — Тогда, может, тебе больше подойдёт, мой король? Когда он снова посмотрел на принца, то заметил это. Как напрягшееся прежде тело Ёнджуна стало чуть расслабленным. Как его сдержанный аромат стал мягче — корица и кедр обволакивали Бомгю, как первое дыхание тепла в морозное утро. — Я и забыл, каким милым ты можешь быть, Бомгю, — пробормотал альфа. — Но мне, на самом деле, не нравится ни один из этих вариантов. — Тогда чего бы ты хотел? Ёнджун не ответил сразу. Вместо этого он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними. — Я хочу, чтобы ты звал меня по имени. Омегу будто холодом обдало при одной только мысли. Он покачал головой. — Мой принц, ты ведь знаешь, я не могу. — Почему? Ты отказываешься называть меня хёном, так почему не по имени? Скоро ты больше не будешь моим слугой, титулы тебе ни к чему. — Возможно. Несмотря ни на что, я ведь всё ещё не... — Бомгю сглотнул. Слова, что он собирался произнести, застряли в горле. — не дворянин. — Ты же знаешь, мне это безразлично. Думаю, мы достаточно близки, чтобы ты звал меня по имени. Я ведь зову тебя просто Бомгю. — Но это другое, мой принц. Мы уже обсуждали это. Альфа шагнул вперёд. — Но мы не обсуждали. — его голос стал тише, почти слился с тишиной, воцарившейся между ними. — Один раз. Просто один. Прежде чем я выйду туда, где тысячи ждут нового меня — назови меня по имени. Один раз. Комната стало тесной до удушья, его тело обжигало жаром — или это был Ёнджун, стоящий слишком близко. Бомгю сжал кулаки, ногти впивались в кожу — будто боль могла вернуть контроль. Его альфа ждал. И, наконец, Бомгю выдохнул. — Что ж, — прошептал он, поправляя последний элемент одежды, — думаю, ты готов выйти... Ёнджун-хён. Слова прозвучали чуждо. Будто ругательство, которое он никогда не должен был произносить. И он тут же пожалел. Но сожаление исчезло, как только он увидел взгляд принца. Совсем чуть-чуть — лишь лёгкий отблеск в глазах. Но Бомгю заметил. Как расширились зрачки. Как приоткрылись губы. Как что-то большее, чем просто удовлетворение, мелькнуло в его взгляде — что-то нежное, почти интимное. Настоящая улыбка, редкая и неприкрытая, тронула его губы, и Бомгю не мог отвести глаз. — Хотя... — тихо добавил Ёнджун, будто это было только для них двоих. — чего-то не хватает. Он отвернулся прежде, чем Бомгю успел спросить, подошёл к маленькому ящику. Достал оттуда чёрный бархатный мешочек. Повернулся и открыл его — и омега резко вдохнул. Рубиновое ожерелье. То самое ожерелье, что альфа подарил ему давным-давно. То, что они оба когда-то носили — друг для друга. То, что Бомгю выбросил тогда в снег. — Ты... сохранил его? — не смог сдержаться он. Голос дрожал от потрясения. Ёнджун сделал шаг вперёд, в его взгляде появилось что-то мягкое. — Конечно, сохранил. Я... я носил его каждый день в дороге. Омега застыл, его пальцы медленно сжались у боков. Ёнджун осторожно протянул ему цепочку — она мерцала между его пальцами, хрупкая и тонкая. — Я сожалею, что довёл тебя до того, что ты сорвал его с себя, — тихо признался альфа. — Тогда я не мог вынести мысль, что потеряю и тебя, и это ожерелье. Поэтому я его сохранил. Пальцы Бомгю дрожали, когда он принял его. Металл был холодным, как сама зима. Он медлил, но всё же шагнул вперёд. Ещё, и ещё. Пока между ними не осталось почти ничего. Подняв цепочку, он осторожно накинул её на шею Ёнджуна. Его феромоны окутали его, тёплые, родные. Замок защёлкнулся. Кончики пальцев скользнули по коже у основания горла, и он почувствовал, как альфа затаил дыхание. Бомгю задержал руку на мгновение дольше, чем следовало. А потом отпрянул. Приоткрыл губы, пытаясь подобрать слова. Сердце билось так быстро, что казалось — вот-вот разорвётся. Когда он поднял взгляд, Ёнджун смотрел на него с такой тишиной, с таким ожиданием, что Бомгю почувствовал — сказать нужно хоть что-то. Здесь, в этом крошечном пространстве, где были только они двое, до того, как выйдут в мир, враждебный им обоим. Слова застряли в горле. Не уходи, хён. Они рвались наружу. Не люби никого, кроме меня. Все эти эгоистичные желания хотели быть озвучены от безысходности. Я люблю тебя, я люблю тебя, пожалуйста, люби и ты— Но когда его взгляд вновь зацепился за то, где они были — во дворце короля, перед ним стоял будущий король, облачённый в одежду, которую он мог только представлять на себе, — в сознание ворвалась реальность. И Бомгю просто улыбнулся. Печально. Слабо. И когда он заговорил, голос его стал мягче, чем прежде. Как горький мёд, смешанный с ароматом цветущего апельсина. — Давай не вспоминать то время, — вздохнул он. — Не сейчас. У нас впереди так много, правда? И снова их накрыла тишина — глухая, удушающая. Ёнджун не ответил. Он только смотрел. Долго. Безмолвно. Не моргая. А потом протянул руку и коснулся его руки. Лёгкое прикосновение. Едва заметное сжатие. Бомгю широко распахнул глаза — в этом жесте было слишком много чувств, и ни одно из них он не мог расшифровать. Затем альфа развернулся. Его мантия взметнулась за ним, как сама судьба, лёгшая ему на плечи. Он подошёл к двери. Открыл её. И вышел. Из той комнаты. Из того момента, который, возможно, был их последним — когда они остались вдвоём, без мира между ними. И всё, что мог сделать Бомгю — это смотреть ему вслед, прижимая ладонь к тому самому месту на руке, где он коснулся. Пока сердце трескалось чуть сильнее.

