Фаршмак

— На любимых бросаться без цели, отвернуть от себя навсегда, быть жестоким и грубым на деле, а потом умереть от стыда. К пятнице морось стала больше походить на туман. Оп сидел на корточках и озябше вжимал голову в плечи. Он был из мерзлявых, но никогда не жаловался. — Ты это к чему? — возможно, резче, чем стоило, буркнул Матвей. — Да так, — безучастно пожал плечами Оп, глядя в хмурое небо. Вне своих творческих начал, он был скорее растением. — Да мается он, — знающе заявил Нафик. — Он только говорит, что так, а сам мается. Оп покосился на него недовольно, но эта эмоция, как и всякая другая, растворилась в бескрайнем море его апатии уже в следующую секунду. — Страдай, страдай, — одобрительно кивнул Нафик. — Тебе положено, — Нуныр ткнул его локтем в бок, и он возмутился в оправдание: — Вообще-то, я за поэзию! Нуныр ткнул его снова, и он благополучно заткнулся. Нофелет, он же Нафик, вообще, если и говорил что-то колкое, то только потому что хотел взбодрить. В действительности натура у него была романтичная, и он был одним из немногих, кто никогда не сдавался царящей в Мавке тоске. — Не люблю такую погоду, — с меланхолией цыкнул Библ. — Ни рыба, ни мясо. — Ни рак, ни себаса, — вставил Оп в рифму. Он иногда так делал, если чувствовал резкую потребность. — Кто съебался? — вклинился возникший из ниоткуда Чеба. Он ходил стрелять табачок, но, судя по мрачному виду, его вылазка успехом не увенчалась. — Никто, — отмахнулся Библей. — Себаса так это рыба такая. В море живет, — терпеливо пояснил Нуныр. — А разве не сибас? — праздно поинтересовался Фокус, палочкой чертащий в грязи загагульки. — Может, и сибас, — задумчиво кивнул Нуныр. — Без спешки, господа, давайте без революционных разговоров! — театрально воскликнул Нафик. — Нам в любом случае однажды предстоит отсюда съебаться. — За это и выпьем, — с напускной серьёзностью поддакнул Чеба. — Что выпьем? — устало поднял голову Библ. — Да хоть из лужи, чего такой тост терять? — Нафик разулыбался. — Аминь, — вяло вскинул кулак Библей. Сколько ни прислушивался, Матвей редко понимал, о чем они говорят. Наверняка, со стороны он мог показаться отчужденным, но про себя их разговоры ему очень нравились. Они вспыхивали спонтанно, без какой-либо цели, и гасли так же быстро, ни к чему не прийдя — посмотри на них через минуту, и уже ни по чём не скажешь, что эти ребята могли хоть когда-то найти о чем бы поговорить. Забавно, что даже среди таких разных мальчишек, которые сами едва ли приходились друг другу друзьями, Матвей все равно чувствовал себя лишним. Вчера за ужином Матвей так ничего и не съел. Он увидел в тарелке гречку, и аппетит сняло как рукой. Чего-чего, но гречки по жизни Матвей избегал, как чумы, хоть и не считал себя привередливым. Несмотря на то, что отказ был вполне добровольным, отсутствие звена в рационе он ощутил остро, и с самого утра его немного вело. Когда такое начинало происходить, вид у него всегда становился слегка наркоманистый, о чем не приминула упомянуть его учительница русского языка. Елена Васильевна его в целом не выносила. Парадоксально, его мистическое очарование, которому непременно поддавалась всякая дама за тридцать, на нее не действовало. Матвей полагал, что дело в нем. Он с детства был безграмотен, с трудом читал и совершенно не понимал прописные буквы. Он никогда не обладал хоть маломальски красивым почерком, но теперь с трудом выводил и печатные. Буквы в его письме дрожали и перескакивались, выходя крупнее, чем нужно, а линии то и дело дергало в разные стороны. Почти на каждом уроке Елена Васильевна вызывала его к доске, чтобы посмотреть, как он пишет, и всякий раз злилась до брызг изо рта, но Матвей чувствовал, что доставляло ей это какое-то особое удовольствие. Она кричала: «Ты идиот?! Почему ты просто не можешь писать нормально?!» А он стоял и думал: действительно, почему? Она считала, что он умственно-отсталый, и иногда