Memoir of a nuisance

Мир жесток и безжалостен. Бомгю понял это ещё в детстве. И с годами эта истина лишь укреплялась. Учёные говорят, что хорошая теория — та, что раз за разом доказывает свою правоту. И Бомгю верил: теория о настоящей природе этого мира — лучшая из всех. Потому что снова и снова, в любой ситуации, как бы несправедлив ни был исход, мир неизменно подтверждал свою жестокость. И ему не повезло оказаться в теле, которое служило ярким напоминанием об этом суровом законе. Когда ты молод, иногда тебе кажется, что ты можешь стать чем-то большим, чем то, что уготовила тебе судьба. Особенно если обстоятельства дают хоть малейшую надежду на контроль над собственной жизнью. Но эта надежда всегда оказывается глупой. В пятнадцать лет его мать заболела, и вскоре практически исчезла из его жизни. Оставшись без нее, он рассчитывал только на себя. Тогда Бомгю верил, что сможет справиться с этим новым образом жизни, ведь большую часть жизни уже был далек от матери. Но теперь он лишь презирал свою наивность. В шестнадцать он открыл для себя защиту. Способность постоять за себя, дать отпор этому безжалостному миру — это и стало тем самым почвой, на котором зародилась его дурацкая надежда. Он до сих пор помнит выражение лица Ёнджуна в тот первый раз, когда он ему возразил. Тот был тогда восемнадцатилетним альфой, выше его на голову, говорил с привычной насмешкой, держа себя высокомерно. Всё началось с какой-то мелочи — даже вспомнить сложно. Может, он не так что-то сделал, или уронил что-то не туда. Была удушающая жара, и слова альфы впились в него, как нож в ребра. Обычно он бы промолчал. Но тогда... шестнадцатилетний Бомгю позволил раздражению прорваться. — Если тебя это так не устраивает, может, сделаешь сам, Ваше Величество? — сказал он достаточно громко, чтобы тот услышал.  Ёнджун развернулся, слегка приоткрыв рот. А потом усмехнулся, не веря своим ушам. — Ты осмелился мне перечить? — спросил он, с оттенком любопытства. Бомгю помнит, как бешено колотилось сердце, но он не отступил. Впервые в жизни встретил альфу взглядом. — Возможно, если бы ты был добрее, мне бы не пришлось. Принц шагнул вперед и впечатал его в каменный столб. — Добрее? — усмехнулся он. — А я-то думал, тебе нравится, какой я есть. Спина Бомгю взвыла от боли, но громче билось сердце, разрываясь между инстинктивным желанием сжаться и внезапной вспышкой упрямства. В ушах звенел голос матери, вдалбливавший ему, что он должен подчиняться, что он не имеет права перечить. Но… её здесь больше не было. Как бы она узнала? — Нет, не нравится, — выдохнул он. Глаза Ёнджуна дрогнули. Улыбка исчезла на долю секунды. Принц молчал. И в этой тишине Бомгю ощутил что-то непривычное — триумф. После этого защищаться перестало быть случайностью. Он начал говорить в ответ. Сначала осторожно, тихо. Потом смелее, вызывая раздражение или, наоборот, интерес Ёнджуна. Каждый раз, когда он стоял на своем, страх сжимал его до дрожи, но становилось немного легче. И тогда глупая надежда разгорелась еще сильнее. Бомгю стал верить, что хоть немного может контролировать свою жизнь. За каждое замечание, за каждый толчок он находил, чем ответить. И когда видел в глазах принца отблеск удивления, ему казалось, что он сдвигает с места что-то несокрушимое. Но дело было не только в Ёнджуне, хоть именно он сильнее всех подавлял его. Это был весь мир, вся система, созданная, чтобы держать его в подчинении. И пусть это была мелочь, но его непокорность стала его бунтом. В шестнадцать лет он впервые заявил себе: он больше не будет так легко склонять голову. Но в семнадцать Бомгю понял, почему хорошая теория та, что раз за разом подтверждает свою правоту. За неделю до его дня рождения во дворце праздновали весенний фестиваль. Воздух был наполнен ароматом сладкого риса, лепестки сакуры кружили в воздухе. Он всегда наблюдал за этим издалека. Он знал, что в тени — в безопасности. Но в этот раз даже тени его не защитили. Наследники знатных домов нашли его, когда он нес свитки в восточный двор. — Только посмотрите на него, — один из них скривился, как от вони. — Вечно где-то шатается, как бродячий пес. — У бродячих псов хотя бы есть преданность, — усмехнулся другой. — А этот? Обычный никчемный омега. Он сжал руки в кулаки, ногти впились в ладони. Ему следовало молча уйти, но прежде чем он успел, раздался голос, который он знал слишком хорошо. — Не будьте к нему слишком жестоки, — протянул Ёнджун. — Он ведь не виноват, что он такой. Принц был уже девятнадцатилетним альфой. Черты лица заострились, взгляд стал острее. Он вошел в круг с уверенностью человека, никогда не знавшего страха. Остальные затихли, давая ему место. Бомгю понял: это не закончится хорошо. — Бомгю, — выговорил Ёнджун его имя с ленивой усмешкой. — Ты же никогда не был таким тихим. Или у тебя язык такой же бесполезный, как и всё остальное? Бомгю вспыхнул, но промолчал. Ёнджун сделал шаг ближе. — Бедненький омега вдруг потерял всю свою смелость, да? Ну, я уважаю это. По крайней мере, теперь ты понимаешь, что в этом мире нет места, которое не было бы у меня под каблуком. Смех, раздавшийся вслед за этим, был словно нож, вонзившийся прямо в грудь. Бомгю долгие годы цеплялся за надежду, что однажды сможет избавиться от оков, что сумеет обрести свободу. Это была не просто мечта, а твёрдое убеждение. И вот теперь, когда альфа насмехался над ним, напоминая о его положении, что-то внутри сломалось. Впервые. Прежде чем он успел осознать, прежде чем смог остановиться, его рука взметнулась. Звук пощёчины разнёсся по двору, заставив всех замереть. Голова Ёнджуна резко дёрнулась в сторону от удара, а на щеке вспыхнул красный след. Он медленно поднял руку к лицу. Вокруг застыли знатные особы, потрясённые до глубины души — ведь омега-слуга осмелился ударить саму драгоценность Чосона, наследного принца. Когда Бомгю закрыл глаза, он вспомнил, как тяжело вздымалась его грудь, как дрожали пальцы после удара. Он ожидал ярости, но вместо этого альфа улыбнулся. — Ну что ж, — принц провёл пальцами по щеке и взглянул на него. — Не думал, что ты на такое способен. Но прежде чем Бомгю успел ответить, осознать содеянное, его лицо оказалось вдавлено в землю, выбив весь воздух из лёгких. Солдат, видевший всё происходящее, рванулся вперёд и грубо прижал его к земле. — Нападение на принца не может остаться безнаказанным, дерзкий ублюдок, — прошипел он, подзывая других стражников. Бомгю пытался вырваться, срывался на отчаянное рычание, но солдаты выпустили свои феромоны, и воздух наполнился терпким запахом угля и металла. Его тело тут же ослабло. В полузабытьи он приоткрыл глаза и увидел фигуру принца. Ёнджуна удерживали его друзья, их руки крепко сжимали его предплечья. На мгновение их взгляды встретились, и Бомгю показалось, что в глазах альфы мелькнуло что-то… паника? Или сожаление? Но Ёнджун отвернулся, и внезапно двор опустел. Бомгю бросили в темницу, где он провёл несколько часов. Его навестила королева Ынён — её взгляд был печальным, лицо заплаканным, а прежде тёплый аромат мускатного ореха и ели теперь отдавал страхом и отчаянием. И тогда он заплакал. Слёзы текли, а он снова и снова шептал. — Простите меня, моя королева. Простите… В своей бесконечной доброте она пообещала сделать всё, чтобы смягчить его наказание. Дорога в тронный зал казалась бесконечной. Когда его ввели, зал погрузился в тишину. Бомгю опустился на колени перед королём, и боль тут же пронзила суставы, затёкшие после долгих часов в холодной камере. Его плечи вздрагивали, но он держал голову опущенной. Король Хёнсок смотрел на него с выражением, которое Бомгю не мог разгадать. Ни злобы, ни презрения. Только нечто куда более сокрушительное — жалость. В уголках его губ, в печальном изгибе глаз застыла глубокая скорбь. Бомгю сжало в груди. Он не знал, что хуже — разочарование короля или его тихая печаль. Рядом сидела королева Ынён, крепко сцепив пальцы в замок. Она обещала заступиться за него, но сейчас выглядела беспомощной. А чуть поодаль стоял Ёнджун. Он смотрел прямо на Бомгю, и от этого взгляда внутри всё сжалось. В нём не было ни насмешки, ни удовольствия. Король заговорил. — Бомгю, закон ясен. Поднять руку на наследного принца — тяжкое преступление. Но… ты молод и всего лишь омега. Я не верю, что жестокость станет справедливостью. В зале повисла напряжённая тишина. — Пятьдесят ударов плетью, — наконец произнёс король. — В частном порядке. Пусть это будет уроком, а не местью. Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина, которую он дал принцу. Пятьдесят ударов. Они звучали в голове гулким эхом, от которого сводило желудок. Королева едва заметно дёрнулась, но король сжал её руку. Она опустила голову, а её пальцы так сильно вжались в ткань платья, что побелели костяшки. Ёнджун не двинулся. Но Бомгю чувствовал его взгляд. Казнь провели вечером, в тускло освещённой комнате во дворце. Воздух был пропитан сыростью. Его раздели до пояса, запястья связали перед ним, заставив стоять на коленях. Удары начали обрушиваться один за другим, разрывая кожу, обжигая болью. Он сжимал зубы, не издав ни звука, но каждый хлёст служил напоминанием о том, где его место. Кровь стекала по спине, пропитывала ткань на коленях. Он кусал губы до синяков, а зрение мутнело. Мир сузился до боли и свиста плети в воздухе. Когда всё закончилось, он рухнул вперёд, лбом уткнувшись в холодный каменный пол. Дышать было трудно. Голова гудела. И тогда, в семнадцать лет, Бомгю осознал одну простую истину. Мир всегда будет жестоким. И он не пощадит никого. Особенно его. После наказания дворец словно похолодел. Слуги обходили его стороной, будто сам его взгляд мог принести несчастье. Знать перестала его замечать — их равнодушие оказалось больнее прежних насмешек. Изменился и Ёнджун. Он больше не искал его намеренно, не задевал в своей язвительной манере. Не касался его даже в те моменты, когда раньше позволял себе грубые поддразнивания. Прошли недели, и между ними прочно легла тишина. Бомгю делал свою работу, не поднимая головы. А Ёнджун… Он словно отдалился. Бросал короткие взгляды, но больше не дразнил. В его смехе с друзьями больше не звучала та прежняя острота, что была направлена на Бомгю. Шрамы на его спине скрывались под одеждой, но сжигали его изнутри всякий раз, когда что-то происходило с принцем. Но время шло, и старший вернулся к своим редким насмешкам. Его взгляд теперь задерживался дольше, оставляя странное чувство в груди. Он словно проверял что-то. Но дистанция осталась. Они никогда не говорили о прошлом. И Ёнджун делал вид, что его не было. Но Бомгю знал, что теперь, когда они оказались друг перед другом, обнажённые, без секретов, без защиты, бежать от прошлого уже невозможно.