***

За пределами королевской резиденции город Ханьян вспыхнул праздником. Улицы были наполнены ароматами весны и дымком от жареной на открытом огне фестивальной еды. По воздуху развевались шёлковые флаги алого и золотого цветов, тысячи людей заполнили улицы, плечом к плечу, их голоса сливались в единый хор, выкрикивающий его имя. — Наш Драгоценный Камень Чосона! Наш новый король — Чхве Ёнджун! Это звание больше не было далёким обещанием, шепчущимся между строк. Нет — сегодня мальчик, некогда называвшийся наследным принцем Ёнджуном, сын скорбящей королевы, наследник королевства, нуждавшегося в обновлении, стоял на пороге своей судьбы. Новый свет. Новая надежда. Давно королевство не видело такой радости. Смерть короля Хёнсока долгое время оставалась тенью над землёй и народом, окутывая всех трауром. Но сегодня, скорбь отступила. Их альфа-принц вернулся. И теперь он станет их королём. Бомгю готовил себя к этому дню с того самого момента, как узнал о восшествии Ёнджуна на трон. Он знал, что этот день станет для него тяжёлым — из-за чувств, которые он хранил. Но теперь, когда момент настал, всё оказалось куда сложнее. Потому что этот день особенно ярко высветил разницу между ними. Стоило Ёнджуну выйти наружу, как их дороги окончательно разошлись. Он шёл по этой тропе один. Без него. Место Бомгю — среди придворных слуг, позади королевской семьи. Он наблюдал из тени, как коронация разворачивается перед глазами. Он знал, что так и будет, знал… но когда Ёнджун прошёл мимо, когда последняя искра тепла, остававшаяся между ними, исчезла в расстоянии — младший почувствовал, как боль обожгла его до самых костей. На его руке всё ещё было призрачное прикосновение альфы — то, как пальцы Ёнджуна сжались на его коже перед расставанием. Будто хотел удержать. Но уже было поздно. Процессия двигалась через великую площадь королевского дворца, туда, где должно было пройти посвящение. Священное место, древнее. Там стояли поколения королей до него, сама история была вписана в камни этого двора. И теперь настал черёд Ёнджуна. Первыми зазвучали барабаны — низко и гулко, будто сама земля отзывалась на каждый его шаг, когда он поднимался на церемониальную платформу. Скандирование смолкло. Тысячи глаз были прикованы к нему, когда он опустился на колени перед королевскими министрами, старшими учёными и… самой королевой. Королева Ынён сидела на переднем ряду. Руки дрожали на коленях. С самого утра она сохраняла спокойствие, но теперь… теперь, когда её первенец стоял перед ней, когда трон, на котором когда-то сидел её возлюбленный, должен был достаться ему — в её глазах сверкнули невыплаканные слёзы. Братья и сёстры Ёнджуна стояли поблизости. Их взгляды были полны тепла, лица светились гордостью и любовью, когда они наблюдали, как их брат склоняется перед реликвиями предков. Министр двора вышел вперёд, голос его прозвучал мощно, богато. — Чхве Ёнджун, первенец Чхве Хёнсока и законный наследник престола, клянешься ли ты кровью своих предков, перед лицом богов, что наблюдают за нашей землёй, служить и защищать королевство Чосон, чтить его честь и оберегать его народ? — Клянусь, — ответил он ровно, ясно, его голос прозвенел над площадью, словно колокол. Бомгю не смог сдержать, как его руки сжались по бокам. Министр повернулся, поднял церемониальный свиток и начал зачитывать королевский указ о престолонаследии. Бомгю слышал его раньше — на уроках, но услышать вживую было совсем иное ощущение. Это делало реальность только тяжелее и страшнее: Ёнджун становился королём, чем-то выше простого человека, и это осознание будто разрывалось у него в груди. А затем появилась корона. Реликвия древних королей, украшенная нефритом и золотом — наследие целой нации. Министр поднял её медленно, с особой осторожностью. Мир замер. И в тот миг, когда корона коснулась головы Ёнджуна. Это уже был не наследный принц Ёнджун. Это был король Ёнджун. Слова звучали как нечто сказочное, фраза, которая никогда не должна была быть рядом с ним — и означала конец всего. Толпа взорвалась. Аплодисменты, радостные крики, возгласы ликования разлетелись до самых небес. — Король! Король! Король! Драгоценность Чосона! Их король. Их свет. Их правитель. Бомгю сглотнул, пытаясь справиться с чувством, что теснило грудь. Праздник должен был начаться вот-вот — теперь, когда коронация завершилась. Ханьян оживёт ещё сильнее: музыка, веселье, пиршества до самого заката. Но Бомгю мог лишь стоять и смотреть на того, кого когда-то ненавидел, а теперь… теперь любил. Того, кто вошёл туда, куда ему никогда не будет пути. Громкие возгласы заглушали всё вокруг, сливаясь в сплошную песню радости. Ёнджун исчез, его силуэт растворился в толпе королевских слуг и знатных вельмож. Бомгю не мог последовать за ним, но его взгляд оставался прикован к тому месту, где он исчез. Он хотел лишь одного — увидеть его. Но ему это было не дозволено. Скорее всего, уже завтра он больше не будет жить в этом дворце. И тут кто-то резко дёрнул его за руку. Бомгю ахнул, едва не споткнувшись, и, развернувшись с растерянным лицом, увидел перед собой Субина, который улыбался своей характерной мальчишеской улыбкой. — Пошли! Мы не должны пропустить веселье! — воскликнул альфа и потащил его к воротам дворца с напором, которому сложно было сопротивляться. Бомгю моргнул, всё ещё наполовину в своих мыслях. — Что? Хён, ты о чём?.. Он обернулся как раз вовремя, чтобы заметить мелькнувшую фигуру Ёнджуна — того вели к карете. Мгновение — и Бомгю поклялся, что их взгляды встретились. Но потом новый король исчез внутри, и двери кареты захлопнулись. — Почему бы тебе не пригласить лорда Хюнина пойти с тобой? — пробурчал он, раздражённо глянув на Субина, стараясь не отставать от широких шагов альфы. Он не хотел идти на фестиваль по нескольким причинам. Во-первых, это было бы ещё одно