Ты. Лишь ты.

Интим с Русланом снова был пустотой. Полной, липкой, бездонной. Матвей лежал под ним, как кусок остывшего мяса. Его сознание плыло где-то в смрадной выгребной яме, а тело здесь, на простынях, пропитанных чужим потом. Руслан, закончив, грубо вывернулся и вгляделся в его лицо. Там не было ничего, ни стыда, ни удовольствия, ни даже отвращения. Просто мокрое место — Что с тобой, а? Ты как дохлая рыба! – его хриплый голос прорвался сквозь тишину, будто разрывая гнилую ткань. Он сполз с кровати, швыряя в сторону одежду – Говори, ублюдок! Матвей не слышал. Звук доносился, как сквозь толщу студенистой воды. Он видел, как двигаются губы Руслана, как вздуваются вены на шее. Но это было не важно. Важнее была холодная лужа спермы, медленно сползающая по его внутренней поверхности бедра, липкая и противная, как желе из разлагающейся плоти Руслан, не дождавшись, рявкнул что-то еще, пнул ногой табурет и вылетел из комнаты, так что дверь с треском отскочила от косяка. В квартире воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель из недозакрученного крана Матвей лежал. Кожа отливала мертвенной сизой бледностью, глаза смотрели в потолок, не видя его. Он был как оболочка, из которой выскребли всё нутро. Через какое-то время он поднялся. По его ногам, цепко и неспешно, стекала вниз белесая жидкость, оставляя на коже холодные, склизкие дорожки. Руслан. Пустота Он побрел в ванную и встал под ледяные струи душа. Вода била по коже, но не очищала, а лишь смывала верхний слой грязи, обнажая ту же гниль под ней. Мысли были выжжены дотла. Чувства атрофированы. Желания мертвы. Даже желание прекратить это. Всё из-за того дня. Из-за той гнили, что проникла в самую сердцевину . . . "— Отпусти! – голос Матвея сорвался в хрип, когда пальцы Ярика, жесткие и жилистые, как стальные прутья, впились в его запястья, оставляя синюшные метки — Ой, а где же твоя блядская улыбочка? Где твой задор? – Ярик сипло хихикнул, и запах перегара и пота ударил в лицо. Его колено с размаху вдавилось в солнечное сплетение, вышибая воздух – Давай, позови свою сучку-блондиночку! Позови! Матвея, захлебывающегося беззвучными всхлипами, с размаху швырнули на пол. Голова с глухим стуком ударилась о линолеум. Сверху навалилась вся тушка Ярика, придавив живот, заставив ребра скрипеть. В глазах потемнело. Где-то щелкнул, зажмурившись красным огоньком, включившийся телефон — Улыбочку, тварь! – просипел Ярик, и его жирные, липкие пальцы вцепились в волосы, дергая голову на себя, пока шея не затрещала. Камера тыкалась ему в лицо, фиксируя слезы, слюну, немой ужас — Скажи "сыр"! Скажи "сыр", говно!" . . . Теперь, под ледяной водой, Матвей не чувствовал ничего к тому воспоминанию. Ни страха, ни ненависти. Только глухую, всепоглощающую мерзость, въевшуюся в кости. Он вышел из душа, не вытираясь. Вода с него стекала на пол лужами. Он прошел, оставляя мокрые следы, и рухнул на промокшую простыню. Тело сжалось в комок. Сознание, без усилий, без борьбы, провалилось в черную, бездонную яму не-бытия. Он уснул, как тонет труп, тяжело, без сновидений, навсегда На следующее утро Матвей поднялся с ощущением, будто его тело налито свинцом и гнилью. В колледж. Мысль прозвучала где-то далеко, как чужая. Он повернул голову на подушке, и в нос ударила тошнотворная, сладковато-прелая вонь. Запах старых простыней, пота и засохшей спермы, пропитавший всё. Но он же мылся... Медленно, как автомат, он побрёл в ванную и снова встал под душ. Вода была ледяной, но он не почувствовал холода. Механически намылил голову шампунем, и пальцы наткнулись на что-то странное, скользкие, запутанные пряди. Он открыл глаза. На ладони лежал комок мокрых, каштановых волос, вырванных с корнями Раньше он бы запаниковал. Сейчас он просто разжал пальцы, наблюдая, как клочья прилипают к кафельной стене, а потом медленно сползают в сливное отверстие, образуя мокрый, тёмный комок. Плевать. Абсолютно плевать Он жил от выходных до выходных. От одного липкого, бездушного акта – к следующему. Секс. Это