***

Бомгю сидел напротив Ёнджуна, тёплая вода горячего источника окутывала их, создавая иллюзию уединённости. Его взгляд задержался на синяках, покрывающих тело принца: глубоки фиолетовые пятна расцвели на рёбрах, тонкие царапины прочертили мускулы его рук. Следы, оставленные королевской охотой. Мы даже не говорили об этом, мелькнула мысль в голове Бомгю, но прежде чем он успел развить её, голос Ёнджуна прорезал тишину. — Почему... — его голос звучал низко, с тенью напряжения, а взгляд, направленный на Бомгю, заставил омегу вздрогнуть. — Почему ты мне не сказал? Бомгю напрягся, борясь с желанием просто извиниться и закрыть тему, спрятаться за вежливой покорностью. Но где-то глубоко внутри него теплился другой порыв — маленький, упрямый и непокорный. Они зашли уже слишком далеко, и он не собирался уходить без ответов. — А что я должен был сказать? — он посмотрел в воду, а потом снова встретился с взглядом альфы. — Что я ударил альфу и ввязался в драку? — Да, — ответил Ёнджун без тени сомнения. — Я хочу знать о тебе всё. — Мой принц, ты бы всё равно узнал. Не имело бы значения, рассказал я тебе сам или нет. — Но услышав это от тебя... — Ёнджун говорил тише, но в его голосе была уверенность. — Это было бы лучше. Я мог бы что-то сделать. Что-то в его тоне сдавило грудь Бомгю. Он с трудом сглотнул, а тишина между ними натянулась, прежде чем принц заговорил снова. — Почему... почему эта драка вообще произошла? — По той же причина, что и любая другая, — ответил Бомгю. — Никто не относится ко мне хорошо, мой принц. И я привык. Доун специально дразнил меня, но потом он сказал кое-что о тебе, мой принц, и я... Он запнулся, не в силах договорить. В воздухе пропитанном тёплым паром, его обострённые чувства уловили запах кедра и корицы, но в нём явно ощущалось раздражение. — Ты должен сразу говорить мне, если кто-то обращается с тобой так, — сказал Ёнджун, не скрывая досады. Но Бомгю лишь горько усмехнулся, окончательно потеряв терпение. — Мой принц, ты ничего не можешь с этим поделать. В его голосе не было ни злобы, ни обвинений — только обречённость. Ёнджун сжал челюсти, а его кулаки напряглись, побелев от напряжения. — Не смей так говорить. Я — наследный принц. Я мог бы защитить тебя. Бомгю увидел что-то острое и незащищённое в его глазах, прежде чем смог это скрыть. Запах мёда и цветущего апельсина наполнил воздух и смех, вырвавшийся из груди омеги, прозвучал почти чуждо. — Защитить меня? — он повторил едва слышно, но каждое слово было отчётливо ясно. Он покачал головой, словно не веря ушам, а затем посмотрел на альфу так, будто видел его впервые. — Ты сам обращался со мной так же, мой принц. Разве ты уже забыл? Повисла гнетущая тишина. Ёнджун смотрел на него, его выражение оставалось непроницаемым, но Бомгю чувствовал, как что-то изменилось в воздухе. Тепло волы больше не казалось основным источником удушающего давления на грудь. Слишком поздно пришло осознание, что он пересёк черту. Больше, чем когда-либо прежде. Его губы дрогнули. — Простите, я... Но Ёнджун поднял руку, и омега замолчал. — Не извиняйся. У тебя... есть полное право так говорить. Бомгю сглотнул, сердце гулко стучало в груди. Он чувствовал напряжение, накатывающее волнами. Он не собирался быть таким резким, но он устал. Устал смотреть на человека, которого когда-то ненавидел, и ощущать что-то, чему не мог дать имя. Устал видеть в нём того, кто причинял боль, и недоумевать, почему этот же человек теперь клянётся защищать его. Он не понимал принца. И теперь сидел перед ним, обнажённый во всех смыслах. И тогда Ёнджун заговорил. — Эти шрамы... — его голос звучал тяжело. — Они с того раза? Бомгю с трудом сглотнул, чувствуя, как спина ноет от одной только мысли. Тяжесть старых ран — видимых и невидимых — давила на него, словно раскалённое железо. Глаза Ёнджуна на мгновение закрылись, а когда он снова посмотрел на него, в них не было ни насмешки, ни холодности. Только искреннее раскаяние, которого Бомгю никогда прежде не видел. — Я... мне жаль, Бомгю, — выдохнул он. — Я не могу искупить то, что сделал с тобой. И я не могу винить тебя за то, что ты мне не веришь. Я эгоистичен, раз прошу об этом. Но знай, если бы я мог всё исправить, я бы сделал это без колебаний. Сердце Бомгю билось болезненно быстро. Он заставил себя заговорить. — Я хочу знать почему, мой принц. — он посмотрел старшему в глаза, не отводя взгляда. — Скажи мне, почему. Даже если это будет жестоко, даже если тебе самому трудно признаться в этом, я хочу знать, почему ты поступал так. — он замялся, прежде чем добавить. — И почему... почему ты изменился? На этот раз Ёнджун колебался. Бомгю видел это — то же сдерживание в его глазах, тот же стыд, скрывающийся за выверенной маской. Это раздражало. Его терпение лопнуло. Он резко поднялся, вода стекала по телу. — Мой принц, — выдохнул он с тяжёлым раздражением, — ты злишься, что я скрыл правду, но сам не рассказываешь мне ничего. — и смотрел на него с вызовом. — Ты просишь доверия, но не даёшь ничего взамен. Развернувшись, он сделал шаг к выходу. Но не успел и моргнуть, как тёплая, крепкая рука схватила его за запястье. — Подожди. Бомгю замер. — Просто подожди. Голос Ёнджуна звучал хрипло, рука удерживала его уверенно, но не грубо. Тепло его пальцев жгло сильнее, чем вода. Одним плавным движением Ёнджун притянул его обратно в источник, заставив сесть рядом. Теперь они были слишком близко, Бомгю чувствовал его дыхание, слышал ускоренный стук его сердца. Их запах смешались, переплетаясь в одном тёплом облаке. И Ёнджун был невыносимо красив. Он осознал, что запах альфы, который когда-то ненавидел, теперь был единственным, что хотелось вдыхать. Осознал, что просто видеть его — уже облегчение. И он знал, что сейчас, глядя в его тёмные глаза, он, наконец, услышит то, что раз и навсегда изменит их обоих. — Я помню, когда впервые тебя увидел, — начал он тихо. — Тогда я даже не знал, что ты незаконнорождённый... не знал, что ты омега. Я знал тебя лишь как сына служанки моей матери. Бомгю затаил дыхание. В его голосе звучала искренняя скорбь, и каждое слово отзывалось в воздухе чем-то неумолимо жестоким. — Если бы я не был принцем, не был под постоянным наблюдением, мне бы никогда не было дела до подобных вещей, — продолжил Ёнджун. — Но я принц. Я — продукт того, кто меня окружает. Бомгю понимал, что он хочет этим сказать. Слишком хорошо понимал. В каком-то смысле он и сам был отражением этой истины — продуктом своей матери, её страха и смирения. — Однажды отец сказал мне держаться от тебя подальше, — вздохнул Ёнджун. — Сказал, что я не должен быть рядом с тобой. Но при этом я видел, как он и моя мать относились к тебе, и не мог этого понять. — он покачал головой, коротко, будто пытался отогнать воспоминания. — По глупости, по наивности, я начал относиться к тебе так, как относился. Потому что мог. Потому что знал — никто меня не остановит. Слова пронзили омегу, словно лезвие. Бомгю всегда знал это. Глубоко внутри он понимал, что поведение принца был результатом привилегий и вседозволенности, но слышать это от него самого... было совсем другим. Он чувствовал, как горло сжимает, а в глазах покалывает. — Это преследует меня, — тихо признался он. — Всё это. Прошлое. Тот день, когда тебя наказали. Твои слёзы передо мной. Чёрт, каждый момент, что мы провели вместе... — он запнулся, еле сдерживая эмоции. — Ты преследуешь меня, Бомгю. И я сожалею. Так, как ты даже не можешь представить. Но я знаю — мои слова не оправдание. А потом он посмотрел на него так, что у Бомгю перехватило дыхание. — Но если правда хоть немного принесёт тебе облегчение... Я всегда буду говорить её. Длинноволосый выдохнул, тяжело, пытаясь переварить всё, что услышал. Ему нужно было больше. Ему нужно был понять. — В ту ночь, когда ты был пьян... — начал он и увидел, как напрягся Ёнджун. — Я спросил тебя, почему ты не защитил меня перед лордом Джэюном. И ты сказал... ты сказал, что если дать знать тем, кто у власти, о своей слабости, они будут бить по ней ещё сильнее. Что ты имел в виду? — Именно то, что ты подумал, — устало ответил старший, откидываясь назад. — В тот день я подслушал разговор министров. Они обсуждали тебя. Дом Чхве. Искали способ вывести меня из себя. Он вздохнул, словно это признание стоило ему огромных усилий. — И потому лорд Джэюн сделал с тобой то, что сделал, чтобы посмотреть, как я отреагирую. А я не мог позволить им узнать, что ты был мо— — Слабостью, — сам того не осознавая, Бомгю закончил за него. Это слово, словно тяжёлый груз, повисло между ними. Ёнджун отвёл взгляд, уставившись в воду, но через долгих секунд снова посмотрел на него. — Да, — прошептал он. — Я... я не мог позволить им узнать, что ты моя слабость. Бомгю слышал в его голосе правду. И от этого у него пересохло во рту. Он не знал, как на это реагировать. — Почему? — тихо спросил он. — Почему ты меня защищаешь? Почему я слабость для тебя? Ёнджун открыл было рот, но закрыл его снова, словно не мог подобрать слов. — Я всегда злился на тебя, Бомгю, — наконец сказал он. — Я злился, потому что ты всегда прятался. Злился, потому что ты не видел, какой силой обладаешь. Независимо от положения, независимо от того, незаконнорождённый ты или нет, у тебя есть место в этом мире, а ты позволяешь другим топтать тебя. Бомгю слушал, затаив дыхание. — И у меня есть потребность показать тебе это, — голос Ёнджуна стал тише, едва слышным. — Я думаю, поэтому я и поступил так, как поступал. Хотел увидеть, что ты будешь делать. Я знал, что ты сильнее, чем кажешься. Он дотронулся до его лица, пальцы осторожно провели по щеке. — Но ты... ты сам этого не видишь. Бомгю закрыл глаза, на мгновение поддаваясь его прикосновению. — Я знаю, что подвёл тебя, — продолжал Ёнджун, его голос дрожал. — Знаю, что меня не было рядом, когда тебе было нужно. Но я стараюсь. Он сделал паузу, прежде чем сказать последнее. — И я не прошу прощения, Бомгю. Я прошу лишь шанса. Шанса доказать, что могу заботиться о тебе. Потому что — это самое малое, что ты заслуживаешь. Младший смотрел на него, не в силах найти слов. Всё, что он когда-либо хотел услышать, только что прозвучало. Ёнджун уже доказывал это поступками. И на какое-то мгновение, короткое, но ощутимое, Бомгю осознал: перед ним был не просто принц. Перед ним был человек, который выбрал раскрыть перед ним своё сердце. Бомгю опустил глаза к воде, его пальцы слегка дрожали, нарушая гладкую поверхность и размываю отражение. Наконец, он заговорил, и его слова прозвучали, словно первый летний ветерок после долгой зимы. — Я не могу винить тебя, мой принц, за твои поступки. Он поднял глаза, сердце замерло, когда их