напоминание о том, что будущее, которого он боялся, наступило — Ёнджун будет в самом центре праздника, а всё торжество будет в его честь: не только весна, но и коронация. Во-вторых, он всегда был не из тех, кто любит шум и веселье. Он привык служить, быть на заднем плане, устраивать праздник, а не наслаждаться им. Субин бросил на него прямой, почти скучающий взгляд. — Ты правда думаешь, он бы согласился? — Нет. Наверное, нет. Королевская свита ещё не успела и выйти, а Субин уже тащил его сквозь улицы города. Солнце стояло высоко, уже в разгаре дня, и каждая улочка была заполнена сотнями людей. До его носа долетали запахи рисовых лепёшек с мёдом, жареных шашлычков и свежих фруктов. Повсюду слышалась игра флейт и барабанов, перекрываемая болтовнёй торговцев и смехом детей, бегущих меж танцоров в ярких масках. Весна явно пробудила город, а коронация лишь закрепила это. Бомгю позволил себе на секунду вдохнуть всё это, дать народной радости проникнуть под кожу. Он давно не видел Ханьян таким сияющим. К моменту, как они добрались до самой середины фестиваля, главная площадь уже была заполнена горожанами, собравшимися под знаменами новой эпохи Чосона. В центре возвышалась платформа, драпированная в багровые ткани, и там, в окружении знати, уже сидел король Ёнджун. Он прибыл раньше них. Королевская карета опередила их бег по улицам, и теперь он восседал в своей сверкающей короне. Но Бомгю не мог рассмотреть его как следует — не потому что не хотел, а потому что не мог: всё его внимание было занято его братом. — Идём же, идём! — Субин нетерпеливо замахал рукой, уводя его дальше на площадь. — Я ещё не решил, с чего начать. Может, с говядины на шпажках? Хотя нет, пельмени! Видел их, Бомгю? Весной они самые вкусные. Или рисовые пирожные? Такие сладкие! Бомгю тяжело вздохнул, позволяя себе быть увлечённым за собой, и молча слушал, как Субин с воодушевлением перечислял всё, что хотел бы попробовать. Но тяжесть в груди так и не ушла. — Хён, — вмешался он, заставив Субина замереть на полуслове. — Разве ты не должен праздновать с семьёй? Для них это важный день, а ты здесь… со мной. Альфа остановился, а потом, уже с лёгкой усмешкой, ответил. — Бомгю, я провёл с семьёй уже целые недели. Сейчас я гораздо больше хочу отпраздновать его с лучшим другом. Пусть даже недолго. Бомгю уставился на него, и слова лучший друг застряли у него в голове. В голосе Субина было что-то такое, чего он не ожидал. Он никогда раньше всерьёз не задумывался, насколько важен для него этот альфа, и какое место тот отвёл ему в своей жизни. Сердце сжалось — не от боли, а от чего-то более мягкого, почти тёплого. Это немного приглушило внутреннюю ноющую пустоту. Быть чьим-то лучшим другом — в этом было что-то приятное. — …Ну хорошо, — сдался он, позволив себе лёгкую улыбку. — Недолго. — Отлично. Начнём с пельменей. И вот так, под светом фонарей, среди смеха и людской суеты, Бомгю позволил себе быть увлечённым вперёд. Просто чтобы забыться. Просто чтобы сохранить в себе это мимолётное счастье. Вечер наступил куда быстрее, чем он ожидал. Они покинули площадь, чтобы посмотреть всё остальное, что вела к ней. Позже должен был быть танец, но сначала они решили насладиться всем остальным. И они действительно успели всё — объелись мясом в мёдовой глазури, хлопали в ладоши, слушая сказочников, рассказывающих древние легенды, и даже попытались пострелять из лука на ярмарочном стенде — правда, оба позорно промахивались. А с наступлением ночи в дело пошёл и алкоголь. Бомгю чувствовал, как по жилам разливается горячее жжение, как тело становится легче, чем было за последние недели, а сердце — пусть только на один вечер — перестаёт так сильно болеть. Субин был рядом, ярко улыбаясь, с румянцем на щеках — от вина и прохладного воздуха. Впервые за долгое время Бомгю позволил себе раствориться в этом безумии. — Завтра ты об этом пожалеешь, — усмехнулся альфа, но не стал его останавливать, а наоборот — снова налил щедрую порцию в его металлическую чашу. Омега снова усмехнулся и одним глотком осушил её. — И чья же эта вина, хён? Это ты всё наливаешь. Он уже бывал пьяным раньше — один, подростком, из любопытства. И знал, что у него неплохая выносливость. Он был рад, что они не просто пили, но и ели, и развлекались, поэтому сейчас опьянение ощущалось лишь в лёгкой неуверенности в словах. Субин лишь громко рассмеялся, похлопал его по спине, а потом вдруг отвёл взгляд куда-то за его плечо. Бомгю машинально проследил за его взглядом — и сердце сразу сжалось. Он сразу знал, кого ищет, ещё до того, как увидел. И там, в центре площади, на возвышении, всё в том же месте, где он сидел часами ранее, восседал Ёнджун. Он только сейчас увидел его по-настоящему. Тот сидел на троне, его королевские одежды всё ещё ниспадали с широких плеч, золотая вышивка мерцала в свете фонарей — он выглядел недосягаемым. Настоящим королём, каким ему и суждено было стать. Люди собрались перед ним, лица сияли от восхищения, они кланялись, вручали дары, говорили слова благословения. Тут были шёлковые мешочки с лекарственными травами, маленькие портреты с его изображением, даже рулоны ткани с вышитым гербом. И он принимал всё с той самой безупречной улыбкой — с лицом, которому и суждено править. Бомгю вдруг ощутил болезненное желание подойти ближе. Алкоголь не притупил это чувство — он только усилил его. — Ты всегда так красиво одеваешься? — задумчиво произнёс Субин, бросив на него косой взгляд. — Или это только ради сегодняшнего вечера? Бомгю моргнул, удивлённый неожиданным вопросом, и опустил взгляд в сверкающую алую гладь своего напитка. — Красиво? — переспросил он, не зная, то ли посмеяться, то ли просто отмахнуться. — Я сказал то, что думал. Ты выглядишь прекрасно сегодня, Бомгю. Особенно прекрасно. Бомгю чуть заметно вздрогнул от неожиданного комплимента, пальцы