Матвею казалось, что она права. Как бы то ни было, на Елену Васильевну он не злился. Женский гнев он считал естественным и понятным и принимал его с опущенной головой, как и всякое неизбежное, чему случилось быть лишь с его допущения. Он любил женщин в целом, как явление, и их внимание было ему приятно, даже если то была неприязнь. — Ирина Петровна, доброго полудня! — весело и учтиво выкрикнул Чеба. Матвей вздрогнул от звука имени и мотнул головой туда же, куда посмотрели все. Иришка плелся вдоль корпуса метрах в двадцати от их компании, на оклик он улыбнулся и с озорством присел в дурашливом реверансе. Чеба незнакомо по-мальчишечьи рассмеялся, а Иришка поднял голову, да так и закоченел. Заметив Матвея, он быстро подобрался, как бы даже испуганно, и вдруг абсолютно бесстыдно, в какой-то дурацкой полупозе, залип во все глаза. Как бы описать эту позу: так выглядят маленькие зверьки, когда от любопытства встают на задние лапки — смешно, но именно так он и выглядел. Он смотрел на Матвея, а Матвей смотрел на него, такого глупенького и странного, и так было до тех пор, пока в Иришку рассеянно не врезался пухленький мелкорослый Скоп. Скоп бросился что-то бормотать с лицом паническим и крайне жалостливым, Иришка глянул на него с бесовщиной, затем снова застенчиво на Матвея, подошёл Ракша, подозрительно проследив его взгляд, нахмурился, и принялся подталкивать Иришку идти дальше, на что Иришка взбрыкнул плечем и гордо зашагал сам, как-то выругавшись за спину. За ними не спеша тёрся Концык, он спросил что-то, Ракша ему что-то ответил, и вся четвёрка каким-то нелепым сборищем потащилсь куда-то за угол. — Странный народец, — протянул Нафик, почесывая ус. — Бывало и страннее, — задумчиво вставил Фокус. — Это когда? — озадачился Чеба, и в ответ Фокус просто пожал плечами. Чеба повертел колечко на пальце и перекинул взгляд на Матвея. — А вы знакомы, что ли? — С кем? — туманно буркнул Матвей с тупой искренностью. Он все ещё смотрел Иришке в след. Иришкин взгляд его взбудоражил, ровно как успокоил. На все остальное в мире Матвею сейчас было по барабану — Иришка смотрел только на него. — С Анной Австрийской! Я видел, как Ирина на тебя пялилась! — докучливо уличил Чеба, взяв курс на сплетню. Был у него нюх на такие вещи. — Разве? — монотонно пробормотал Матвей. — Да! — Я тоже видел, — поддакнул Нафик, за что был немедленно ткнут под ребра. Нуныру это не нравилось. — Ну вот! Наф мне свидетель. Матвей посмотрел на него со снисхожденной усталостью и вздохнул. — Я на лестнице его встретил, когда он вышел из шизки. Он сказал, что его зовут Тормоз, — удивительно, но то, возможно, был самый длинный рассказ, который Матвей когда-либо озвучивал среди этих ребят. Это почувствовали и остальные, все невольно прислушались. Не изумился разве что Оп. — И ты ему что? — с интересом присборился Чеба, готовый услышать откровение. — И я ему ничего. — М-да. Руку ты ему хоть не жал? — А тебе не жал? — Ну, нет… — Значит, пока не зашкварился, — Матвей не успел подумать, прежде чем выпалить, а от взрыва смеха вздрогнул, как от петарды. Каркающе заржал Нафик, тихо прыснул Библей, осторожно хихикнул Нуныр. Фокус весело наблюдал, как пунцевеет Чебино лицо, а Оп смешливо цыкнул и отвернулся, чтобы скрыть улыбку. — Эй! Почему ты это сказал?! Ты вообще к чему это щас сказал? Это вот щас вообще не по делу было! — возмущённо воскликнул Чеба, поворошив Матвея за рукав, и растерянно заозирался на ребят. — Вы предатели, пацаны! Вашего брата бьют, а вы хохочете! — Чебуш, он шутит… — попытался успокоить Нуныр с улыбкой, но Чеба лишь втянул сопли носом и надулся, как ёжик. — Я пошутил, — сжалился Матвей. Чеба стрельнул глазами, нервно теребя колечко на большом пальце, и грозно заявил: — Ещё раз так пошутишь… будут какие-то меры! — Как скажешь, — сговорчиво согласился Матвей. На это Чеба состроил гордую моську и сделал вид, будто победил с самого