взгляды встретились. — Я слишком хорошо знаю, каково это... быть всего лишь отражением тех, кто тебя окружает. Тень скользнула по его лицу, мысли унеслись к воспоминаниям о холодном взгляде матери, когда она смотрела на него сверху вниз. Как её любовь выражалась в выверенных молчаниях и резких упрёках. Она была архитектором его неуверенности, вырезая её в нём с точностью клинка. — Моя мать не была любящей женщиной, я уже говорил тебе, — с горечью начал Бомгю. — Она сформировала меня так, что я не думаю, что когда-нибудь смогу освободиться от этого. Всю жизнь я верил, что я ничтожен, никогда не позволял себе свободы... не быть слабым. Когда он осмелился снова взглянуть на Ёнджуна, то был поражён выражением его лица. В глазах принца не было осуждения — лишь что-то похожее на гнев, пропитанный печалью. — Я не виню её полностью, как не могу винить и тебя. Каждый из нас — всего лишь продукт мира, в котором нет места мягкости — его глаза заблестели, когда он снова встретился взглядом с альфой. — Но, по крайней мере, теперь ты честен со мной, и... я понимаю, почему ты поступал так, как поступал. Ёнджун глубоко вдохнул, словно не мог поверить услышанному. — Ты слишком добр ко мне, Бомгю, — пробормотал он. — Как и ты, мой принц. Никто, кроме тебя, никогда не говорил мне, что я важен. — признался он. — Даже слыша это из твоих уст, я едва могу поверить в это. Он услышал, как дыхание принца сбилось, увидел в его глазах искренность, разрезающую тишину. — Почему? — наконец, спросил он. — Почему ты так не думаешь? Бомгю открыл рот, но не смог сразу ответить. Он провёл всю жизнь, подавляя свои мысли, скрывая свои желания, так что даже мысль о том, чтобы озвучить их, казалось невозможной. Но потом он снова посмотрел на Ёнджуна — на открытость в его взгляде, на терпение, отражённое в каждой черте его лица. Наследный принц раскрыл перед ним свою душу без колебаний. Как же Бомгю мог ответить ему чем-то меньшим? Тепло, незнакомое, но такое приятное, заполнило его грудь, разлилось по телу. Доверие. Он никогда прежде не чувствовал его с Ёнджуном, не по-настоящему. Но теперь оно проникало в его кости, словно всегда там и было. — Ты... ты когда-то спросил меня, о чём я мечтаю. Тогда я не смог ответить, и ты назвал меня слабым. Он увидел, как в глазах альфы мелькнуло узнавание, его лицо исказили вину и грусть. Эти чувства отразились в каждом изгибе его черт. — Ты был прав, я слаб. Мне сложно даже озвучивать свои мысли, — продолжил Бомгю, глядя в воду. — Но ты, мой принц... хотя ты стал причиной стольких страданий в моей жизни, ты же стал и причиной того, что я хочу быть сильным. Что я хочу говорить. Его губы дрогнули в слабой улыбке, прежде чем он снова взглянул на Ёнджуна. — Причиной, по которой я продолжаю мечтать. Он заметил, как грудь принца вздымалась и опускалась с каждым словом. — И о чём же ты мечтаешь, Бомгю? — тихо спросил он. Омега опустил глаза на рубиновое ожерелье, висевшее на шее альфы. Медленно, почти нерешительно, он протянул руку, его пальцы скользнули по воде, а затем поднялись в прохладный воздух. Прикосновение застало альфу врасплох, он застыл, когда тепло Бомгю приблизилось. Его рука дрожала, когда он коснулся кулона, ощущая гладкую, холодную поверхность под подушечками пальцев. Бомгю поднял взгляд, встретился глазами с Ёнджуном — и на мгновение мир вокруг них исчез. — О любви, мой принц, — прошептал он. — Я мечтаю о любви. При этих словах Ёнджун стал ещё более неподвижным, его глаза чуть расширились, дыхание прервалось. В лице принца промелькнуло столько эмоций, слишком быстро сменяющихся, чтобы их назвать. — Любви? — прошептал он, затем опустил взгляд на рубиновый кулон в руке омеги. — Но ты же говорил торговцу, что любовь это не для тебя? — Да, она не для меня. Не для такого, как я. Именно поэтому я лишь мечтаю о ней, мой принц. — Почему... только мечтаешь? — спросил Ёнджун, не отводя глаз. — Почему бы тебе... не найти любовь для себя? Омега крепче сжал кулон, чувствуя острые края камня против своей влажной кожи, прежде чем снова поднять взгляд. — Ты знаешь, почему. Эти слова не нуждались в объяснении. Его происхождение, его положение — всё это означало, что любовь для него недоступна. Влюбиться значило бы лишь обречь себя на страдания. — Я не могу жениться и иметь детей, если не хочу обречь из на жизнь в нелегитимности. Если бы я был более логичен и реалистичен, я бы, вероятно, ненавидел саму идею любви — ведь это большой риск. — он замолчал, чувствую, как в уголках глаз жгут слёзы. — Но я не таков. Он горько усмехнулся. — Я слишком чувствителен, и я хочу мечтать о любви. Я не знаю, что это такое, но всю жизнь я наблюдал за ней и видел её красоту. Любовь кажется освобождающей, и именно поэтому я мечтаю о ней. Потому что знаю — у меня её никогда не будет. Принц не сводил с него глаз. И, услышав эти слова, Ёнджун выглядел потрясённым — будто столкнулся с жизнью, настолько далёкой от его собственной, что едва мог её представить. Он сглотнул, опустил взгляд к воде, словно раздумывая, прежде чем снова взглянуть на Бомгю. — До тех пор, пока я не освобожу тебя, — произнёс он, и омега замер. Он забыл об этом. О том обещании, которое принц дал ему — что, став королём, он дарует ему свободу. Но по какой-то причине мысль о том, что он будет далеко от Ёнджуна, казалось... беспокойной. — Наверное, да, — ответил Бомгю, чувствуя, как сжимается горло. И что тревожило его ещё больше — это то, что его это тревожило. Почему он чувствовал себя так? Разве он не должен был радоваться? А затем он ощутил, как пальцы альфы мягко коснулись его шеи, застёгивая ожрелье. — Тогда прими его, — сказал Ёнджун. — Я надеюсь, ты найдёшь любовь, Бомгю. Кажется, ты желаешь её больше всего на свете. Затем его взгляд опустился вниз, задержавшись на синяках и тонких порезах. Охота... я совсем о ней забыл. — Эти раны... полагаю, они с охоты? — Не совсем раны, но да. Такое случается, когда проводишь четыре дня в лагере и сражаешься с тварями. — И как прошла охота в этом году, мой принц? — Сложнее, чем в прошлом, но определённо более стоящая. — Ёнджун лениво повёл плечом. Омега приподнял бровь, уголки его губ дрогнули в слабой усмешке. — Из-за того, что теперь можешь похвастаться? — поддразнил он. — Всё-таки ты убил медведя. Но тогда глаза Ёнджуна вновь встретились с его, и голос стал тише. — Нет, — сказал он просто. — Совсем не поэтому. Бомгю застыл, смысл этих слов эхом отозвался у него в ушах. Его разум лихорадочно перебирал воспоминания, возвращая ту давнюю ночь, когда Ёнджун дал ему обещание когда-нибудь добыть медведя для него. В горле пересохло. Внезапно он ощутил всё слишком остро: тепло, окутывающее их, едва уловимое касание обнажённой кожи под водой. Голый омега и голый альфа, одни в тишине ночи. Осознание этого вспыхнуло новой волной жара на его лице, и он заставил себя отвести взгляд, шумно прочистив горло. Ты его слуга, — напомнил он себе резко. — Не забывай своё место. — Должно быть, вы устали, мой принц. — поспешно сменил он тему. — Вы вернулись только сегодня днём. Чёрноволосый мужчина вздохнул, проводя рукой по влажным волосам. — Да, не так-то просто было притащить всё это обратно. Бомгю поднялся на ноги, вода скатилась с его тела, когда холодный воздух ночи болезненно коснулся влажной кожи. Он протянул руку. — Пойдёмте, мой принц. Я помогу вам приготовиться ко сну. Ёнджун замешкался лишь на мгновение, прежде чем принять его ладонь. Их пальцы на секунду сплелись, когда они вышли из воды и шагнули в туман ночи. Вокруг стояла почти кромешная тьма, единственным источником света служил фонарь — луна скрылась за ночными облаками. Прохладный ветер скользнул по коже, и омега вздрогнул. Опустив взгляд, он осознал, что его одежда, которую он так небрежно сбросил, теперь лежала на земле пропитанной водой. Бомгю тихо выругался себе под нос и потянул за мокрую ткань, но безрезультатно. — Они все промокли... Но в этот момент он почувствовал, как чьи-то грубые руки внезапно обхватили его голые бёдра. Он резко поднял голову, сердце гулко застучало в груди, когда он встретился взглядом с Ёнджуном, на лице которого застыла игривая улыбка. Бомгю застыл, жар накрыл его с новой силой — никто и никогда не касался его таким образом. Особенно его голой кожи. Руки принца задержались на мгновение дольше, чем следовало, оставляя после себя обжигающее тепло, а затем раздался низкий, едва насмешливый голос. — Ты не можешь просто отпустить мою руку в такой тьме, — пробормотал Ёнджун, наконец отстраняясь, но не без лёгкого сжатия его талии. — Я не вижу, куда иду. Бомгю почувствовал, как пересохло у него во рту, и сделал неуверенный шаг назад. — Я... я просто... — пробормотал он, запинаясь. Воздух стал тяжёлым, почти удушающим, наполненным запахами кедра, мёда и тонкими нотками горячих минеральных источников. Если бы не туман, он мог бы различить эмоции на лице принца, но сейчас ему оставалось только гадать. Ёнджун слегка наклонил голову, внимательно разглядывая его. — Бомгю, — выдохнул он. — Твоя одежда промокла. Затем он на мгновение огляделся и, найдя что-то в стороне, вытащил знакомый чёрный шёлковый халат. Протянул его с той самой затаённой улыбкой, взгляд на долю секунды опустился вниз, прежде чем вновь подняться. — Надень это. Но прежде чем омега успел взять халат, он вновь ощутил прикосновение — тёплые, шершавые ладони легли ему на талию, удерживая его, пока принц вкладывал ткань в его руки. Момент длился слишком долго. Каждый удар сердца грохотал в его ушах. Пальцы альфы лениво скользнули по его коже, прежде чем окончательно отстраниться. — Ты дрожишь, — пробормотал Ёнджун, словно это было оправданием, прочищая горло и мягко прижимая шёлковую ткань к его груди. Бомгю судорожно вцепился в халат, затем резко отвернулся, натягивая его на плечи, лицо пылало. — Но что же тогда наденете вы, мой принц? Он бросил взгляд на Ёнджуна… и тут же пожалел об этом. Альфа стоял перед ним во всей своей наготе, абсолютно невозмутимый. Его подтянутое тело, резкие линии мышц, крепкие предплечья, длинные ноги… и, опустив взгляд ниже, Бомгю почувствовал, как его лицо разгорается ещё сильнее. Альфа, безусловно, был… гордым. Но тот даже не моргнул, просто развернулся и, словно так и должно быть, зашагал в темноту, совершенно обнажённый. Бомгю в ужасе бросился за ним. — Мой принц?! — заикаясь, выдохнул он. — А если кто-то вас увидит— Но Ёнджун только рассмеялся, не сбавляя шага. — Идём, Бомгю. Уже поздно. Омега только и мог, что смотреть ему вслед, потрясённый, с открытым ртом. И пока он поспешно догонял его, в голове у него была лишь одна мысль. Принц… самый странный человек из всех, кого я знал.