чуть сильнее сжали металлический бокал. Он и правда постарался сегодня, хотя вслух бы этого никогда не признал. Ханбок на нём — подарок от королевы, полученный давным-давно. Он так и не надел его ни разу... до сегодняшнего дня. Мягкое, светло-серое, с голубым отливом одеяние плотно облегало его фигуру, подол и рукава были вышиты белыми журавлями в полёте, их крылья украшены серебряной нитью. Под ним — белый чогори, плотно завязанный на талии, подчёркивал изящество тела. И впервые он оставил волосы распущенными. Тёмные, длинные, они свободно спадали на плечи, спускаясь по спине. Ни заколок, ни кос — только он сам, и, пожалуй, более сияющим он ещё никогда не осмеливался быть рядом с королём. — Не говори мне таких вещей, — тихо пробормотал он, опуская взгляд и притворно поправляя манжет. — Мне неловко. — Я лишь говорю правду, — с улыбкой отозвался Субин. — Думаю, даже дворяне замерли, когда ты проходил мимо. И я уверен, наш новый король тоже это заметил. В груди снова что-то сжалось. Субин, несмотря на хмель, всё так же остро чувствовал настроение — уловил перемену в его лице и наклонился ближе, с лукавой усмешкой. — Ты вообще говорил с Ёнджун-хёном? — …О чём? — О том, что ты к нему чувствуешь, дурак, — фыркнул Субин, покачав головой. Из груди Бомгю вырвался сухой смешок. Он поднёс чашу к губам и допил остатки рисового вина, прежде чем ответить. — Ты же знаешь, хён, я не могу. Он теперь король. И… — он запнулся, проглотив комок горечи. — Он скоро женится. Это бессмысленно. Субин молчал. Но Бомгю ощущал на себе его взгляд — тяжёлый, полный чего-то похожего на жалость. Потом последовал долгий выдох. — Вы оба, — пробормотал он. — Что же, мне самому всё за вас решать? — Что ты имеешь в виду? Субин только ухмыльнулся, но в его глазах мелькнул такой хитрый огонёк, что по позвоночнику Бомгю пробежал неприятный холодок. — Скоро узнаешь. Он не успел ни спросить, ни возмутиться — над двором вдруг разнеслась громкая фанфара, её звук отражался от стен, возвещая начало основного праздника. Толпа тут же взорвалась ликованием, а голос ведущего загремел над ней. — Час настал! Пусть начнётся танцы! Да благословят боги эту ночь торжества, когда мы встречаем новую эру под правлением любимого короля! Музыканты ударили в барабаны, зазвучали яркие, задорные мелодии. Почти мгновенно море людей задвигалось: знати и простолюдины смешались, находя друг друга в танце, их движения были лёгкими и отточенными. Бомгю заметил лорда Кан Тэхёна — альфу, который изящно кружил в танце вместе с лордом Хюнин Каем. Тот весело смеялся, шаги его были неуклюжими, но искренними, а брюнет улыбался снисходительно, ведя его с лёгкостью. Бомгю повернулся, чтобы посмотреть, заметил ли это Субин, и увидел, как тот с напряжённым видом наливает себе очередную чашу вина. Омега не сдержал смешка. — Хён, если ты продолжишь сверлить его взглядом, у Тэхёна скоро дырка появится между лопаток. Субин зарычал себе под нос и сунул последнюю порцию вина в его руки. — Допей. Бомгю молча подчинился, осушил чашу с тяжёлым вздохом. И именно в этот момент толпа перед сценой вдруг раздвинулась — ровно настолько, чтобы он смог впервые за весь вечер увидеть Ёнджуна отчётливо. Их взгляды встретились. Мимолётно. Коротко. Но в груди всё разом потеплело, стоило королю мягко улыбнуться, как только он встретился с ним глазами. Даже в такой толпе, даже среди тысяч лиц — они всё ещё находили друг друга. Но Бомгю не успел даже как следует осознать этот миг — сильные руки вдруг обвили его за талию и резко потянули назад. — Ты умеешь танцевать, Бомгю? — Я... как бы, умею, — признался он, удивлённо глядя на альфу, — Я всегда наблюдал за другими, но сам никогда толком не танцевал. Он снова повернул лицо к трону, к Ёнджуну, и его дыхание сбилось. Король смотрел прямо на них. Уже не отвлекавшийся на поздравляющих, взгляд Ёнджуна был зафиксирован на месте, где руки Субина покоились на талии Бомгю. Его выражение было непонимаемым, пальцы крепко сжимали его кубок. Бомгю почему-то впал в панику, подняв руку в нерешительном приветствии. На мгновение альфа не отреагировал. Затем, медленно, он поднял пальцы в слабое признание, как только захват Субина стал крепче, снова отвлекая его внимание. — Ну что ж, надеюсь, твоё наблюдение окажется полезным, — сказал принц, и прежде чем Бомгю успел что-то возразить, его потянули на танцпол. Музыка наполнила пространство вокруг них, шаги были простыми, но полными энергии. Субин двигался с удивительной грацией для такого высокого человека, его руки были твёрдыми, когда он вел Бомгю по кругу. Омега сначала запнулся, засмеявшись от смущения, но альфа только усмехнулся, подтянув его за собой. Он раскрутил его с уверенностью, смеясь каждый раз, когда Бомгю ошибался. — Смотри на себя, ты, как оленёнок! — дразнил Субин, ведя его через ещё один поворот, — Ты знаешь как танцевать! И, несмотря на себя, Бомгю почувствовал это. Чистую, неуловимую радость, поднимавшуюся в груди, когда он подстраивался под шаги Субина, когда музыка гудела в нём, а ветер касался его распущенных волос. Может, это был алкоголь, или атмосфера. Но в первый раз за долгое время он не думал, он просто жил. Затем, как это было по традиции, танцоры поменялись партнерами. Мгновение назад он крутился с Субином, а теперь оказался лицом к лицу с лордом Кан Тэхёном. Тэхён был одним из немногих людей, кто хорошо относился к нему в детстве, в отличие от большинства других двоюродных братьев. Он никогда не издевался и не дразнил его. Нет, он был довольно добрым и даже немного застенчивым. Но никогда не злым. Даже на охоте тот встретил его с улыбкой. Теперь же альфа-лорд был таким же спокойным, как всегда, его движения элегантны, когда он взял руки Бомгю без колебаний. Поглядев в сторону, омега заметил, что Хюнин, теперь был в паре с Субином, оба они смущены, их