было мерзко. Унизительно. Тело Руслана, его хрип, его похотливая хватка, всё вызывало тихое, глубинное отвращение. Но что не сделаешь ради... А ради кого? Любит ли его Руслан? Даже если когда-то и любил, то что это сейчас? Ритуал насилия над безвольной плотью? Каждый их вечер заканчивался одинаково: криками, хлопнувшей дверью и этой физической грязью внутри. Этой спермой, которая, если её не вымыть сразу, начинала вонять тухлой рыбой и оставляла на коже незримую, липкую плёнку. Зачем он вообще об этом думает? Мысли были такими же скользкими и ненужными, как эти волосы в стоке Он не вытерся. Не высушил волосы. Влажное тело насквозь промочило старую футболку и джинсы, валявшиеся на полу, вчерашние, пропахшие дымом и перегаром. В колледже лица вокруг превратились в размытые пятна. Нет, не лица. Чёрные, безликие шарообразные фигуры, усеянные множеством тусклых, невидящих глаз. Лицо было только у Руслана. Но и его черты в памяти расплывались, как кровь в воде, становясь чужими и страшными. Неужели он остаётся в полном, абсолютном одиночестве? В этой капсуле из льда и равнодушия, где даже страх растворился в ничто? После колледжа он вернулся в квартиру, не снимая мокрой, холодной одежды, рухнул на неубранную кровать и провалился в пустоту. Это не был сон. Это было небытие. Тело не отдыхало, внутри, в самой глубине, шла тихая, отчаянная война. Последние осколки воли, чувств, жизни пытались дать отпор наступающей пустоте. Но исход был предрешён. Пустота методично, неумолимо пожирала всё на своём пути. И в этой войне уже был очевидный победитель Неделя пролетела, как гнилой сон. Матвей не жил он разлагался на ходу. Колледж. Ступор. Колледж. Полуобморочное забытьё. Колледж... Сука. Эта карусель из одинаковых дней душила тяжелее, чем чужие руки на горле. И сегодня снова придёт Руслан. Снова будет этот механический стон, эти грубые толчки, эта липкая влага внутри. Снова. Снова. Снова. СНОВА. . . . Матвей стоял под ледяными струями, которые не смывали, а лишь вбивали грязь глубже в поры. Тёплый душ, наверное, мог бы что-то изменить. Согреть. Но тепло было для живых. Он же чувствовал, как что-то внутри него трескается, крошится, как старый лёд. Внутренний мир? Смешно. У выгребной ямы нет внутреннего мира Он вышел, и его взгляд упал на зеркало. Глаза, два потухших окурка на бледном лице. А на плече... тёмно-багровое пятно, будто синяк, но мягкое, податливое. Он ткнул в него пальцем и под кожей что-то дрогнуло, переместилось, жидкое и тёплое. Фу. Но страха не было. Пока не мешает значит, не существует. Он, мокрый, лёг на простыню, впитавшую все прошлые ночи, и стал ждать. Ждать, как ждут приговора . . . Твёрдое, почти резиновое вторжение. Глубже. Вырывается. Вновь входит. Снова вырывается. Ритмичный стук тел, от которого дребезжали пружины. Тепло, липкое и чуждое, разлилось по внутренностям, а потом вытекло на простыню мутной лужицей. Матвей лежал, тяжело дыша, уже мысленно направляясь под душ, но железная хватка на запястье отбросила его назад — Куда? – хрипло бросил Руслан, притягивая его ближе Грубые губы вдавились в его губы, язык, пахнущий табаком и чем-то кислым, насильно пролезал внутрь. Матвей попыталось отстраниться, в ответ больно стиснули зубы, до хруста, до вкуса крови. Руслан оторвался, оставив на нижней губе Матвея тёмную, сочащуюся ранку Не выпуская из замка взгляда, он грубо взял его за волосы и пригнул вниз, к своему вновь возбуждённому, влажному от выделений члену. Объяснений не требовалось Матвей почувствовал на языке солоновато-горькую слизь, сперму, смешанную с собственным смазочным. Противно. Но он взял его в рот, двигаясь автоматически, глубже, подавляя рвотный спазм. Толчки в горло. Едкий запах кожи, пота, секса. Руслан застонал, низко, животно и снова кончил. Горячее, густое залило рот, подступило к гортани Матвей, давясь, отполз к краю кровати и выплюнул мутную жидкость на пол. Руслан тут же притянул его назад, ладонь скользнула по животу, вниз, к паху, в то время как его член снова