***

Воздух в покоях Ёнджуна был тёплым, с лёгкими нотками корицы и кедра. Когда Бомгю наконец догнал его, принц уже накинул на себя халат, а его ночная одежда висела на ширме. В этот момент до него дошло, что именно они только что сделали вместе. За пределами дворца стояла тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков, но внутри напряжение было густым, липким, как мёд, прилипая к коже Бомгю сильнее, чем влажный шёлковый халат. Ёнджун стоял возле ширмы, его подтянутые плечи размеренно поднимались и опускались с каждым глубоким вдохом, пока он протягивал полотенце через влажные волосы. Капли воды стекали по четким линиям ключиц, исчезая под складками его халата, который висел на нём слишком свободно. Его выражение лица было слишком спокойным, но Бомгю не мог не заметить, как взгляд принца заскользил по его телу, мелькнувшим чем-то, что он не смог сразу распознать. Ёнджун сглотнул, его губы чуть разомкнулись, будто он хотел что-то сказать, но вместо этого резко отвернулся, выхватил чистое полотенце и сложенный комплект своей шёлковой ночной одежды из ближайшего сундука. Он бросил их Бомгю с резким движением. — Надень это, — сказал он, не глядя на него, — можешь переодеться за ширмой. Бомгю едва успел поймать одежду, прижав её к груди. Он моргнул, крепче сжимая ткань, в которую был впитан запах Ёнджуна. — Мой принц, но я должен помочь вам… Его слова оборвались, когда он заметил, как взгляд Ёнджуна снова скользнул вниз, а челюсть напряглась, и по шее начал подниматься лёгкий румянец. И тогда Бомгю понял — осознал, как непристойно он, должно быть, выглядел. Чёрный шёлковый халат, ставший влажным от горячих источников, облепил его тело, подчёркивая каждую линию, прижимаясь к коже и выделяя очертания его груди, твёрдые от холода соски. Жар стыда хлынул в лицо, и он инстинктивно прижал одежду крепче. — Я… понял, — пробормотал он, уши горели, когда он поспешно скрылся за ширмой. Как только он оказался вне поля зрения Ёнджуна, он выдохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Переодеваясь в одежду принца, он не мог не заметить, как она сидела на нём чуть свободнее, окутывая его в ощущение, которое казалось… слишком личным. Он чувствовал его запах в ткани, и то, как его собственный аромат смешивался с этим, вызывало в нём странное, тревожное чувство. Когда он вышел из-за ширмы, поправляя пояс, Ёнджун уже сидел на своей постели. Его тёмные волосы всё ещё были слегка влажными, а сам он лениво откинулся на резное деревянное изголовье. В таком состоянии он выглядел мягче, усталость стёрла резкие грани его черт, и Бомгю заметил, как принц наблюдает за ним, пока он подходит ближе. Долговолосый юноша кашлянул, отвлекаясь. — Вам следовало позволить мне помочь вам, мой принц. Ёнджун не ответил сразу. Вместо этого его взгляд задержался на нём, задумчивый, изучающий, почти слишком пронизывающий. — Мой принц… у меня что-то на лице? — нерешительно спросил Бомгю, машинально касаясь щеки. Тогда альфа моргнул, будто выходя из транса, и поспешно отвёл взгляд. — Нет. Нет, всё в порядке, — пробормотал он, потирая шею. — Я просто засыпаю. Бомгю мягко хмыкнул, недоверчиво наблюдая за ним. — Тогда я оставлю вас отдыхать. Спокойной ночи, мой принц, увидимся завтра. Он развернулся, осторожно ступая по деревянному полу, но, когда он почти дошёл до двери, тихий голос остановил его. — Останься. Бомгю замер на полпути. Пульс участился, горло пересохло. Эти слова зазвучали в его голове слишком громко, возвращая его к той ночи. К той пьяной ночи, когда Ёнджун держался за него, шепча те же самые слова, с хрипотцой, тяжело глядя на него. Но сейчас Ёнджун был трезв. И всё равно просил его остаться. Он повернулся и встретился с его взглядом — тем же, что был тогда в горячих источниках. Сделав глубокий вдох, он ответил. — Я останусь, пока вы не заснёте. Губы Ёнджуна дрогнули в слабой улыбке — усталой, но благодарной. — Спасибо. Он устроился удобнее в постели, шёлковые простыни мягко зашуршали вокруг него. Бомгю колебался, а затем приблизился, осторожно усаживаясь на край кровати. Он держал осанку напряжённой, не зная, куда деть руки, но Ёнджун без колебаний протянулся вперёд, кончики пальцев скользнули по его длинным, влажным волосам. — Я был серьёзен тогда, — пробормотал альфа. — Не стриги их. — Мой принц… Знаете ли вы, что в ту ночь, когда вы были пьяны, вы сказали мне то же самое? Он увидел, как глаза Ёнджуна чуть расширились, а по шее снова начал подниматься румянец. Принц выпрямился, неловко проведя рукой по волосам. — Я так сказал? — Мгм. Вы также попросили меня остаться, как и сейчас. Повисла тишина. Только теперь она казалась тяжелее. Ёнджун опустил взгляд на свои руки. — И… ты остался? — наконец спросил он, едва слышно. Бомгю моргнул, удивлённый вопросом, а затем так же тихо ответил. — Конечно. — Теперь я точно знаю, что ты слишком добр ко мне, Бомгю. Бомгю не знал, как на это ответить, поэтому промолчал. С такого расстояния он чувствовал их смешанные феромоны, и это было… успокаивающе. Он видел, как дыхание альфы стало ровнее, грудь поднималась и опускалась в спокойном ритме. Он должен был быть очень уставшим. Глядя на него, Бомгю заметил, как во сне черты Ёнджуна стали мягче, жёсткие линии ответственности и напряжения исчезли, оставив после себя что-то… нежное. Что-то красивое. Почему он так выглядел? Почему должен был выглядеть таким мягким? Таким болезненно человечным под тяжестью своего титула? Бомгю сжал руки в кулаки, чувствуя, как шёлковая ткань слегка морщится под пальцами. Он не должен так думать. Не должен так чувствовать.И всё же он не мог не смотреть на него, не мог не вспоминать те моменты… И тогда это поразило его. О, нет. Его сердце болезненно споткнулось. Нет. Он не должен… Он не мог… Бомгю резко встал, выбежал за дверь и, вдохнув холодный воздух ночи, закрыл глаза. — Это невозможно, — прошептал он. Но где-то глубоко внутри он уже знал, что врёт.