обычная уверенность заменена стеснительными улыбками. Тэхён тихо рассмеялся ему в ухо. — Эти двое, разве они не забавные? — Очень забавные, мой лорд. Думаю, уже видно, как они относятся друг к другу. Тэхён хмыкнул, ведя его через поворот. — Согласен. — пауза. — Забавно слышать это от тебя, Бомгю. — Что ты имеешь в виду? — мягко прищурился он, пока альфа снова раскручивал его и продолжал танцевать с ним. Но лорд только дразняще улыбнулся. — Подумай об этом, и ты сам всё поймёшь. Прежде чем Бомгю успел начать обрабатывать эти слова, партнеры снова сменились, и он снова оказался в руках Субина. Тот ухмыльнулся, всё ещё переваривая дыхание. — Разочарован, что мы сменили партнёров? — Тихо ты. И вот так они снова погрузились в танец. Ночь была полна музыки и радости, и когда последние аккорды песни отзвучали, вся площадь взорвалась аплодисментами. И так продолжалось ещё некоторое время — несколько танцев и людей, объединённых в праздновании альфы на троне. Когда ночь подошла к концу, танцы закончились, а алкоголь в его крови достиг пика, Бомгю не мог не обнять Субина, а также лордов Тэхёна и Хюнина, которые с радостью ответили на его жест. Это было самое весёлое время в его жизни, всё за один вечер. Запыхавшись, Бомгю повернулся, и вот он снова увидел Ёнджуна, который всё ещё наблюдал. Больше не тот сдержанный король, чья улыбка озаряла день, Ёнджун выглядел преобразившимся в лунном свете. В его взгляде было что-то угрюмое и необузданное, что превращало его лицо в маску, слишком человеческую для царствующего бога. Его глаза не моргали, не менялись — они крепко удерживали младшего, словно в тисках, неподвижные и тёмные. Полупустой кубок в его руке немного дрожал, хотя Бомгю не мог сказать, было ли это от алкоголя или эмоций. На мгновение всё вокруг исчезло. Звуки и шумы стихли, даже ветер как будто замедлился. И в этом подвешенном мире Бомгю смотрел, как Ёнджун поднёс кубок к губам, осушив остатки за один решительный глоток. Всё это время его взгляд не дрогнул ни на секунду. Затем король встал. Он поднял руку, и с этим движением толпа мгновенно успокоилась. Дети замерли, смех прервался, люди остановились на месте, а дворяне повернулись с ожиданием в глазах. — Мой народ, — прозвучал голос Ёнджуна, глубокий, с оттенком чего-то личного, — благодарю вас за ваши сердца и ваши духи. Он провел взглядом по собравшейся толпе, не смотря прямо на Бомгю, но как-то, всё равно, омега почувствовал это в своих костях, ту невидимую связь между ними, которая натянулась и зазвенела. — Сегодняшний день — это не только мой день радости, — продолжил он, — но и день будущего, которое мы теперь будем разделять. Видеть, как каждая душа наполнена весельем, это не только гордость, но и надежда. Это королевство будет процветать, не только благодаря моей руке, но и благодаря силе каждой руки, которую я вижу перед собой сегодня ночью. — он сделал паузу, короткую, но весомую. — Пусть это будет только началом. — он низко поклонился своему народу. — Желаю вам всем хорошо отдохнуть. И, повернувшись от сцены, спускаясь по ступеням с стражами, королевская площадь вновь ожила. В воздухе разнеслись крики, как колокола, смешиваясь с именем Ёнджуна и благословениями на прощание. Лепестки цветов летели в воздух, словно дождь, из рук детей. Бомгю едва успевал следить за ним: вот он шел, а в следующий момент исчез в окружении стражи и других слуг. — Бомгю! — повернулся к нему Субин с волнением. — Тэхён и Хюнин Кай упомянули что-то о собрании. Они собираются встретиться в чайном домике за нефритовыми павильонами, думаю, нам стоит... Но Бомгю не слушал. Его уши были полны того громкого молчания, которое Ёнджун оставил за собой. Мысли его, раздробленные, запутанные, отчаянные, катились друг по другу, как вода по камням. И вдруг всё стало слишком. — Хён, — прервал он, голос полон тревоги, дыхание сбивалось, — Я... я должен идти. Простите, но... — Постой, что?... Но омега уже отстранялся, его ноги стремительно скользили по каменным плитам, он прокладывал путь через толпу людей, празднующих вокруг, и почти не извинялся. За что? Он не знал. Но сердце его билось, громче, чем когда-либо, громче, чем барабаны, чем крики и разговоры вокруг. Он должен был увидеть его сейчас. Отчаяние терзало его, как огонь, прорезая тепло алкоголя в его венах. Он добежал до края площади как раз вовремя, чтобы увидеть, как королевская карета отъезжает от сцены, стража на лошадях охраняет её. — Нет, подождите! — крикнул он, двигаясь быстрее, маневрируя между толпой горожан, всё еще празднующих между собой, но было уже слишком поздно. Карета свернула за угол и скрылась в пути, ведущем к главным воротам дворца. Ушли. Бомгю замер, стоя в ужасе, его дыхание тяжёлое, рука сжата на ткани груди, как будто пытаясь остановить боль, растущую там. И тогда он сделал то, что знал лучше всего, и побежал. Он свернул с главной дороги, обогнул ступени, пустился в боковые переулки, которые помнил с детства, каменные пути, которые использовали только слуги, чтобы быстро попасть в королевские покои. Он не осмеливался думать, просто двигался. Ночной воздух кусал его щеки, холодный и жгучий. Штаны цеплялись за ноги, концы были влажными от земли, но ему было всё равно. Каменные стены вокруг него становились всё выше, звезды в небе сужались, когда он приближался к внутренним дворцовым территориям. Он не пошёл к главному входу, зная, что охрана задержит его. Нет, он направился к уединенному южному коридору, пути, который когда-то вел к задним воротам резиденции монарха. Он использовал его, когда работал для королевы Ынён. Но теперь, вместо долга, его шаги вёл отчаянный порыв. Что-то хрупкое, дикое и разрывающее. Он не знал, что скажет, и увидит ли его Ёнджун. Он знал только одно: Ночь подходила к концу, и если он не попытается, то ничего не будет прежним.