начала. Когда он отошёл от нанесённого оскорбления, а случилось это секунд через десять, он сказал: — А вы в курсе вообще? Ирину-то реально Тормоз звали, до того как он, ну, это… Ручником стал! Почти каждый в компании так или иначе проявил недовольство. Нуныр нахмурился, Библей цыкнул, Фокус закатил глаза, а Нафик сделал все это одновременно. Чеба почему-то был склонен считать, что сексуальное насилие всякую историю делает интереснее, и этим любил изводить всех в радиусе двух метров. — Так, а чё, вы говорили в итоге, или что? Как она тебе вообще? — Чеба снова обратился к Матвею. Видимо, он всерьёз вознамерился выжать из истории максимум. — Мне показалось, он не в себе, — спокойно сказал Матвей. Говорить об Ирине Петровне было приятно, Матвей сам не знал, почему. — Ну, раз уж это говоришь ты, — задумчиво протянул Чеба, старательно выделив местоимение. — В смысле? — Да так, — отмахнулся Чеба и продолжил допрос: — А в кинотеатре её встречал? Она ж там постоянно тусуется. Матвей нахмурился, но ту часть правды, которую можно было услышать, все же огласил: — Он предложил мне услугу, я отказался. Он злился. Нуныр тяжело вздохнул. Они с Библеем знали чуть больше, но никто из них распространяться об этом бы не стал. — Странно… — задумался Чеба, а затем озарился предположением: — Да она втюрилась! — Это с чего вдруг? — насупился Матвей. — Она к тебе и так, и сяк, а ты ей от ворот поворот! Терзаешь девичье сердце, она и вздохнуть не может — вон как глазёнки таращит! — Ты сейчас хуйню какую-то несёшь, — проворчал Матвей, а сам смутился. — Ну ладно, ладно, ты только за так её не бери, это тоже зашквар, — посоветовал Чеба и, наконец, получил настоящий подзатыльник от Нуныра. На сей раз это его не задело, он тер затылок и от довольства так и лоснился. — Ну у тебя и фантазии, — впечатлился Нафик. — Никаких фантазий, всё на лицо! Кстати, о каких странностях ты говорил, — переключился на Фокуса Чеба, очевидно, посчитав долг выполненным. Фокус глубоко вздохнул и вывел особенно кривую загогульку. — Я когда в психушке сидел, моим соседом был парень, который видел только то, что находится слева. — Ты в психушке сидел?! — Я удивлён, что ты удивлен, — усмехнулся Нафик. — А, чё, он слепой что ли был, или что? — Не, просто для него вообще не существовало такого понятия, как право. — Такого понятия в нашей стране в принципе не существует, — авторитетно вставил Нафик. Матвей тоскливо уставился за угол и стал гадать, куда же ушёл Иришка.

***

На вечернем распределении вместо досуга его выдрали на дополнишки. Елена Васильевна строго оглядела класс полный олигофренического типа уродцев и направилась прямиком к Матвею. Он сам счел своё присутствие здесь необязательным, но вполне справедливым, и ничего возражать не стал, когда она бросила перед ним стопку бумажек и сурово условилась через плечо: — Не уйдёшь, пока не допишешь. Матвей подтянул к себе распечатанные листы и поморщился. Детские прописи. Он взял карандаш в левую руку и стал писать. Когда он закончил и положил перед ней листы, Елена поправила очки и чуть не раздулась от раздражения, но следом вдруг потухла, как спичка. Она спросила ни то спокойно, ни то обреченно: — Ты, что, алкоголик, что ли? Что у тебя с руками? Или назло? — кажется, весь запас злости на него она исчерпала. Какая-то горькая обида очертила её лицо, сморщился лоб, треснули морщинами щеки, и были в этом годы и годы тяжёлого труда, никем не оцененных усилий. Как-то болезно вдруг за неё стало, и Матвей тихо промямлил: — Я правша. — Что? — просипела она и подняла на него глаза со старым синим татуажем. Затем посмотрела на его руки, сначала на одну, потом на вторую. Ее тонкие губы сложились в полосу, она отвела взгляд и потёрла лоб. — Как это? Что это? — пробормотала она в растерянности. — Тебе нужно в больницу? Матвей пожал плечами и попросился вернуться в корпус. Елена Васильевна не смогла ему в этом отказать.