***

Возвращение в Ханьян было куда тяжелее, чем дорога туда, ведь ноябрь подходил к концу, и до декабря оставалось всего три дня. Но когда они прибыли, вся столица была наполнена торжественным шумом: радостными криками, ритмичным боем барабанов, громкой музыкой в честь возвращения принцев. Во дворце настроение было не менее праздничным. Придворные гудели, обсуждая победу принцев на великой охоте, и коридоры эхом отдавались смехом и весельем. Но среди всего этого был один человек, который не мог сосредоточиться на празднестве — Бомгю. Он вернулся во дворец, чувствуя, как его чувства обострились из-за присутствия Ёнджуна рядом. Привычные коридоры, деревянные полы — всё это должно было успокаивать, но с той ночи что-то изменилось, и одно только воспоминание об этом заставляло сердце бешено колотиться. С того момента, как принц так открыто защитил его на пире в честь охоты, он ощущал себя более заметным. Бомгю был не чужд дворцовых слухов и давно привык к любопытным взглядам слуг, к шёпоту знатных особ. Но теперь казалось, что он полностью разоблачён. Вскоре сам король и королева узнают, что сделал принц, и почему он это сделал. Но помимо этого его тело реагировало так, как раньше не реагировало. Мысли путались, словно он забывал что-то важное. Запах Ёнджуна стал различаться чётче, чем когда-либо прежде, и всякий раз, когда альфа оказывался рядом, весь мир сужался только до них двоих, а кожа начинала гореть от одного его присутствия. Ещё хуже было то, что воспоминания о той ночи в горячих источниках преследовали его каждую ночь. Это было так… неловко. И подавляюще. Каждый раз, когда Ёнджун говорил, сердце Бомгю начинало колотиться, а разум уносился в панику. Принц, похоже, не замечал, или, если замечал, то не спрашивал. И почему-то это заставляло омегу чувствовать себя маленьким, уязвимым, словно за каждым его движением наблюдали, изучали. С тех пор, как они вернулись во дворец, он уже не был таким безупречно сдержанным, как раньше, стал более рассеянным. Ёнджун же, всегда невозмутимый, только с лёгким интересом наблюдал за тем, как Бомгю спотыкается и запинается. Они не слишком много разговаривали после возвращения, но принц поддразнивал его при каждом удобном случае. Однажды вечером, когда ноябрь подходил к концу, они оказались в кабинете принца. Бомгю нёс свитки, чтобы поставить их в вазу, но, приблизившись к принцу, уловил его запах — и от этого споткнулся, уронив несколько свитков. Ёнджун обернулся, наблюдая, как тот лихорадочно собирает их с пола. — Мне стоит спросить, Бомгю, что-то случилось? Ты стал куда более неуклюжим, чем обычно, — заметил он небрежно, сидя на резном деревянном стуле у стола. Голос его был спокоен, но глаза, эти глаза, не отрывались от омеги. Бомгю напрягся, и вдруг ему показалось, что стены сдвигаются, захлопываясь вокруг него. Он поднялся, неуклюже переступая с ноги на ногу, избегая взгляда принца. Кожа пылала, почти невыносимо, а интенсивность феромонов альфы, казалось, росла с каждой секундой. Вдруг все мысли вылетели из головы. — Я… — его голос дрогнул. Он даже не подумал, прежде чем выпалил. — Мне нужно кое-что сделать. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их осмыслить, и, не дожидаясь ответа, он резко развернулся и поспешил прочь, почти бегом. Он слышал, как принц окликнул его, но проигнорировал это. Дыхание сбилось, мысли метались в хаосе, когда он вышел в коридор. Что с ним произошло? Что было не так? Почему он не мог контролировать свою реакцию, когда Ёнджун был рядом? Эти вопросы закружились в голове, пока он не свернул за угол — и чуть не столкнулся с знакомой фигурой, стоявшей у одной из колонн. Леди Чанми. Он резко остановился, осознав, как давно не видел старую женщину. Их последний разговор был мрачным, и с тех пор они не встречались. Она была загадкой, и её присутствие всегда либо успокаивало его, либо тревожило. И, как всегда, у него появилось чувство, что она видит его насквозь. — Рада видеть, что ты всё ещё жив, — холодно заметила она. Её губы изогнулись в понимающей усмешке, и Бомгю почувствовал, как от её взгляда внутри зашевелился неприятный холодок. — Рад видеть вас тоже, леди Чанми, — ответил он натянуто, стараясь сохранять видимость спокойствия. Но слова прозвучали чуждо, почти абсурдно. Мысли продолжали метаться, сердце колотилось. Он вспомнил их последнюю беседу — её предупреждение о том, что его ждёт смерть. Но также и её признание, что она беспокоилась за него, что он был ей небезразличен. Её взгляд смягчился, когда она посмотрела на него, словно действительно читала его мысли. Но потом, когда она всмотрелась внимательнее, её брови нахмурились, и в её глазах мелькнуло что-то неразгаданное. Она сделала шаг ближе — так плавно, что движение казалось почти незаметным. — Бомгю, — голос Леди Чанми стал серьезнее, — когда у тебя был последняя течка? Омега замер. Моя течка… Он быстро заморгал. Как он мог забыть? Как мог быть таким слепым? — Я… это было в первую неделю августа, — пробормотал он себе под нос. Леди Чанми внимательно изучала его лицо, а затем тяжело вздохнула, её выражение стало мрачным. — И с какой периодичностью они у тебя бывают? — спросила она, теперь уже более жестко и требовательно. — Каждые три месяца, — ответил он. — Всегда в первую неделю после трех прошедших месяцев. Её губы сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнуло что-то похожее на недоверие. — Идиот, — тихо выругалась она, резко сощурив глаза. — Ты вообще понимаешь, какая неделя начнётся через несколько часов? Бомгю моргнул, его мысли едва поспевали за её словами. — Декабрь…? — пробормотал он, и осознание обрушилось на него, как удар грома. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Его глаза расширились. — Боги… Декабрь. Первая неделя после трёх месяцев с августа — это… — он замер в шоке. Леди Чанми смотрела на него, и её взгляд был уже не мягким, а острым, пронизывающим, от чего внутри всё неприятно сжалось. — Ты сказал об этом наследному принцу? — спросила она, её голос потяжелел, словно предупреждение. Слова застряли в горле, а лицо запылало от смущения. Он слышал, как гулко стучит кровь в висках, как всё тело начинает дрожать. — Конечно, нет, — едва слышно прошептал он, почти стыдясь собственного невежества. — Зачем мне ему это говорить? — Только не говори мне, что ты настолько глуп, — резко бросила леди Чанми, делая шаг вперёд. Её рука сжала его плечо с неожиданной силой, почти болезненно. — Ты хоть понимаешь, что происходит, когда омега начинает входить в течку рядом с альфой? — её голос звучал давяще. — И ты не можешь просто так бросить свои обязанности, не в этот раз. У Бомгю подкосились колени, когда на него обрушилось осознание. Как он мог не понять раньше? Как мог быть таким слепым, таким наивным? Он вспомнил последние дни после охоты — как его тело было слишком чувствительным, как он остро ощущал каждый жест Ёнджуна. Как сердце гнало кровь по венам быстрее, а мысли путались, стоило альфе оказаться рядом. Теперь всё стало очевидным. Его тело уже реагировало — его течка была на подходе. — Лучше бы меня казнили, — шёпотом пробормотал он, ощущая, как стыд окатывает его с головой. Как теперь сказать об этом Ёнджуну? Он даже не думал о таком. Королева Ынён знала его цикл наизусть, ведь именно она была рядом, когда у него случился первый. Ему никогда не приходилось открыто говорить об этом — она просто знала. Но Ёнджун… Он ничего не знает о той его стороне. О его природе, его инстинктах. — Как ты мог забыть? — снова спросила леди Чанми. Бомгю зажмурился, чувствуя, как в голове вспыхивают беспорядочные мысли. Как он мог забыть? Но ведь последние месяцы были наполнены хаосом, напряжением, постоянными тревогами… Разве это не объясняет, почему он не придал значения тому, что обычно считал важным? Но теперь он чувствовал себя ещё большим дураком, ведь все признаки уже были налицо. Чувствительность, обостренные инстинкты… Всё это. — Ты должен сказать принцу сейчас же, — твёрдо произнесла леди Чанми. — Завтра уже декабрь. У тебя не останется времени, прежде чем начнётся предтечка. Или ты хочешь, чтобы он узнал об этом другим способом? Смысл её слов вонзился в него, как удар. — Нет! Нет, этого не случится! Я… я прямо сейчас скажу ему, — выдохнул он, и в животе неприятно завязался узел страха. Одна лишь мысль о том, чтобы обсудить это с Ёнджуном, заставляла его сердце бешено колотиться. Но леди Чанми лишь схватила его за плечи и подтолкнула в сторону покоев принца. — Живо. Он с трудом сглотнул, сделал глубокий, но неуверенный вдох. Отступать уже было некуда. Бомгю почти бегом направился по коридорам, сердце стучало так громко, что заглушало все звуки вокруг. Мысли путались, паника охватывала разум, словно он бежал навстречу неизбежному. Он должен найти Ёнджуна. Должен поговорить. Время неумолимо приближало его к тому, что он уже не мог остановить. Декабрь надвигался, а вместе с ним — его течка. Он ворвался в кабинет принца, но тот был пуст. Лишь беспорядочно разбросанные свитки и бумаги валялись на столе. Разочарование и тревога сдавили грудь. Где же он? Бомгю развернулся на каблуках и бросился к покоям Ёнджуна, но и там никого не было. Откуда-то изнутри поднялась паника. Где он?! Разгорячённый, он метнулся обратно в коридор. Завернув за угол, он чуть не налетел на одного из молодых посыльных — это был Джункю, который торопливо шёл навстречу. — Бомгю, — начал юноша, — прости, я тебя не заметил. — Джункю, ты пришёл за наследным принцем? Где он? Посыльный моргнул, словно был оскорблён таким вопросом. — Это личное дело наследного принца… Терпение Бомгю лопнуло. В ушах шумело, тело начинало гореть изнутри, кожа пылала, и раздражение вспыхнуло ещё ярче. — Ты видишь герб, который я ношу? Не испытывай меня, Джункю, — рявкнул он. — Где он? Глаза Джункю расширились от резкости в голосе Бомгю. Он нервно сглотнул. — В Дворце принцев, — поспешно выдал он. — Сегодня он ужинает с братьями. Слова дошли до сознания, но Бомгю не успел их осмыслить — он уже разворачивался и бросался вперёд, почти скользя по полу от поспешности. Дворец принцев находился недалеко, к счастью, и прохладный ночной воздух немного остудил его разгорячённое тело, хотя всего на короткие пятнадцать минут пути. Место это было меньше и тише, чем главный дворец. Бомгю бывал здесь лишь несколько раз и не мог сказать, что чувствовал себя в нём уверенно. Здесь жили три принца — Ёнджун, Субин, Джехён и Унхак, дети королевы, но только трое постоянно оставались во дворце. С каждым шагом Бомгю всё сильнее ощущал удушающую атмосферу: повсюду витал запах альф, тяжёлый, насыщенный пряными древесными нотами. Дворец буквально пропитался им. Как же он жалел, что наследный принц не отправился сегодня в Дворец принцесс — к своим трём младшим сёстрам Юна, Минджу и Вонхи. Было бы легче справиться с феромонами омег, чем с этими. Семеро королевских детей, пусть и не все были рождены от одной матери, росли вместе под заботой королевы Ынён, которая воспитывала даже детей короля от наложниц, как своих собственных. Их было мало по сравнению с другими знатными домами, но эта редкость лишь укрепляла связь между ними. Но для Бомгю близость дворца не приносила облегчения. Он чувствовал себя потерянным, его тело сотрясала дрожь, а в голове клубился хаос. Жар подкатывал быстрее, чем он ожидал. Лихорадка охватывала мышцы, дыхание сбивалось, движения становились беспорядочными. У него оставались считаные часы, но осознание того, что придётся столкнуться с Ёнджуном в таком состоянии, опалило его стыдом. И вдруг сквозь тяжёлую смесь альфа-феромонов он уловил знакомый запах — сандал, ваниль. Тонкий, лёгкий, не такой, какой хотелось бы, но всё же знакомый. Принц Субин. Бомгю резко свернул, шагнув в комнату. Там, как он и ожидал, стоял Субин. Принц вскинул голову, явно удивлённый таким поздним визитом. — Бомгю? — удивлённо позвал он. — Что ты здесь делаешь? Ужин давно закончился. Бомгю с трудом собрал мысли воедино. — Мне нужно найти наследного принца, — выдавил он. — Я… забыл сказать ему… — Сказать что? — склонив голову, спросил Субин Бомгю покраснел, но пересилил себя. — Моя… — он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат губы, — моя течка начнётся скоро. Мне нужна неделя, чтобы… Субин замер, а затем медленно кивнул, осознавая сказанное. — И ты решил сказать ему именно сейчас? В этом дворце? Но удивление быстро сменилось пониманием. Бомгю выглядел неважно — щеки пылали, по вискам стекали капли пота. — Когда? — спросил Субин, его голос стал более серьёзным. Бомгю почувствовал, как внутри свело всё от очередного спазма, и тихо выругался. — Чёрт… скоро. Предтечка начнётся через пару часов. Паника охватила его, сердце бешено забилось. Но прежде чем он успел что-то ещё сказать, волна жара пронзила его до самых костей. Ноги подкосились, дыхание сбилось, перед глазами потемнело. Субин резко выпрямился, широко распахнув глаза. А затем он почувствовал это. В воздухе мгновенно разлился сладкий запах — мёд и апельсиновая кожура, слишком тягучий, слишком насыщенный, отдававшийся прямо в инстинкты. Субин резко закрыл нос рукавом, делая шаг назад. — Думаю, твой предтечка началась прямо сейчас, — выдохнул он. Бомгю тихо заскулил, почти теряя контроль. Если предтечка уже началась, значит, как только наступит декабрь, его настоящее гонное состояние ударит в полную силу. Нет. Нет. Только не здесь. Не сейчас. Не в окружении альф. Его взгляд метнулся к Субину, отчаянный и умоляющий. Мысль была безумной, но выхода не оставалось. — Вырубите меня, Ваше Высочество, — хрипло выдохнул он. — Что? — Субин посмотрел на него, словно он сошёл с ума. — Не физически, а феромонами, — уточнил Бомгю, облизывая пересохшие губы. — Достаточно, чтобы задержать течку, пока вы не найдете наследного принца. Он… он сможет защитить меня. — Думаю, Ёнджун-хён не будет рад, если я… — Пожалуйста, — перебил Бомгю. — Найдите его. Я не могу… не здесь… Субин колебался. — Может, лучше я сначала найду его, а ты… Но договорить не успел. Бомгю рухнул на колени, его трясло. В животе свело от жара, тело тянуло к источнику комфорта, и он прикусил губу, сдерживая очередной жалкий звук. — Ладно, ладно, — пробормотал Субин, подхватывая его за плечи, осторожно прикрывая от воздуха, насыщенного альфа-феромонами. Глубокий вдох, и он выпустил свои собственные. Воздух густел, обволакивая сладковатыми нотами сандала и ванили. Бомгю задохнулся от этого, его тело отвергало чужой запах, тайно жаждя другого — кедра и корицы. Но инстинкты требовали облегчения, хоть какого-то. Он рухнул в объятия Субина, тяжело дыша, пока сознание медленно не затухло. Субин смотрел на него сверху вниз, молча. А затем развернулся и поспешил прочь. Ему нужно было найти Ёнджуна.