***

Коридоры дворца были теперь тишиной полны, будто даже камень боялся потревожить покой короны на голове Ёнджуна. Шаги Бомгю отдавались лёгким эхом по полу — он пытался идти быстрее, не сбиваясь с ритма, но нервы гудели громче, чем должны были. То ли от выпитого, то ли от эмоций, переполнявших каждую клеточку тела — он уже не мог сказать наверняка. В этой отчаянной походке было что-то странно знакомое, и на секунду он запнулся. Казалось, прошла целая жизнь, но в то же время — как будто это было вчера, когда он бежал по другим залам к покоям Ёнджуна после того, как принц заступился за него на совете в августе. Тогда он впервые увидел в нём нечто похожее на заботу. И вот он снова здесь. Спустя столько месяцев. Тянет его тот же невыносимый зов, хотя теперь всё было иначе. Он остановился перед тяжёлыми дверями в королевские покои, дыхание сбивалось. Он не постучал. Он ещё не нашёл в себе силы поднять руку. И всё же услышал. — Можешь войти, — раздался голос изнутри, безошибочно принадлежавший Ёнджуну. Губы Бомгю дрогнули в лёгкой улыбке. Конечно. Альфа знал, что он здесь, ещё до того, как он коснулся дерева. Он знает меня слишком хорошо, — подумал он, и в груди расцвело тепло. Неудивительно, что он знал, что я приду. И он вошёл. Двери скрипнули на петлях, впуская его в королевские покои, освещённые лишь несколькими оставшимися фонарями. Бомгю ступил внутрь осторожно, взгляд невольно притянул силуэт у окна, скрытый наполовину в полумраке. С Ёнджуна уже были сняты торжественные одежды — теперь на нём был простой белый халат с чуть спущенным воротом, обнажавшим гладкую линию ключицы и натянутые жилы на шее. Тёмные волосы больше не были безупречно уложены, теперь они мягко спадали на лоб. Щёки его были слегка розовыми — вино наложило на кожу тёплый отблеск. В руке он держал серебряный кубок, а на столе поблёскивало рубиновое ожерелье. Но больше всего — аромат в воздухе. Корицы и кедра. Гораздо сильнее, чем когда-либо прежде. Он цеплялся за воздух, как дым, как желание. Бомгю сглотнул волнение и, стараясь придать голосу лёгкости, произнёс. — Вы ждали меня, мой... король? Слово на языке звучало чуждо, и Ёнджун не ответил. Он просто смотрел. Неподвижный, как статуя, делая медленный, долгий глоток из кубка. Молчание сомкнулось вокруг, и Бомгю его ненавидел. Тепло в груди стало угасать. Он неловко засмеялся, переминаясь с ноги на ногу. — Ну... поздравляю. Я смотрел вашу коронацию. Не уверен, что вы заметили меня, но это было по-настоящему красиво. Все выглядели такими гордыми. Ваша мать… она чуть не расплакалась. Но ответа всё не было. Лишь та же тяжесть, давившая на плечи. Поэтому он продолжил. — И фестиваль, — теперь он просто тараторил, — это было потрясающе. Наверное, у вас был лучший вид, чем у меня, но, честно, я никогда не видел Ханьян таким живым. Дети танцевали, люди пели ваше имя. Всё ради вас. Всё — в вашу честь. Вы этого достойны, мой ко... — Тебе было весело, Бомгю? Вопрос прорезал воздух, острый, как нож. Голос Ёнджуна был низким, но под ним пульсировало нечто тёмное, кипящее. Это был не вопрос из доброты. Он прозвучал, как удар. Бомгю моргнул, сбитый с толку. — Простите? Ёнджун сделал шаг вперёд, допивая остатки вина одним глотком. — Потому что ты был прав. С места, где я сидел, был идеальный обзор. И я видел… — его глаза сузились, — я видел, как ты веселился. Смеялся. Танцевал. С моим братом. Губы Бомгю приоткрылись, но слов не было. Он не ожидал этой горечи в голосе альфы, этой жестокой искры во взгляде. И как запах кедра и корицы теперь обжигал ноздри. Ёнджун продолжил, делая ещё шаг к нему. — Я, кажется, никогда не видел, чтобы ты смеялся. — в голосе сквозило напряжение. — По-настоящему. Не за все эти месяцы, что я тебя знаю. Я даже не подозревал, что ты умеешь танцевать… но сегодня ты показал мне, не так ли? Бомгю наконец обрёл голос, сбитый с толку. — Мой король... разве я сделал что-то не так? Если я обидел вас, прошу прощения, но я не понимаю... — Не так? — резко перебил Ёнджун, и его взгляд стал острее. — Что именно, Бомгю? Что ты хочешь понять? Почему я зол? Почему я смотрю на тебя и чувствую... — он оборвался, будто подавляя в себе что-то, и рассмеялся. Холодно. Без намёка на веселье. Когда смех стих, он спросил. — Ты держишь меня за дурака? — Что? Конечно нет, мой король, — поспешно ответил Бомгю, голос охрип, а грудь с каждой секундой сжималась всё сильнее. Ёнджун явно говорил с помутнённым разумом, вино говорило за него, но это не отменяло того, что каждое его слово било в самое сердце — чётко и больно. — А вот я думаю, что да, — прошипел Ёнджун, голос стал почти звериным. Он подошёл ближе — теперь между ними оставалось всего несколько шагов. — Ты правда считаешь, что я не заметил, как ты улыбался Субину? Как он уводил тебя прочь, лапал, касался того, что ему не принадлежит? Бомгю отшатнулся, потрясённый и тем, что услышал, и тоном, в котором это прозвучало — с ядом, с болью, с собственничеством. — Мой король... неужели вы... вы правда думаете, что я... — Я ничего не думаю, — оборвал Ёнджун резко. — Я говорю то, что видел. Как ты называешь его хёном. Как он держит тебя, будто ты его... Скажи мне, Бомгю. За те месяцы, что меня не было... насколько вы сблизились? Он был добр с тобой? Он согревал тебя по ночам? — Перестаньте... — Тебе ведь понравилось, не так ли? Наконец-то быть в объятиях альфы без стыда. — Мой король, умоляю... — Хоть наслаждение получил? От того, что наконец-то... переспал с альфой... — Ёнджун! Имя сорвалось с губ Бомгю, как пощёчина. Громко. Резко. Оно отразилось от стен, словно выстрел, заставив тишину сжаться в комок. В его глазах блестели слёзы. И в том, как он произнёс это — не "мой король", не "ваше величество", а Ёнджун — было что-то окончательное. Что-то сокрушительное. И это, казалось, разрушило тот пьяный, злой морок, в котором находился альфа. Ёнджун замер, рот приоткрыт, но ни одного слова не выходило. Он моргнул, и в его взгляде дикая ярость сменилась на что-то хрупкое — осознание, стыд, сожаление. Его грудь тяжело поднималась и опускалась. А Бомгю стоял перед ним — шторм в облике человека. Боль, предательство, растерянность — всё было написано у него на лице. И что-то ещё. Старое. Беспомощное. Мальчик, который отдал этому королю всего себя — в ненависти и в долге. И всё равно любил его. Омега, который никогда не принадлежал никому, но всё равно отдал сердце. Он заговорил, голос дрожал, дыхание было сбивчивым. — Ты