нашел своё место внутри. Каждое прикосновение оставляло ощущение грязи, несмываемой плёнки. Кажется, его просто используют. Но в этом была хоть какая-то, пусть и уродливая, цельность. Он тихо, беззвучно усмехнулся в подушку, чувствуя, как его снова заполняют изнутри . . . Руслан ушёл, как всегда резко, не оглядываясь. Просто взял то, что хотел, и ушёл Матвей дополз до ванной. Едва переступив порог, тело содрогнулось от озноба. Во рту резко наполнилось слюной, густой и тягучей. Он едва успел рухнуть на кафель перед унитазом, как желудок вывернуло наружу. Рвота, жёлчная, с примесью чего-то тёмного, хлынула на фарфор. Он не чувствовал ни отвращения, ни облегчения. Просто сплюнул остатки, спустил воду и, шатаясь, поднялся Под душем он стоял, не двигаясь. По его внутренней стороне бедра стекала белесая жидкость, Руслан кончил в него трижды за эту ночь. Вода не смывала ощущения скверны. Она лишь размазывала её Он выключил воду и, мокрый, поплёкся в спальню. Упал на испачканную постель. Сознание отключилось мгновенно, но это не был сон. Это было временное прекращение существования Утро. Серая муть за окном. Вечером придёт Руслан. Опять. Секс. Будет больно, липко, унизительно. Ощущение наполняемости, будто тебя используют как мусорный мешок. Нужно убрать постель. Он поднялся с кровати и, не одеваясь, дёрнул простыню. Из-под неё, вместе с комьями пыли и чем-то тёмным, похожим на засохшие пятна, выползли два паука. Жирные, чёрные, с медлительной уверенностью поползли по стене. Матвей проводил их взглядом. Пиздец. Даже они бегут отсюда Постелив новую простыню, холодную, пахнущую сыростью из шкафа, он пошёл в душ. Опять. Грязь. Она не смывается. Она въелась в кожу, под кожу, в самую сердцевину. Грязь везде . . . После душа он натянул на влажное тело трусы, футболку, шорты. Лишь бы Руслан не тратил время на раздевание. Лишь бы быстрее всё закончилось. В ожидании он выпил много воды, безвкусной, тёплой, будто её уже кто-то пил до него Час-пик. Шаги в подъезде. Он встал и пошёл к двери, будто на плаху. Не успел повернуть ключ, как дверь с силой распахнулась извне, и на него налетел Руслан. Тот вдавил его в стену, пригвоздив своим весом, и впился губами в его губы, жестоко, с голодным хрустом зубов. Одной рукой он подхватил Матвея под бедро, сжимая ягодицы так, что кости затрещали — Ты собирался куда-то? – прошипел Руслан, прильнув к шее, его дыхание обжигало. Другая рука уже лезла под шорты, грубо мну плоть – Обычно голым шастаешь — Киндер сюрприз – безразлично выдавил Матвей, запрокидывая голову о стену и кладя руки на плечи Руслана, не обнимая, просто чтобы не упасть Руслан понёс его в комнату, как трофей, и швырнул на кровать. Пружины взвизгнули. Он стянул с себя куртку, бросил её на пол. Навис над Матвеем, не целуя, а впиваясь языком в рот, как будто хотел выскрести его изнутри. Потом уселся между его ног, руки скользнули к ягодицам. Оттянул резинку трусов, она со шлепком ударила по коже, оставляя красную полосу Руслан скинул с себя верх, и Матвей, как эхо, повторил движение. Потом резкий рывок и Матвей полностью обнажён. Пальцы Руслана впились в его бёдра, в ягодицы, оставляя на коже багровые полумесяцы от ногтей, маленькие, сочащиеся ранки. Скинув последнюю преграду, Руслан без предупреждения, без подготовки, вошёл в него полностью, резко, до боли, до темноты в глазах. Матвей ахнул, ноги дёрнулись в судороге Толчок. Толчок. Толчок. Каждый как удар тупым ножом. Каждый заполнял пустоту внутри чем-то чужим, горячим, нежеланным. Не вынимая себя, Руслан поднял Матвея и лёг, усадив его сверху. Матвей изнеможённо простонал, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер снова течёт что-то тёплое и липкое. Руслан обхватил его за талию и ягодицы и стал двигать, как марионеткой, с силой, от которой хрустели суставы. Иногда сжимал так, что на коже выступали новые синяки, рвались капилляры. Наполнение. Наполнение. Наполнение. Будто его заливали бетоном через эту единственную, растянутую до боли точку входа . . . Матвей