***

Шаги Ёнджуна мягко отдавались эхом по коридорам дворца. Вечер в компании братьев прошёл неожиданно приятно — Джехён и Унхак устроили для него и Субина личный ужин, редкий жест, который согрел душу. Уже давно он не чувствовал такого уюта рядом с семьёй. Но, несмотря на это, в голове его неотступно крутилась одна мысль — Бомгю. Он всё чаще ловил себя на том, что думает об омеге. Необычно было для него так отвлекаться на кого-то, позволять чьему-то образу заполнять сознание целиком. Как наследный принц, он всю жизнь сосредотачивался на своих обязанностях, на предназначении. Но Бомгю постепенно стал тем, о ком он думал чаще всего. Особенно с тех пор, как они начали проводить вместе каждый день. Не было какого-то особого момента, который изменил бы всё. Ничего громкого, очевидного. Просто накопление мелких деталей: как Бомгю смотрел на него, когда он говорил, как черты его лица смягчались, когда их взгляды встречались. Как его присутствие могло изменить атмосферу всего помещения. И самое страшное — как Ёнджун начинал чувствовать, что ему чего-то не хватает, когда омеги не было рядом. Но после возвращения с охоты что-то изменилось. Он чувствовал это нутром. Бомгю отдалился, будто между ними выросла невидимая преграда. В его поведении появилось что-то непривычное: движения стали неуклюжими, голос дрожал в разговорах. Ёнджун осознавал, что то, что произошло между ними после охоты, было… далеко не нормальным. Слуга и принц не должны видеть друг-друга столь обнажёнными, не должны оставаться вместе на ночь. Но, если уж быть честным, он думал, что это сделает их ближе. Вместо этого, стоило им вернуться, и Бомгю перестал даже смотреть ему в глаза. Последний раз, когда они остались наедине, в кабинете, омега буквально убежал при первом же приближении. Ёнджун видел всё — как в глазах мелькнуло волнение, как на щеках вспыхнул румянец, прежде чем он в панике выбежал за дверь. Это было неожиданно. Непривычно. Ёнджун тихо усмехнулся, вспоминая сцену. Это было мило. Очаровательно, если честно, как Бомгю так смущался от одного только внимания. Но вместе с этим в нём росло чувство, что омега бежит не просто от него. Что-то было глубже, но он не мог понять, что. Но он должен был понять. Он хотел знать всё о Бомгю. И всё же ощущение, что происходило что-то большее, не покидало его. Он чувствовал это каждой клеткой — в том, как сердце стучало сильнее, когда Бомгю слишком быстро отводил взгляд. В том, как напрягался воздух, когда омега слишком долго молчал. Всё нутро говорило ему, что происходит нечто важное, но детали ускользали. Было ли это то, что скрывал Бомгю? Или же что-то, что он сам сделал… или не сделал? Когда он наконец добрался до покоев и открыл дверь, он ожидал увидеть там Бомгю. Ёнджун уже привык к его тихому присутствию, к сладкому аромату мёда и апельсина, что всегда витал в воздухе. Но стоило ему шагнуть внутрь, как пустота комнаты ударила в грудь. Бомгю не было. Тонкое беспокойство скрутило живот. Он застыл на месте, позволяя тишине наполнить пространство, прежде чем позвал: — Бомгю? Ответа не последовало. Брови Ёнджуна нахмурились. Волнение нарастало, подталкивая его идти дальше, искать омегу за пределами комнаты. Но что-то удерживало его на месте. Где он? Мысли прервал осторожный стук в дверь. — Войдите, — сказал он, хотя в груди закипало нетерпение. Может быть, это он. Но дверь открылась, и вошел не Бомгю. Леди Чанми. Лицо её, как всегда, оставалось спокойным, но в движениях читалась напряжённость. Ёнджун вздохнул с легким разочарованием. — Это только ты… Что привело тебя сюда, леди Чанми? Она почтительно склонила голову. — Ваше Высочество, я пришла узнать, как вы. Но также хотела спросить о Бомгю. Как он себя чувствует? — Что ты имеешь в виду? — в голосе прозвучала тревога. — Бомгю? Почему ты спрашиваешь меня о нём? Выражение леди Чанми изменилось. Теперь её лицо полностью отражало беспокойство. — Я думала, он уже нашёл вас и сообщил о… своём состоянии. Выходит, он не приходил? Но прежде чем Ёнджун успел ответить, дверь распахнулась вновь. На этот раз это был Субин. Лицо пылало, одежда была слегка растрёпанной, словно он бежал сюда сломя голову. — Вот ты где, идиот. — Что? — Ёнджун скривился. — Ты вообще что здесь делаешь? Он был раздражён. Ему не нужно было сейчас возиться с братом. Он просто хотел видеть Бомгю. Но Субин посмотрел на него так, словно сам был на грани терпения. — Почему ты так быстро ушёл из дворца? — выпалил он. — Если бы ты остался, я бы успел сказать тебе про— Но Ёнджун уже не слушал. Потому что почувствовал это. Запах. Бомгю. Его аромат — мёд, апельсиновый цвет, тёплый и сладкий, как всегда. Но сейчас он был смешан. С Субином. Грудь Ёнджуна сдавило. Он глубоко вдохнул, но это лишь заставило запах ударить сильнее. Он пропитался Субином. Всё тело напряглось, по венам пронеслась ярость. Субин… был с ним. Был близко к нему. Почему? Сердце бешено застучало, жар охватил сознание, и мир перед глазами сузился. Желваки напряглись, кулаки сжались. — Почему, чёрт возьми, ты так пахнешь? — голос сорвался на рык. Субин застыл. — Что…? Его лицо сначала выразило замешательство, но затем понимание. Он видел огонь в глазах брата. Ёнджун шагнул ближе. — Где он, Субин? — его голос был низким, угрожающим. — И почему ты был с ним? Субин раздражённо выдохнул, но в его глазах мелькнула неуверенность. — Хён, остынь и послушай— Но Ёнджун не слушал. Его рука резко схватила Субина за ворот и врезала его в стену. Температура в комнате поднялась. Гнев захлестнул его целиком. — Ответь мне. — Ёнджун спросил медленно, сквозь сжатые зубы, с трудом сдерживая ярость. Субин широко распахнул глаза от неожиданности. В выражении лица его брата было что-то дикое, опасное, что заставило его вздрогнуть. — Я не сделал с ним ничего, чего он сам не хотел. — попытался объяснить он, но слова прозвучали так двусмысленно, что все в комнате напряглись. Он сам осознал, как плохо это прозвучало, и тут же поправился. — Подожди... не в этом смысле! Он просто в моей комнате, вот и всё! Но старший уже не слышал оправданий. Его разум был охвачен штормом мыслей, одна хуже другой. Он мог буквально представить, как Бомгю, дрожа, стоит рядом с Субином, возможно, прося у него то, что Ёнджун никогда не мог себе позволить предложить. От этой мысли внутри всё сжалось, в груди закипела злость. — Что…? — он сглотнул с трудом. — Что ты с ним сделал? В его голосе проскользнул страх, который он пытался подавить. Леди Чанми мягко шагнула вперёд, её безупречное самообладание дало трещину. Она осторожно коснулась руки Ёнджуна, её голос был твёрдым, но спокойным. — Ваше Высочество, пожалуйста, не позволяйте своим мыслям затмить разум. Вы знаете, что ваш брат никогда бы не причинил вреда Бомгю. Вы не должны— Но он не слушал. Его сознание было затоплено запахом, который всё ещё исходил от Субина, перемешанным с его собственным, вызывая в нём почти животное безумие. Бомгю… в его покоях? Одно только это слово вызвало в нём такую бурю эмоций, что перед глазами потемнело. Но Субин заговорил снова, на этот раз с редкой для него серьёзностью. — Ёнджун-хён, послушай меня. Он сам пришёл ко мне. Он сам попросил меня о помощи, понял? Леди Чанми покачала головой, молча признавая, что Субин, каким бы добродушным и честным он ни был, совершенно не умеет подбирать слова. И сам он этого даже не осознаёт. Субин устало провёл рукой по лицу и убрал руки старшего от своего воротника. — Он уже начинал входить в предтечку, когда я его нашёл. Он попросил меня заглушить её моими феромонами, чтобы задержать процесс, пока он не поговорит с тобой. Всё внутри Ёнджуна замерло. Эти слова ударили его в грудь сильнее, чем что-либо прежде. — Предтечка? — он едва выдавил из себя. — Ты хочешь сказать… он в течке... и он попросил тебя о помощи? — Не в том смысле, идиот! — раздражённо огрызнулся Субин. — Да, у него началась течка, но я даже пальцем его не тронул. Но от этого Ёнджун чувствовал себя только хуже. Леди Чанми снова попыталась вмешаться. — Возьмите себя в руки. Вы знаете, что принц-наследник не причинит ему зла. Бомгю умен, он знает, что делает. Но Ёнджун уже не слышал никого. Только стук собственной крови в ушах, бешеное биение сердца и разрывающую его боль — непреодолимое желание защитить Бомгю, вернуть его обратно. Слова Субина, его неряшливые формулировки, его запах, перемешанный с запахом Бомгю, сводили его с ума. Бомгю искал помощи, а Ёнджуна не было рядом. Одна только мысль о том, что его омега находился в состоянии течки рядом с другим альфой, взбудоражила в нём нечто глубинное, нечто, что он никогда прежде не испытывал. — Отведи меня к нему. — он произнёс твёрдо, голосом, дрожащим от сдерживаемых эмоций. Его глаза вцепились в Субина. — Сейчас же. И клянусь, если я узнаю, что ты хоть пальцем его коснулся, я убью тебя собственными руками. Субин раздражённо закатил глаза и махнул рукой. — Ну, хватит драматизировать, чёрт возьми. Пошли уже. И по мере того, как они шли сквозь коридоры дворца, Ёнджун ощущал, как его гордость и инстинкты борются с нестерпимым желанием просто взять Бомгю в объятия. Близко. Безопасно. И, главное — только его.