действительно так плохо обо мне думаешь? Слова зависли в воздухе. Хрупкие. Обречённые. И он увидел, как лицо Ёнджуна изменилось. Как нечто хрупкое треснуло в его взгляде, и вина залила глаза, как прилив — будто он, наконец, понял, насколько жесток был. Насколько больно сделал. — Разве я... — начал Бомгю, голос его дрожал, срываясь где-то между отчаянием и разбитым сердцем, — Разве я не сделал всего, что мог, чтобы показать тебе свою преданность? Не просто как твой слуга, а как тот, кто всегда стоял рядом, несмотря ни на что? Он даже не дал альфе времени на ответ — чем больше говорил, тем сильнее закипал изнутри. Возможно, всё дело в выпитом, а может, именно этого им и не хватало, чтобы вырваться из странного оцепенения между ними. Но Бомгю не остановился ни на секунду. — Все эти месяцы я работал не покладая рук, доказывая, что достоин того места, которое ты мне дал. Я терпел взгляды придворных, я выносил шёпот твоих слуг, что не могут меня выносить, я жил под постоянным вниманием лишь потому, что нахожусь рядом с тобой. И всё равно, даже теперь, ты обвиняешь меня... — он вдохнул глубоко, и голос задрожал. — Ты обвиняешь меня в связи с твоим братом? Он снова заплакал, не в силах остановить слёзы, пока в комнате горько витал аромат мёда и цветков апельсина. Он склонил голову, позволяя слезам капать прямо на пол. — Что ещё мне нужно сделать? Скажи, мой король, что ещё? Ёнджун резко выдохнул и провёл рукой по волосам. Раздражение на его лице сменилось отчаянием, губы чуть разомкнулись, будто он хотел извиниться, но нужные слова не приходили достаточно быстро. — Бомгю, я... Я не хотел говорить такие вещи. Алкоголь, ревность… они сделали меня злым и глупым. Мне не стоило ничего из этого произносить. Я прошу прощения. Правда. — Ревность? — переспросил Бомгю, поднимая взгляд. Глаза красные, распахнутые. — Это из-за ревности? Ёнджун замер. Плечи напряглись, глаза вцепились в него, и от этого напряжение в воздухе стало почти невыносимым. — Да, — признался он тихо, будто истина была слишком священной, чтобы её можно было произнести вслух. — Я ревновал… нет, я ревную. Когда я увидел, как ты смеёшься с Субином, как его руки лежат на тебе… Я будто изнутри разрывался. Ты никогда не смотрел на меня так, Бомгю. Никогда не смеялся в моём присутствии так свободно. Я не должен ревновать к собственному брату, но… Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И теперь между ними остался лишь вздох. Тепло Ёнджуна окутало Бомгю, как летнее солнце — невыносимое и в то же время притягательное. Его ладонь легла на щеку омеги. Это прикосновение было не жестом короля, а жестом мужчины, который больше не может сдерживаться. — Я ненавижу, что это был не я рядом с тобой, — прошептал Ёнджун. — Ненавижу, что ты сегодня так красив, и все это видят. Я хочу, чтобы это принадлежало мне. Я хочу быть тем, кто заставляет тебя смеяться. Тем, кто дарит тебе такие улыбки. Я хочу, чтобы твой взгляд был только на мне. Только на мне. У Бомгю перехватило дыхание, лицо запылало, а сердце грохотало так, словно сейчас вырвется наружу. Прикосновение альфы было как горячка, проникающая под кожу. Слова звучали почти как признание, но младший не позволил себе додумать за него. — Тебе не нужно ревновать, — прошептал он в ответ, поднимая руку и накрывая его ладонь, удерживая её на своей щеке. — У тебя нет причины. Субин — мой друг. Да, человек, которого я уважаю, к которому привязан. Но ты… Он шагнул вперёд, закрыв последнюю щель между ними. Их лбы почти соприкоснулись. Глаза Бомгю не отрывались от старшего, голос оставался твёрдым, несмотря на дрожь, что всё ещё звучала в нём. — Ты его брат. И ты должен знать о его чувствах к лорду Хюнин Каю. Поэтому между нами никогда ничего не было. И не могло быть. Не тогда, когда я уже рядом с тобой. Ёнджун резко вдохнул, будто воздух выбило из лёгких. Но Бомгю не остановился. — Скажи мне, мой король, — продолжил он, слова сами слетали с губ, будто слишком долго были в заперти, — что мне сделать? Что мне нужно сделать, чтобы ты поверил, что я принадлежу тебе? Молчание, что наступило, было тяжёлым, будто весь дворец затаил дыхание. Ёнджун смотрел на него, пальцы чуть сильнее сжали его запястье. — Что ты имеешь в виду? Взгляд Бомгю стал мягче. Щёки пылали, в груди всё сжалось от волнения, но голос остался ровным. — Я говорю именно то, что сказал. — он понизил голос до шёпота, так тихо, что услышать мог только король. — Я уже говорил тебе раньше, а верить или нет — решать тебе, но… — он замолчал на секунду. — Я твой, хён. И всегда буду твоим. Ёнджун выглядел так, будто его ударили. Его руки легли на талию Бомгю, притягивая его ближе, будто он хотел убедиться — тот действительно здесь. Их запахи смешались — мёд и корица — и что-то необъятное развернулось в груди. Желание, но не только оно. Это было древнее чувство, связавшее их тоской. В тот момент, в той комнате, были два сердца, слишком долго державшиеся врозь. Теперь они были так близко, что невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Но тут слова, только что сорвавшиеся с губ, обрушились на Бомгю с силой прибоя, оттянутого слишком далеко от берега. Они вернулись с оглушительной ясностью, оставив его под грузом собственного признания. Что он наделал? Что он разбудил этими словами? Их тяжесть давила на рёбра, и он поднял взгляд, пытаясь понять — ответит ли альфа перед ним с нежностью или отвергнет за то, что тот осмелился переступить черту. — Мне не стоило этого говорить, — быстро пробормотал Бомгю, когда алкоголь начал отступать, оставляя после себя пульсирующую боль в голове. Рука, ещё недавно сжавшая запястье короля, теперь застыла в воздухе, неуверенно дрогнув. — Прости. Я был слишком откровенен, я не… Но он не успел договорить. В следующее мгновение он почувствовал на губах вкус жгучей корицы, а на коже — терпкий след кедра. Между ними не осталось ни капли пространства. Был только Ёнджун. Его губы обрушились на Бомгю без предупреждения. Это не был мягкий поцелуй. Он был голодным, пронизанным бессонными ночами и взглядами, которые прожигали насквозь. Это был поцелуй человека, слишком долго отказывавшего себе, и наконец потерявшего силы притворяться. Бомгю задыхался, глаза закрылись, ноги дрожали, когда желание альфы прижалось к нему. Его запах заполнил всё — обволакивающий, поглощающий. Где-то на краю сознания голос разума кричал, что нужно остановиться, пока не поздно. Но голос утонул в буре