лежал в изнеможении, как разбитая кукла. Руслан уже свалил, даже не помылся, только оделся и вышел, хлопнув дверью. В комнате пахло сексом, потом и чем-то металлическим, возможно, кровью Он никуда не пойдёт. Не сможет. Это последнее, о чём он успел подумать, прежде чем сознание отключилось, как перегоревшая лампочка. Не сон. Просто отрыв от реальности. Временное прекращение существования в этом теле, которое теперь было всего лишь сосудом для чужой грязи и боли Понедельник. Должен был наступить конец, а наступило только утро. Его снова вывернуло. Он сидел на корточках перед унитазом, тело содрогалось от спазмов, а в горле стоял едкий вкус желчи и чего-то тлетворного. Царапины на ягодицах, оставленные ногтями Руслана, воспалились и покрылись жёлтыми, липкими струпьями. Не думая, почти с любопытством, он надавил пальцами на одну из них. Из-под кожи сочился густой, зеленоватый гной с отвратительным сладковатым запахом. Боли не было. Было странное, пугающее облегчение. И тут же его снова стошнило, теперь уже чем-то слизистым и тёмным Оставшуюся неделю Матвей не выходил из квартиры. Он лежал на постели, впитывая в себя запахи разложения и старого семени, и смотрел в потолок. Время сплющилось в липкую, бесформенную массу Выходные. Пришёл Руслан. Толчки. Наполнение. Боль. Душ, который уже ничего не смывал. Провал в небытие. И снова понедельник Матвей стоял перед зеркалом в ванной. Отражение было чужим. Глаза, стали мутными, молочно-белыми, как у гнилой рыбы. Кожа приобрела землисто-серый, восковой оттенок, будто её уже давно не питала кровь, а лишь пропитывала внутренняя гниль. Во рту пересохло, язык был обложен серым налётом. В животе что-то булькало и переливалось, как в болоте. Он ткнул пальцем в одну из язв на плече, она лопнула с тихим, влажным звуком. Из неё вытек не гной, а бурая, дурно пахнущая жидкость, унося с собой кусочки мягкой, разложившейся плоти. Запах ударил в нос, сладковатый, тошнотворный, запах могильной земли. Его снова вырвало. На кафель вывалилась та же тёмная масса, перемешанная с нитями чего-то волокнистого. Паника? Её не было. Была только ледяная, всепоглощающая апатия, толще бетонной стены . . . Следующий день принёс новый подарок. Ноготь на большом пальце руки просто отделился от ложа, без боли, без крови, как чешуйка засохшей грязы. Матвей тупо посмотрел на него, лежащий на ладони, затем попытался прижать обратно, заклеить пластырем. Получилась жалкая, нелепая пародия. Через час отвалился следующий. К концу недели на руках и ногах не осталось ни одного. Пальцы стали похожи на странные, розовато-синие культи. Волосы выпадали клочьями, оставались лишь редкие, безжизненные прядки на затылке Руслан скоро придёт. Это мысль вдруг прорезала мутное сознание, как ржавый гвоздь. Он. Он сделал его таким. Он вливал в него свою грязь, свою ярость, своё семя, пока тело не начало отравляться изнутри, пока плоть не решила, что ей проще сгнить, чем продолжать это терпеть. Он. Только он. Никто больше. Он Медленный, тлетворный огонь начал ползти по остаткам души. Не боль, не страх, а месть. Тупая, животная, всепоглощающая. Руслан должен поплатиться. Обязан. Он должен почувствовать то же. Он должен... Его снова скрутило. Тело согнулось пополам, но из горла вместо отчаянного крика вырвался лишь тихий, хриплый звук, похожий на скрип открываемой ржавой дверцы склепа. Внутри что-то окончательно сломалось и перестроилось. Цель осталась одна И вот Руслан без стука входит в квартиру. Воздух внутри стоял тяжёлый, затхлый, с кислым оттенком гниющей плоти. Он сморщил нос — Матвей? – его голос прозвучал громко в звенящей тишине Глухой, мокрый удар. Что-то тяжёлое и твёрдое обрушилось на затылок. Мир накренился. Ещё удар. Треск черепа, отдавшийся в пальцах Матвея сладкой вибрацией. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё, ещё, ещё. Безжизненное тело Руслана осело на пол с мягким, бесформенным стуком Над ним стоял Матвей. В обеих руках, лишённых ногтей, он сжимал окровавленный молоток. Его молочно-белые глаза безразлично скользнули по растекающейся по полу луже, алой, густой, смешанной с сероватыми комьями мозга. И он улыбнулся. Беззубым, растянутым ртом, из которого капала чёрная слюна Источник проблем мёртв. Он начал смеяться. Звук был похож на хрип разрываемой ткани, на предсмертный всхлиб. Мёртв. Он может... жить? Нет. Нет. Он умер ещё тогда, когда впервые пустил Руслана на порог. Он никогда не будет прежним. Ничего не будет, как раньше. Весь мир теперь был этим липким полом, этой тушей и этим молотком в руках. Всё остальное потеряло смысл Матвей рухнул на колени рядом с телом. Истеричный, беззвучный хихик сотрясал его изнутри, пока он снова и снова заносил молоток. Он бил. Бил. Бил. Бил. В голову, в лицо, в грудную клетку. Хруст ломающихся костей, чавканье размягчающихся тканей, хлопки лопающихся внутренностей. Пока от Руслана не осталась бесформенная, кровавая масса, куча мяса, осколков костей и волос, склеенных в чёрно-красную кашу Он отбросил молоток в сторону. Зрение застилала красная пелена. Он запустил руки в ещё тёплую плоть, пальцы утопая в мягкой, податливой массе. Это... О, Боже. Это так прекрасно. Так по-настоящему. Он оторвал скользкий, окровавленный лоскут и засунул его себе в рот. Проглотил, почти не жуя. Солёная, железная, живая плоть. Волна первобытного, извращённого возбуждения накатила на него, горячая и всепоглощающая Он ел. С жадностью, с хлюпающими звуками, вырывая куски, откусывая, глотая. Пока его желудок, давно сгнивший изнутри, не взбунтовался. Его вывернуло резко, болезненно, прямо на останки того, кого он пожирал. На груду костей и мяса излилась чёрная, зловонная масса с кусками непереваренной плоти Матвей откатился на спину, на липкий пол. Он закрыл глаза. На его лице, испачканном кровью, мозгами и блевотиной, застыла широкая, блаженная улыбка. Наконец-то они стали одним целым. Наконец-то грязь снаружи встретилась с гнилью внутри. И в этом была своя, абсолютная, совершенная гармония Матвей отключился. Когда сознание вернулось, а вернулось ли оно? первым делом его вырвало. Не едой, не желчью, а чем-то тёмным, тягучим, похожим на разложившуюся органику. Сколько прошло времени? Часы? Сутки? Плевать Он попытался пошевелиться. Конечности не слушались, будто налитые тяжёлым, холодным илом. Внутри было пусто, не физически, а как будто все органы растворились, оставив после себя лишь одну большую, тёмную полость, где копошилась гниль. Хорошо, что виновник всего этого мёртв. Лежит тут же, в паре метров, бесформенной массой. Больше не будет толчков, не будет заполнений, не будет этой липкой, чужой влаги. Никаких проблем. Никаких... Он попробовал встать, упёрся рукой в липкий пол, попытался подтянуть тело. И тут же раздался тихий, влажный щелчок, а потом мягкий, но отчётливый звук рвущейся ткани, будто мокрый холст. Связки под коленом не выдержали, разошлись. Коленная чашечка выскользнула из своего ложа и с глухим стуком упала на пол, покатившись по луже. Всё, что было ниже колена, перестало быть частью Матвея. Оно просто лежало рядом, неестественно вывернутое Матвей медленно перевёл взгляд на культю. Оттуда не хлестала алая кровь. Сочилась густая, почти чёрная жидкость, медленная, как смола, смешиваясь с грязью на полу. Он улыбнулся. Боли не было. Вообще. Ни страха, ни отчаяния. Внутри царила только странная, ледяная ясность. Он не лишился рассудка нет, рассудок был, он работал с чудовищной, безэмоциональной чёткостью. Он лишился разума. Жизни. Души. Теперь он был лишь наблюдателем Ему было плевать, что он умирает. Плевать, что это, возможно, его последние минуты или часы. Просто абсолютно, вселенчески плевать. Он снова опустился на пол, растянувшись рядом с тем, что осталось от Руслана. Запах тления стал гуще, слаще И тут он почувствовал движение. Внутри. Не пульсацию, а нечто иное лёгкое, едва уловимое шевеление под кожей живота. Личинки. Они уже были здесь. Они пожирали его изнутри, пока он был ещё… жив? В каком-то смысле. Это не вызвало отвращения. Лишь