***

Веки Бомгю дрогнули, и он открыл глаза. Чужая обстановка тут же обрушилась на его чувства. Комната была намного больше той, к которой он привык, а кровать почти столь же роскошна, как у принца. Он опустил взгляд и увидел, что его переодели в льняные штаны и тонкую белую рубашку. Но главное — воздух. Он застыл, узнав этот аромат мгновенно. Корица и кедр. Он впитался в каждую часть комнаты, окутывая пространство густым, пьянящим облаком. Внутри что-то дрогнуло, омега в нём отозвался на этот запах, на его насыщенность, на саму его суть. Бомгю беспокойно шевельнулся, ощущая, как в глубине тела расцветает тепло. Оно ещё не переросло в полноценную течку, но напряжение нарастало, готовя его к неизбежному. В ответ его собственные феромоны наполнили комнату мягким ароматом апельсина и мёда. Инстинкты подсказывали прижаться ближе, согреться, позволить жару охватить его полностью, но сознание, затуманенное альфа-феромонами, всё же удерживало на грани понимания — худшее ещё впереди. Как по сигналу, дверь тихо скрипнула. Он повернул голову — и тут же узнал фигуру в проёме. Ёнджун. Его вид вызвал странное облегчение. Прежде чем он успел осознать это, слова сорвались с губ почти в отчаянии. — Мой принц… — он замер, осознавая, что только что сказал, и жар мгновенно залил лицо. Опустив голову, пробормотал. — Простите, мой принц… Я, должно быть, только создаю вам проблемы. Мне следовало сказать раньше, но… я совсем забыл о течке. В глазах Ёнджуна мелькнула нежность. Он вошёл в комнату медленным, сдержанным шагом, но во всей его фигуре сквозила тревога. — Это не проблема, Бомгю, — его голос был словно бальзам на воспалённые нервы омеги. — Ты не виноват в том, что не можешь контролировать. Аромат корицы и кедра кружил вокруг, и омега невольно потянулся к нему, тихий всхлип сорвался с губ. Тепло подкрадывалось, заполняя его, и он знал — скоро оно поглотит его полностью. Глаза принца сверкнули чем-то непонятным, но нельзя было не заметить, как это на него влияет. — Я просто… рад, что с тобой всё в порядке, — признался он. — Но ты напугал меня. Когда Субин пришёл ко мне, пахнущий так же, как ты, я испугался худшего. Его взгляд потемнел, словно воспоминание до сих пор не давало ему покоя. Бомгю опустил глаза, чувствуя, как внутри сжимается сердце. — Я… Мне жаль, — выдохнул он. — Я не хотел втягивать Его Высочество в это. Я хотел найти вас, мой принц, но… когда понял, было уже поздно. — Не нужно объяснений. Это не твоя вина. Слова принца принесли странное облегчение. Только теперь Бомгю огляделся. — Где я? Я не узнаю это место. — Ты в покоях для течки во дворце, — объяснил Ёнджун. — Это было самое безопасное место, куда мы могли тебя привести. Я также вызвал королевских служанок, которые… разбираются в таких вещах. Они помогут тебе. Бомгю широко раскрыл глаза. Он никогда не пользовался их услугами, всегда отказывался от помощи, предпочитая справляться с течкой в одиночестве. Мысль о том, что за ним будут ухаживать чужие люди, тем более королевские служанки, казалась чуждой. — Не стоило, — прошептал он, когда первая судорога жара прошлась по телу. — Я бы справился сам. Его дыхание сбилось, а боль разлилась жарким, ноющим чувством по всему телу. Ёнджун тут же напрягся, его взгляд стал острее, лицо выдало, каких усилий ему стоит держать себя в руках. Он подошёл ближе и сел на край кровати. — Я никогда не позволю тебе страдать в одиночку. Но как только боль отступила, она вернулась с новой силой, почти невыносимой. Глаза Бомгю дрогнули, он зажмурился, тихий стон сорвался с губ. Когда он снова посмотрел на Ёнджуна, тот смотрел на него с выражением почти мучительного напряжения, руки сжаты в кулаки у боков. Бомгю вдруг осознал, как тяжело принцу находиться здесь, видеть его в таком состоянии и сдерживать себя. Ни один альфа не смог бы оставаться невозмутимым рядом с омегой, находящимся на грани течки. Но Ёнджун оставался. И внутри Бомгю что-то надломилось. В нём поднялась острая, изматывающая жажда — жажда, которая была не просто стремлением к облегчению. Она была тянущей, глубокой потребностью в Ёнджуне. Воздух в комнате стал гуще. Его взгляд приковался к принцу, как будто тот был единственным, что могло удержать его в этом мире. Жар внутри всколыхнулся сильнее, требовательнее. Отрицать его больше не было смысла. — Пожалуйста… — прошептал он, подползая ближе, пока не оказался у самого края, напротив него. — Не уходите. Ёнджун замер, его дыхание сбилось, в глазах отразилось что-то глубоко подавленное. — Ты не понимаешь, что говоришь, Бомгю, — его голос дрогнул. — Это говорит твоя течка. Если бы здесь был Субин, ты сказал бы то же самое. Если бы это был он— — Нет, — выдохнул он резко. Слова сорвались с губ, пока он не успел их осмыслить. — Нет, мой принц. Я бы не… Он замолчал, губы дрогнули. — Я не хотел его. Мне было отвратительно пахнуть его феромонами. Я ненавидел это, я… я ненавидел это до дрожи. — Бомгю глубоко вздохнул, задержав взгляд на принце. — Всё, чего я хотел… это ваш запах. Признание вырвалось прежде, чем Бомгю успел осознать, что говорит, и оставило его уязвимым так, как он никогда раньше не чувствовал. Он видел, как вздымалась и опускалась грудь альфы, а сам омега был всего в нескольких дюймах от Ёнджуна, настолько близко, что ощущал его дыхание на своей коже. Но сколько бы он ни жаждал сократить это расстояние, что-то внутри отталкивало его назад — стыд за собственные чувства. Его руки слегка дрожали, когда он опустил голову, больше не в силах сдерживаться. Он чувствовал, как глаза начинают щипать от слёз, нарушая его самообладание. Его голос сорвался, когда он сдавленно выдохнул. — Простите меня, мой принц. Я… я не хотел возлагать это бремя на вас. Выражение лица Ёнджуна смягчилось. Он подошёл ближе, осторожно поднял подбородок омеги, заставляя его посмотреть на себя. — Не плачь, прошу тебя. Тебе не за что извиняться. Его большой палец бережно смахнул слезу с щеки Бомгю. В глазах Ёнджуна отражалась тревога, но вместе с ней — тихое понимание тех сокрушительных сил, что разрывали омегу изнутри. — Хотел бы я как-то помочь тебе. Бомгю покачал головой. — Я не хотел просить вас об этом. Я бы никогда… никогда не стал ожидать, что вы поступите так и останетесь со мной. Слова срывались с его губ мягким, сбивчивым потоком, пока он пытался взять себя в руки. — Я бы никогда ни у кого этого не попросил. Это неправильно. Не для меня. Звук его нервной болтовни, хаотичных мыслей вызвал у Ёнджуна лёгкий смешок, но он был тёплым, обнадёживающим. — Ты говоришь так, будто нуждаться в помощи — это преступление, — ответил он. — Но не бойся говорить, что чувствуешь. Я понимаю всё. Бомгю моргнул, глядя на него, сердце бешено колотилось. Что-то внутри сжалось, натянулось, но это была не просто физическая ломка, вызванная приближением течки. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Ему был нужен не только Ёнджун. Ему нужен был его альфа. Острая, безжалостная жажда, клокотавшая в груди, грозила утопить его. — Я… — его дыхание сбилось, тяжесть эмоций давила, как волна, накатывающая на берег. Он хотел сказать это. Хотел позволить истине сорваться с губ, но это было слишком. Волна жара пронзила его тело, живот свело спазмом, и его ноги подкосились. Он упал грудью на постель и застонал, чувствуя, как тяжелеет в воздухе аромат альфы, почти оседая на языке. Горячая влага стекала по его бёдрам, пропитывая ткань. Ёнчжун замер, наблюдая за тем, как Бомгю теряет контроль, а его запах наполняет комнату — дурманящий аромат, делавший пространство тесным, воздух — удушающе густым. Течка овладевала им полностью. Его дыхание стало неглубоким и прерывистым, на лбу проступил лёгкий пот. Затем Ёнджун уловил новый аромат — сладковатый запах омежьего слика, заполнивший его лёгкие. Зрачки альфы расширились. Он знал, что это значит. Тело Бомгю готовилось к нему. — Больно, мой принц… — голос омеги был слабым шёпотом, хрупким и дрожащим, словно натянутая до предела нить. Его пальцы вцепились в постельное бельё, грудь вздымалась в отчаянных, срывающихся вдохах. — Я не могу… не могу больше терпеть. Ёнджун стоял в дверях, пульс гулко отдавался в ушах, пока он смотрел на омегу, сломанного собственной природой. И всё же Бомгю оставался собой, даже сейчас — цеплялся за остатки гордости, цеплялся за него. Где-то в глубине души что-то болезненно сжалось. Вина пронзила Ёнджуна, острая и неотступная. Но под ней тлело нечто более тёмное, первобытное — опасный, животный инстинкт взять, подчинить, сделать Бомгю своим во всех смыслах. Его руки дрожали. Пальцы сжались в кулаки, сдерживая непреодолимое желание шагнуть вперёд, прижать омегу к мягкому матрасу, зарыться носом в его шею, где запах был наиболее насыщенным, впиться зубами в его кожу, связать узлом, заполнить, успокоить. Но он не должен. Если он останется, то потеряет себя. А ещё хуже — он заберёт у Бомгю то, чего не сможет вернуть. Голос отца эхом отдавался в его голове, напоминая о долге, о его предназначении. Он не мог остаться. Ёнджун стиснул зубы, его голос зазвучал натянуто, хрипло, но холодно и бесстрастно — жестокий контраст с тем, что разрывалось внутри него. — Я не могу остаться. Королевские слуги скоро придут, — он поднялся на ноги и повернулся к двери. — Они позаботятся о тебе. И ушёл. Тяжёлая деревянная дверь закрылась за ним с глухим стуком, оставляя Бомгю в удушающей тишине. Отсутствие Ёнджуна ударило по нему, как раскалённое лезвие, обрезая всё, что только что связывало их. Запах альфы медленно рассеивался, оставляя после себя пустоту. Жар продолжал терзать его, беспощадный и безжалостный, обжигая кожу изнутри, пока Бомгю едва мог думать, едва мог дышать. Он прижался лбом к прохладным простыням, его тело содрогалось, но никакой холод не мог его спасти. А потом пришли королевские слуги, суетясь вокруг него, пытаясь облегчить его состояние. Пять долгих дней это была самая мучительная, самая жестокая течка, которую он когда-либо испытывал. Она высосала из него все силы, оставив его обездвиженным, хрипло дышащим в одиночестве. Тело умоляло о том, чего оно никогда не получит. Каждый час казался вечностью, боль только усиливалась, отчаяние превращалось в безграничную пытку. Всё, что он мог, — это кусать губы, глуша жалкие всхлипы, шепча одно-единственное имя. Ёнджун. Мысли о нём цеплялись за разум, словно проклятье. Аромат кедра и корицы всё ещё витал в воздухе, напоминая о том, чего ему никогда не достичь. Он свернулся калачиком, забившись в угол постели, отчаянно представляя сильные руки, удерживающие его, нежный голос, шепчущий его имя. Но реальность была жестока. Ёнджун не был здесь. А без него боль была хуже всего, что Бомгю когда-либо знал.