***

После отбоя Матвей задержал дыхание. Он делал так каждый вечер, прежде чем уснуть. Набирал лёгкие воздухом до отказа и ждал, пока перед глазами не начнёт темнеть. Это было удивительное ощущение. Он мог прожить минуту или две, не сделав ни единого вдоха, и тогда он представлял себе, что ему это и не нужно. Он лежал в умиротворении, слушая, как надрывно выстукивает сердце, и представлял, что тонет. Только не так, не как тогда, по-другому, без гула поезда, без мокрых ботинок и без мкада, без нужды возвращаться к жизни, без причин возвращаться домой. А когда позывы вздохнуть становились невыносимыми, он зажимал себе рот и нос и держался ещё немного, пока тело не начнёт слабнуть. Тогда он наконец делал вдох и засыпал быстро и безмятежно, тяжёлым и мёртвым сном.

***

По субботам в Мавке проходила физкульт-минутка. Адское бесчеловечное мероприятие по признанию абсолютного большинства, но Матвею, вопреки гнетущей атмосфере траура, всё нравилось. Он и при свободной жизни любил себя изводить, но тут за неимением смысла свое дело оставил и возвращался к нему только по прямому указу кого-то извне, чему был тихонько рад. Физкульт-минутку, которая на поверку длилась ровно три часа перед завтраком, у их отряда вёл кум, которого за глаза ребята называли не иначе, как Погань. План его тренировок был прост — единственная цель, которую преследовал этот дядька — загонять зэков до такой степени, чтобы сил, да и желания к деструктивной деятельности на все оставшиеся выходные у них просто не хватило. Единственным, чего Матвей прямо не выносил, был бег. Он был во всем основателен, и от того немного медлителен, с детства бегать ему приходилось нечасто, а если и приходилось, то только в случае бегства, вот и сейчас необходимость долго куда-то бежать его скорее нервировала, чем утомляла. Над ухом постоянно кто-то нудел и стенал, часто ребята сваливались от изнеможения прямо на бегу, и тогда Погань начинал орать, как турбина. В его власти было дать наказание за невыполнение инструкций, и властью этой он пользовался со всем садизмом, на который только были способны люди его гнилого толка. От его наказаний из любого пацана мог в одночасье сделаться шнырь, из приблатного — красная гнида, а человек, который при сопротивлении выходил из карцера избитым, становился весьма уважаемым, но недолговечным. Погань своих сопротивленцев не оставлял — злопамятным был, скотина. На очередном повороте вокруг корпуса, Матвей и заметил Иришку. Тот стоял, слегка привалившись к стене, и утирал рукавом подбородок. На мгновение они встретились глазами, и Матвей просто пробежал мимо. На следующем круге он увидел, как Иришка спокойно идёт вдоль стены рядом с Воблой. Менты за понятия знали не хуже блатных — ни к чести им было с петухами возиться. Чего с этих барышень взять?