ощущений. Потому что тело помнило. О, как хорошо оно помнило. Каждую ночь, когда он лежал без сна под тонким шёлком, его мучили прикосновения, которых никогда не было, и тепло взгляда, которое никогда не задерживалось. Его омега, изголодавшийся, жаждал этого. И теперь, когда Ёнджун целовал его так, будто хотел выжечь этот момент в его душе — он больше не мог это отрицать. Он представлял это тайком, стыдился своих мыслей, шептал извинения в пустоту за желания, в которых не осмеливался признаться. Но теперь — теперь старший тянулся к нему. За стенами комнаты ещё гремел праздник. Салюты разрывались в небе, как звёзды. Но здесь, в этом пространстве, время замерло. И Бомгю сдался. Он потянулся навстречу с жалобным всхлипом, зарывая пальцы в волосы Ёнджуна, притягивая его ближе, углубляя поцелуй, делая его грязным от желания. Он не знал, что делает, но надеялся, что этого хватит. Язык альфы проскользнул в его рот, и стон, больше похожий на рычание, сорвался с его губ — первобытный, властный. Бомгю тихо застонал, и этот звук будто сорвал тормоза. Руки Ёнджуна сжались сильнее на его талии. Их зубы стукнулись, и принц повёл его назад, к ближайшей стене, словно собирался прижать его к ней навечно. Спина Бомгю ударилась о деревянные панели, голова запрокинулась, когда Ёнджун отстранился — совсем немного. Их дыхание смешивалось между разгорячёнными губами. — Этого достаточно, чтобы ты поверил? — прошептал он, сжимая его крепче. — Я и так знаю, что ты мой, Бомгю. Всегда был. Не нужно ничего доказывать. Позволь мне доказать это тебе. Хорошо? И прежде чем омега успел ответить, его губы, уже припухшие и влажные от поцелуев, вновь были захвачены с рычанием, будто вырвавшимся из самой глубины души. Ёнджун целовал его до потери дыхания, будто в этот раз не оставит ни одной части его тела без внимания. Бомгю всхлипнул, где-то между удивлением и жаждой, и этот звук будто свёл короля с ума. Альфа прижался крепче, рука скользнула вниз, сжав мягкую плоть сквозь ткань, прежде чем он резко притянул его ближе, выравнивая их бёдра. От этого Бомгю всхлипнул вслух. Он чувствовал его — твёрдого, горячего, прижатого к себе. Инстинктивно тело омеги отозвалось без малейших колебаний, выгибаясь вперёд, в поисках каждой новой искры. — Хён, пожалуйста... — всхлипнул Бомгю, не понимая, чего именно просит, но чувствовал, как сильно альфа хочет его. И что-то первобытное шевельнулось внутри него. Этот звук, стоило ему сорваться с губ, будто сломал короля. Ёнджун глухо застонал, опуская голову, чтобы оставить влажные поцелуи на его шее. Сначала он мягко целовал его челюсть, затем спускался ниже, к шее, к чувствительной железе. Там он задержался, провёл носом, как будто сам запах мог свести его с ума. Мысль о вкусе и метке лишала его последних крупиц самоконтроля. Он лизнул её — влажной, широкой полосой, зубы чуть коснулись кожи, не укуса, нет, просто дразнящий намёк. Бомгю затрепетал, весь окутанный запахом — пряная корица и кедр, проникающие в лёгкие, в кровь. Его ладони нашли грудь Ёнджуна, пальцы скользнули под распахнутую рубашку. Кожа под ними была горячей и плотной. Он проводил кончиками пальцев по очертаниям рельефных мышц, по изгибу талии, будто хотел выучить каждую черту наизусть. Альфа тихо застонал от его прикосновений. Он опустился ниже и приподнял бедро омеги, закидывая его себе на талию, чтобы притянуть их ещё ближе, вдавиться бёдрами. Бомгю ахнул — громко, с надрывом, откинулся головой назад и ударился затылком о стену. Он чувствовал всё. Каждый дюйм тела короля, каждое движение под ладонями. Ёнджун тёрся о него — медленно, но уверенно, глаза полуприкрыты от желания. Комната была наполнена жаром, в воздухе висели феромоны, удушающе сладкие, и месяцы сдержанной страсти прорывались наружу. Звук касающейся кожи, поцелуев, прерывистого дыхания и тихих стонов сводил с ума. Он чувствовал, как в нём копится смазка, уже стекая по бедру. Альфа наверняка улавливал этот запах. Но и сам Ёнджун был насквозь пропитан возбуждением. Желание витало в нём открыто, без прикрас. Они оба хотели большего. Рука Ёнджуна скользнула под его рубашку. Пальцы коснулись обнажённой кожи на боку, двинулись вверх, вдоль рёбер. От этого прикосновения — такого интимного, такого настоящего — Бомгю вцепился в плечи альфы, как в единственную опору. И вдруг... что-то произошло. Большой палец скользнул под грудь — и внутри Бомгю будто что-то оборвалось, будто на раскалённую кожу вылили ледяную воду. Он застыл. Их тела были по-прежнему сплочены, дыхание смешивалось, запах Ёнджуна захлёстывал, но мысли его больше не были здесь. Он оказался в прошлом. Мозолистые руки матери. Её упрёки. Имя отца — только в шёпоте, в стыдливых тайнах. Кровь в его венах — благородная и проклятая. Церемония спаривания, что должна была состояться через несколько недель. Запрет, что лежал на их связи. Расстояние между короной и ребёнком служанки. Он — лишь омега, связанный рамками своего положения. А Ёнджун… Ёнджун, которого он так отчаянно любил, теперь был королём Чосона. Их судьбы не должны были пересечься, а если пересеклись, это сожжёт их обоих. Истина была проста — им не суждено быть вместе. Дыхание сбилось. — Нет, — выдохнул он, покачав головой. Руки слабо упёрлись в грудь Ёнджуна. — Нет, я... я не могу... Альфа сразу остановился, в глазах — растерянность, быстро сменившаяся тревогой. — Бомгю, что случилось? Но всё плыло перед глазами. Паника нахлынула внезапно. Всё стало не так. Ёнджун заметил это мгновенно и потянулся к нему, хотел приобнять, успокоить. Но омега оттолкнул его сильнее, отчаянно, будто прикасаться стало больно. Ёнджун пошатнулся, упал на пол. Бомгю стоял, дрожа, руки у лица, глаза безумны. — Прости, — голос сорвался на шёпот, — прости, я… я не могу… Он не стал ждать ответа. Даже не обернулся. Он побежал. Вырвался из покоев, слёзы — как порванные крылья за спиной. Дверь со стуком распахнулась, ударившись о косяк, и он вылетел в коридор. — Подожди... чёрт... — голос Ёнджуна звенел за спиной, — Бомгю, стой! Король вскочил, бросился вперёд. Добежал до двери, ухватился за косяк, вглядываясь в тьму. Но было уже поздно. Ни звука шагов. Ни тени в конце коридора. Ни шелеста одежды. Ни следа омеги, которого он любил. Только тишина. Ёнджун остался один, тяжело дыша, с открытым ртом, с сердцем, бьющимся в ушах. Осознание пришло, как холодный ветер: Бомгю ушёл. А его вкус всё ещё оставался на губах — как сон, которого больше никогда не коснёшься.