***

Дни тянулись в тумане, королевские слуги заботились о Бомгю с мягкими руками и тихими заверениями, но это было не тем, чего он действительно жаждал. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставал образ Ёнджуна. На пятый день жар наконец отступил, оставив Бомгю опустошённым и измождённым. Он сидел в просторной комнате, его тело дрожало от слабости, а осознание медленно закрадывалось в сердце, заполняя его тяжестью. Он любит Ёнджуна. Теперь не было смысла отрицать это, не было смысла притворяться, будто та боль, что отзывалась в его груди при одной только мысли о нём, была чем-то иным. Это было глупо, обречённо, невозможно — всем тем, чем не должно было быть чувство. Но это всё равно была любовь. С дрожащей рукой он прижал ладонь к груди, его сердце билось ровно, но с тяжестью под пальцами. Это было больно. Больнее, чем он мог ожидать, больнее, чем любой жар. Потому что Ёнджун был наследным принцем, а он — никем, всего лишь незаконнорождённым-слугой. Они существовали в двух разных мирах, связанных долгом, статусом, правилами, которые невозможно нарушить. Но несмотря ни на что, несмотря на неизбежность разбитого сердца, Бомгю знал — в самой глубине своей души — что будет любить принца до последнего вздоха. После окончания его жара первым, кто пришёл к нему, была леди Чанми. Это удивило Бомгю, он ожидал увидеть кого-то другого, кого-то конкретного. — Госпожа, — его голос был хриплым, горло пересохло после нескольких дней, наполненных горячечными шепотами и беспокойными снами. Он медленно приподнялся, морщась от боли в теле. — Твой жар длился довольно долго, думаю, ты всё ещё чувствуешь слабость, — заметила она. Бомгю молча кивнул, не находя в себе сил ответить. Леди Чанми шагнула вперёд, протягивая ему тёплую чашу с мёдовым чаем. — Спасибо, — он осторожно сделал глоток, позволяя сладкому напитку успокоить пересохшее горло, прежде чем спросил. — Почему вы пришли ко мне? На её лице мелькнуло колебание. Она открыла рот, затем снова закрыла, словно обдумывая, как лучше сформулировать мысль. И, наконец, сказала. — Ты и наследный принц сблизились сильнее, чем я думала. Я слышала о случившемся на охоте. Бомгю напрягся. Почти все во дворце знали о том, как принц заступился за него и что он сделал с Доуном — это было неудивительно. Но удивляло то, что леди Чанми заговорила с ним об этом. Они действительно сблизились. Ближе, чем кто-либо мог бы подумать. Настолько, что его собственный разум оказался растерзан мыслями и чувствами о принце, которых он никогда не хотел испытывать. Он просто кивнул, не зная, что ответить. Она смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде было нечто похожее на понимание, словно она чувствовала каждую его эмоцию, знала о том, что терзало его разум. — Я лишь хотела предупредить тебя, что наследный принц был… занят. Пальцы Бомгю замерли на фарфоровой чаше. — Занят? — Его Величество вызвал его к себе в то время, когда ты нуждался в нём. С тех пор он постоянно занят. — Вы знаете почему? Что-то случилось? — Говорят, что Его Величество хочет, чтобы наследный принц изучил тонкости правления в условиях суровой зимы. Леди Чанми знала гораздо больше о делах королевской семьи, чем он, поэтому, если кто-то и мог понять причины поступков короля, то это была она. — В последние дни во дворец прибыло больше министров, чем обычно, и королевский совет собирается гораздо чаще. Бомгю сглотнул, представляя, как Ёнджун тонет в придворных обязанностях, становясь всё дальше и дальше от него. — Понятно, — прошептал он, опустив взгляд. — Ты должен знать, что двор всё ещё оправляется после празднования дня рождения принца. В этом году торжества были пышнее, чем когда-либо. Следующий месяц будет напряжённым. Бомгю рассеянно хмыкнул. Он знал об этом празднике. Никогда не присутствовал на нём — ни разу. Его жар всегда начинался в первую неделю декабря, запирая его в покоях. И мысль о том, что в то время, когда он корчился в одиночестве, Ёнджун готовился к празднику, улыбался, окружённый знатью и весельем, была… горькой. — Я понимаю, — Бомгю склонил голову. — Спасибо, что сказали мне это, леди Чанми. Думаю, сегодня я уже смогу вернуться к своим обязанностям. — Нет, — отмахнулась она. — Сегодня ты восстановишь силы. А завтра будешь рядом со мной, раз наследный принц не занят. Он кивнул, показывая, что понял, вновь поклонился и поблагодарил её. Леди Чанми удалилась с грацией, присущей её статусу, а Бомгю остался один в тишине, которая окутала его, словно саван. Следующие несколько дней прошли в тумане. За свою жизнь он успел понять, что декабрь добр к тем, кто ищет покоя. Но в этом году декабрь принёс ему лишь страдания. Страдания, которых он не ожидал, боли, которой никогда прежде не испытывал. Тело быстро оправилось после безжалостного жара, но сердце… Сердце — это совсем другое. Оно болело по-новому, с какой-то странной тяжестью, которая мешала ему дышать, думать, просто существовать. Отсутствие Ёнджуна стало пустотой, разъедающей его изнутри, проникающей в мысли, когда он меньше всего этого ожидал. Он сидел в своей комнате, глядя на зимнее небо, следя за тем, как снег медленно падает, ложась ровными, размеренными узорами. И всё, о чём он мог думать — это Ёнджун. Он вспоминал его голос той ночью — твёрдый, сдержанный. Я не могу остаться, — сказал он. И ушёл, оставив Бомгю одного в самый мучительный жар в его жизни. Бомгю понимал, что принц не мог остаться. Он даже не ждал, что тот останется. Они принадлежали разным мирам. Ёнджун не мог быть рядом с ним. Но, боже, как же он этого хотел. Хотел, чтобы альфа остался, гладил его волосы, касался его щеки… Точно так же, как в прошлые времена Ёнджун просил его остаться, и он оставался. Теперь Бомгю хотел, чтобы принц сделал то же самое для него. Но он знал, что это всего лишь эгоистичное желание, слишком смелая мечта для слуги вроде него. Если бы он даже осмелился сказать вслух, что чувствует, его бы изгнали. Если бы король и королева узнали, что он питает такие чувства к их сыну, они были бы в ярости. Да и кто угодно был бы, если бы знал, что творится у него в душе. Прошли дни, но Ёнджун так и не пришёл к нему. И чем дальше, тем яснее становилось: возможно, принц избегал его. Эта мысль залегла в его костях, холодная, как обморожение. И всё же, часть его надеялась, что Ёнджун придёт. Особенно после того, как был с ним нежен, когда жара только начиналась. Но дни шли, а старший не появлялся. Он не пришёл ни разу. Бомгю знал, что принц был занят государственными делами, но осознание того, что жизнь продолжалась без него, оставляло боль, глубже любой горячки. Это было пыткой, это вновь обретённое чувство. Любовь… Это любовь? Разве она должна чувствоваться так? Как постоянная боль, неотступное притяжение, оставляющее его без дыхания? Бомгю всегда думал, что любовь должна быть мягкой, как медленное и сладкое цветение. Но это было нечто другое. Это жгло его без пощады. И единственная мысль, что билась в его голове. “А Ёнджун хоть раз думал обо мне?” Бомгю знал, что не должен задаваться такими глупыми вопросами. Он уже не ребёнок, он знает своё место. И всё же, каждую ночь, когда он лежал без сна, глядя в потолок, сомнения разъедали его. “Его Величестно занят.” Занят. Такое простое слово, но оно давило на него тяжестью целого мира. Он представлял Ёнджуна в зале совета, одетого в королевские одежды, сидящего рядом с королём. Так далеко от него. Так далеко от незаконнорождённого-слуги. Так далеко от него. Работая под началом леди Чанми, Бомгю тоже пытался занять себя. Он выполнял поручения, помогал, где мог, приносил и уносил, следовал любому приказу. Всё было рутиной, но его мысли всегда были в другом месте. Я должен быть благодарен, — говорил он себе. И он должен был быть благодарен. За то, что его жар прошёл без происшествий. За то, что Ёнджун позаботился о нём, пусть и на расстоянии. За то, что всё вернулось на круги своя. Но истина, что поселилась внутри него, была горька: он не был благодарен. Он был одинок. А одиночество — опасная, слишком знакомая вещь. Он давно не чувствовал его так остро, но оно всегда находило момент, чтобы вернуться и укусить его вновь. Оно делало его беспечным. А в этом состоянии делало ещё кое-что — заставляло сердце шептать слова, которых не должно было быть. Я скучаю по нему. Я люблю его. Но что за смысл в любви, если она изначально обречена? Ёнджун — наследный принц, драгоценность Чосона. Он рождён для великого будущего, он должен жениться уже через два сезона. А Бомгю… Бомгю всего лишь бастард, омега-слуга. В таких чувствах не было будущего. Только боль и разрушение. И всё же, знание этого не останавливало тоску. Не останавливало его взгляд, шарящий по коридорам в поисках знакомого силуэта. Не останавливало то, как его сердце подскакивало при малейшей надежде вновь увидеть его. Не останавливало тихую, отчаянную надежду: А вдруг, хоть немного, Ёнджун скучает по мне тоже?

***

Лишь спустя две недели после начала декабря Бомгю наконец увидел принца. Он зашёл в канцелярию, намереваясь привести в порядок пространство, но едва переступил порог, как его ударил знакомый аромат — кедр и корица. Он поднял взгляд, и вот он — альфа. Ёнджун сидел за своим столом, его глаза уже были прикованы к нему. Что-то было не так, что-то изменилось в его облике, и, по какой-то причине, это пугало Бомгю. Омега сглотнул и почтительно поклонился. — Ваше Величество, я не знал, что вы здесь. Он услышал, как принц тяжело вздохнул, а затем вернулся к своей работе. — Я был занят, — коротко ответил он, в его голосе больше не было той теплоты, что когда-то связывала их. Этот ответ уколол Бомгю, но он заставил себя натянуть напряжённую улыбку, заходя глубже в комнату. — Леди Чанми говорила об этом, — осторожно заметил он, стараясь сохранить непринуждённость. — Она сказала, что его Высочество сильно вас загружает. Ёнджун лишь хмыкнул в знак подтверждения, но ничего не сказал, вместо этого снова уткнувшись в бумаги, разбросанные по его столу, хотя Бомгю заметил, что все они уже были прочитаны и разобраны. Воздух был густым, удушающим, а тишина — ещё хуже. Наконец, он не выдержал. — Чем же вы так заняты, мой принц? — спросил он. — Совет, должно быть, не заседает так часто. На этих словах у Ёнджуна напряглась челюсть, и на мгновение Бомгю показалось, что он вовсе его проигнорирует. Но затем принц, наконец, заговорил. — Моей брачной церемонией, — сказал он. — И прочими политическими делами, которые тебя не касаются. Бомгю словно не хватило воздуха. Эти слова ранили его сильнее, чем он ожидал, каждая несла на себе непосильную тяжесть. Его руки дрожали, сжимающиеся в кулаки в тщетной попытке сохранить самообладание. Брачная церемония. Вот почему министры приезжали в город, вот почему король так загружал его — готовил к тому, чтобы в июне выбрать себе пару. Но сама эта мысль причиняла боль. Мысль о том, что сюда приедут другие люди — омеги и альфы, знатные, достойные — и будут претендовать на Ёнджуна… От неё у него мутило. Он ненавидел идею, что кто-то другой увидит принца так, как видел он. Что услышит его голос в тишине ночи, почувствует его тепло, в которое Бомгю когда-то глупо верил. Его сердце сжалось, и он прижал к груди дрожащую руку, словно пытаясь унять боль, которая грозила поглотить его целиком. — Понятно, — пробормотал он, но голос его дрогнул. Он искал на лице Ёнджуна хоть проблеск колебания, хоть знак, что эти слова не предназначались, чтобы его ранить. Но не нашёл ничего. Боль свила гнездо в его груди, губы предательски задрожали, прежде чем он смог их сжать. — Ваше Высочество, я… чем-то вас расстроил? Я больше для вас не имею значения? Голова Ёнджуна резко вскинулась, его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но затем он сглотнул, удерживая слова. Бомгю видел это — эту сдержанность, напряжённые плечи, отчаянное усилие держать себя в руках. Что-то не так. Нет, это не может быть тот самым принцом, который говорил ему с такой нежностью, что заботится о нём. — Вы обещали, — прошептал он. — Обещали быть со мной честным… Обещали быть лучше для меня. Ёнджун тяжело выдохнул, словно хотел что-то сказать, но затем быстро покачал головой и отвернулся. — У меня нет времени на это, Бомгю. Тебе лучше уйти. Его зрение затуманилось от слёз, слова принца пронзили его, как лезвие. Он почувствовал, как в нём закипает злость, но та вскоре уступила место чистой, всепоглощающей печали. В воздухе смешался терпкий запах мёда и апельсинового цвета, а его дыхание сбилось, стало резким, неровным. — Вы… вы жестоки, мой принц, — выдохнул он, и по его щекам потекли слёзы. — И вы разбиваете мне сердце. Ёнджун вздрогнул, на его лице мелькнули сожаление и вина. Эти слова попали точно в цель. Но он быстро спрятал эмоции, спрятался за маской. — Я — наследный принц, Бомгю. Мой отец ждёт от меня многого. У меня нет времени заботиться о незначительных вещах. Незначительных вещах. Слова эхом разнеслись в его сознании, с каждым повторением раня всё глубже. Не так давно этот же человек говорил ему, что он важен, что он ценен. Он с трудом дышал, сжимая кулаки. — Значит, я больше не важен для вас? После долгой, мучительной паузы он увидел, как защита Ёнджуна дала трещину, как пошатнулась его сдержанность. Что-то было не так. Что-то его заставляло так себя вести. И следующие слова подтвердили это. — Ты важен для меня, Бомгю, но… есть то, чего я не могу… Мир вокруг него перевернулся. Король что-то сказал ему. Не могло быть другого объяснения. Или, может быть, министры что-то разболтали. Что-то вынудило принца отдалиться. — Что… что сказал вам король? — отчаянно перебил он. — Когда вызвал вас? Лицо Ёнджуна исказилось от чего-то похожего на злость, но он покачал головой, снова отвернувшись. — Бомгю, пожалуйста, я не могу сейчас об этом говорить. Бомгю раскрыл рот. Он выжмет из принца правду, даже если это будет последнее, что он сделает. Он отказывался верить, что мир снова окажется жесток к нему. Он не позволит всему, что они построили, исчезнуть. Он не позволит. Но прежде чем он смог сказать хоть слово, двери канцелярии с грохотом распахнулись. — Наследный принц! — раздался пронзительный, сбивчивый голос леди Чанми. — Вы должны немедленно идти — король смертельно болен! Они оба замерли. Что?