***

Нет смысла искать меня на виду. Мне нравится одиночество, я ненавижу, когда на меня смотрят. После завтрака их, вымотавшихся, мокрых и остывших, снова выгоняли на холод. Матвей считал, что это прямой путь к воспалению лёгких, но, может быть, на то и был административный расчёт. Иногда Матвею казалось, что самоцелью режима было их всех убить, но, в любом случае, его это беспокоило не так сильно. Оказавшись во дворе, он незаметно отпочковался от их компании и сам для себя сделал вид, будто ему просто надоело торчать на месте. Внутренне себе он свой поход никак не объяснял, но глазами то и дело шнырял то здесь, то там, может быть, сам за собой не замечая. Он ни о чем конкретном не думал, чуйка вела его безотчетно, и вот, что она ему говорила: Мне нравится постоянство, я всегда возвращаюсь туда, где спокойно и тихо. Это место для меня особенное, найди его, и я буду там. Матвей обошёл жилой корпус и двинулся вдоль стены, которая отделяла Мавку от непроглядной чащи. В следующий миг перед ним уже возвышалась церковь. Он посмотрел в ее тёмные окна и сглотнул. Может, там и было открыто, но он не зашёл бы туда, даже если бы грянул кислотный дождь. У стены рядом с церковью вдали от всех жался кривой сарайчик. На его двери висел большой тяжёлый замок. Матвей с сомнением поглядел на прогнившие доски, из которых на ржавых гвоздях торчали проушины. Мавка вся была дырявая, словно сито, но изотрется она в труху, обветшает и развалится, кто-то все равно попытается навесить на неё замок — было бы, на чем его защелкнуть. Матвей выглянул из-за сарая и там его и нашёл. Он сидел у стены под колючей проволокой, в тени церкви, скрытый от всех, и то ли дремал, то ли просто прикрыл глаза. Матвей затаил дыхание. Иришка обнимал себя за лодыжки, умостив щеку на колени, и вновь выглядел таким далёким и безмятежным, словно в жизни не знал на себе никакого зла. Матвей не знал, чем себя выдал, но поглазеть толком не удалось. Иришка открыл глаза и посмотрел в ответ. Он ничуть не изменился в лице, как если бы всегда знал, что Матвей там будет, но Матвея в который раз поразил его взгляд. Как-то по-особенному он умел смотреть: не пристально, не внимательно — это был неестественный кататонически неподвижный взгляд. Матвей знал, что Иришка не глупый, но его глаза, эти сизые кукольные глаза навыкате, были абсолютно лишены разума. Иришка поднял голову и склонил ее на бок. Этот птичий жест вывел из ступора. Почему-то Матвей вдруг почувствовал себя так, будто встал на пороге чужого дома. — Нашел-таки, — вздохнул Иришка. — Не специально, — оправдался Матвей и в какой-то степени не соврал. — Подойди. Не стой, — попросил Иришка, и Матвей сделал шаг за сарай, даже не задумываясь. На мгновение он замялся, отводя взгляд, а затем сказал: — Странно, что здесь не курят. В Мавке вертухаи от скуки иногда гоняли курящих. Курили, понятное дело, все, но иногда у администрации возникало желание устроить себе веселье, и тогда из толпы вылавливали какого-нибудь малолетку, а то и нескольких, вытряхивали весь табачок, и заставляли зачитывать на весь двор доклад о вреде курения, или придумывали что-нибудь схоже маразматично малоприятное — в их кругах это действо звалось ёмким словом «профилактика». От профилактики на всякий случай при себе всегда старались иметь старшего, которому можно было бы при опасности скинуть сижки, а курили по возможности без палева. Иришкино место казалось почти идеальным, но никого кроме него здесь не было. — Место плохое считается. Тут блатной умер, — Иришка улыбнулся так преспокойно, а в глазах зажегся и заплясал тот самый невыразимый неправильный огонёк. Не злорадство это было. Что-то другое. — Вот прямо тут, где я сижу. Тут умер. Он потопал забавно, одними мысочками, как ребёнок, и Матвей спросил: — И всё? — еще одна вредная замашка. Иногда Матвей так старался уложиться в минимум слов, что информационный слой из предложения полностью выпадал. — Что? — Здесь никого нет. Поэтому? — Да нет, конечно. Но мне здесь очень нравится, а мое присутствие зашквар само по себе, — Иришка говорил весело, так, будто это была какая-то привилегия. — И что, не гонят? — хмуро осведомился Матвей, а Иришка лишь фыркнул. — Ну, гонят, а толку-то? Что они мне сделают? — Отпиздят, — мрачно предположил Матвей, а Иришка на это разлукавился ещё больше. — А думаешь, не пиздили? — И