холодный, научный интерес. Его последний, истинный интерес Как же его тело будет гнить дальше? Интересно. Обычно для полного разложения нужен месяц, но это когда тело мёртво. А когда оно ещё теплое, когда сердце еле-еле стучит, перекачивая эту чёрную смолу… Это должно ускорить процесс. Это должно быть невероятно интересно Как люди определят причину его смерти? Увидят эту бойню, эти останки, его собственное разлагающееся тело. Что они подумают? Какие слова напишут в протоколе? Забавно. Абсолютно забавно Он лежал неподвижно, глядя в потолок помутневшими глазами, и ждал. Ждал, когда личинки прогрызут кожу и выберутся наружу. Ждал, когда тьма внутри окончательно поглотит последнюю искру. И в этом ожидании была своя, извращённая, совершенная закономерность. Всё шло своим путём. Всё было правильно Тишина в квартире стала густой и завершённой, как сырой грунт в могиле. Она впитывала в себя последние звуки редкий, хриплый выдох Матвея, жужжание первой мухи, севшей на его открытую рану, далёкий гул лифта за стеной, который больше ничего не значил Дни перестали иметь значение. Свет из окна падал на пол, двигался по стене, гас и рождался вновь, но для Матвея это был просто мерцающий фон. Его мир сузился до пространства между его телом и тем, что осталось от Руслана. До ощущений, которые теперь были его единственной реальностью Ткань одежды прилипла к коже, срослась с ней влажными, тёмными пятнами. Под спиной он чувствовал липкую прохладу пола, в которую он медленно вдавливался. Внутри что-то двигалось не спеша, методично, будто распаковывало его. Это не было больно. Это было… фактом. Как тиканье часов Обоняние. Сначала была медь крови, потом сладковатая, приторная нота разложения, перебивающая всё. Она становилась плотнее, насыщеннее, превращалась в осязаемую субстанцию, которой можно было дышать. Он дышал ею. Она была доказательством. Происходящего. Превращения Зрение. Оно мутнело, сужалось до туннеля. Он видел свою отсохшую ногу, лежащую рядом, как посторонний предмет. Видел тёмные пятна, поползшие по его рукам, которые теперь напоминали старую, гнилую бумагу. Видел расползающуюся массу на месте Руслана, уже теряющую человеческие очертания, становящуюся частью пейзажа этого маленького ада. Иногда ему казалось, что из этой массы на него смотрит пустота того самого, прежнего лица. Он улыбался в ответ пустотой своего рта Его интерес к процессу не угасал. Он был последним, что связывало его с сознанием. Он наблюдал, как кожа на животе сначала натянулась, будто от вздутия, а потом истончилась и слегка порвалась. То, что выползло наружу, было бледным, копошащимся ковром. Личинки. Они были не мерзкими. Они были… честными. Более честными, чем любые слова, чем любые прикосновения. Они делали свою работу превращали боль, унижение, пустоту и месть в простую, чистую биологию. В удобрение В последний раз он попытался пошевелить пальцем. Палец не шевелился. Он был просто куском остывающего мяса, пришитым к ладони. Осознание этого не принесло ни страха, ни печали. Пришло другое чувство глубочайшего, окончательного облегчения Больше не нужно ждать. Не нужно притворяться. Не нужно чувствовать отвращение или надеяться на что-то. Не нужно быть сосудом для чужой похоти или собственной ненависти. Процесс завершался. Война, которая шла внутри, наконец-то закончилась. Полной, безоговорочной капитуляцией жизни. И в этой капитуляции был покой Его взгляд, уже ничего не фокусирующий, скользнул в сторону окна. Там был кусок неба. Серого, обычного. Ничего особенного. Последняя мысль, едва оформившаяся в угасающем мозгу, была простой и ясной "А ведь он правда больше никогда не придёт" И это было прекрасно Тень от окна медленно поползла по комнате, накрывая две фигуры одну бесформенную, другую почти такую же. Воздух гудел от роя насекомых. Квартира молчала, и это молчание было полным, законченным, как последняя страница в книге, где больше нечего писать. История кончилась. Осталось только тихое, неумолимое превращение плоти в прах, а памяти в ничто