что? — Договорился. — С кем? — С кем надо, — Иришка гордо задрал нос и отвернулся. Матвей вздохнул. Он оперся о стену сарая и скрестил руки на груди, невольно выразив готовность остаться. Они молчали, пока Матвей нехотя не спросил: — Так что с этим блатным случилось? Стратегию выбрал верную, стало понятно сразу: Иришка повернулся и оживлённо распахнул глаза. — О, это очень забавная история! Стена упала. — Стена упала? — повторил Матвей, и Иришка кивнул. — Стена — у-па-ла! — он довольно прищурил глаза и, не дав шанса опомниться, пустился в рассказ: — Это очень забавная история! В две тысячи первом году здесь контовался один парнишка, по кличке Вонючка. Сидел он за какое-то гадкое дельце при ОПГ, и сидел бы еще долго, воли было бы ему еще лет десять не видать, говорят. Жутко его все боялись, уж не знаю, что он такого сделал. Но была у него одна странность: он прикармливал голубей. — Голубей? — Голубей. Повсюду за ним следовали эти голуби, гадили на него, как на памятник, а ему хоть бы хны. Каждую крошку им отдавал, ничего не жалел. Так вот, однажды, над Мавкой прогремел грохот. Тогда, в суматохе, никто и не сообразил, что произошло. Только потом поняли, но поздно уже было. Стена упала, а Вонючки и след простыл. Понял? — Иришка знающе прищурился, и вышел этот прищур донельзя знакомым. — Он сделал порох, — задумчиво предположил Матвей. — Точно! Ну, так вот, с вертолетами его искали и с собаками, но без толку. Его след обрывался в болотах. Кто-то верит, что он тогда в тех болотах и сгинул, только некоторые поговаривают, что видели его потом где-то в метро — милостыню просил. Потому что рук у него не было. Иришка закончил с лицом интриганским и жутко ехидным, и Матвей наконец спросил: — А ты Чебу знаешь? — Так он же мне об этом и рассказал, — без обиняков подтвердил Иришка. — Это слышно, — серьезно кивнул Матвей. — И часто он тебе что-то рассказывает? — Время от времени, — задумчиво ответил Иришка. Он вновь говорил размыто, и Матвей так и не понял, была ли это в целом его манера, или же для него речь шла о чем-то конкретном. — Вы же с ним не… — Нет. Он еще маленький, — строго отмахнулся Иришка. — Не пойми неправильно, когда год видишь кого-то каждый день, когда-нибудь да найдётся повод заговорить. — Ты год сидишь? — Он год сидит, — снисходительно фыркнул Иришка. — Он всегда делает вид, будто хочет поиздеваться, но на деле ему просто любопытно. Ему нравятся новые люди. Он очень милый. Похож на меня в его возрасте. — Да ну? — Матвей ему не поверил. Едва ли он мог представить людей более разных. Иришка был не намного старше, но говорил так, словно разделяли их многие годы опыта. — Да, только я был хуже, — вкрадчиво усмехнулся Иришка и с озорством поделился: — Я носил такую серую хулиганку и большую почтальонку через плечо, а шарахаться от меня начинали только после того, как я открывал рот. Забавное время. Иришка мечтательно улыбнулся, и Матвей понял, что говорил он совсем не о детстве. Он говорил о свободе. Матвей хотел его о чем-то спросить, но на ум так ничего не пришло, и тогда Иришка заговорил снова с эмоцией, которую Матвей не смог раскусить. — Понимаешь, Чеба не злой, он просто вредный. Это совершенно разные вещи. — А ты был злой? — с сомнением уточнил Матвей. — Я и сейчас злой, просто по-другому, — сказал Иришка так, будто шутит, но Матвей знал, что это не так. Иришка не посерьезнел, не сделался ни тоскливым, ни задумчивым, но в следующий момент он сказал эту странную разочарованную вещицу: — Просто, мне всегда казалось, что я вырасту мужчиной, похожим на своего отца, а теперь так похож на маму, что даже страшно, — и прежде чем Матвей успел это осмыслить, он быстро и невпопад выпалил: — Ты знал, что Чеба одержим Францией? — Нет, — слегка ошарашенно выдавил Матвей, выбитый из колеи разговора, а Иришка продолжил как ни в чем ни бывало: — Мне кажется, он этого немного стесняется, но если в нашей библиотеке найдётся книжка с французским автором, Чеба наверняка ее читал. — Серьезно? — Да, но, мне кажется, он ни за что бы не заговорил об этом с человеком, которого уважает. Он старается казаться взрослым. — И он разговаривает об этом с тобой? Иришка пожал плечами и криво усмехнулся. — Французы любят пропащих женщин. Хотя, мне это не очень близко. Из французского у меня только любовь, но по-моему и этого уже много. — И что это значит? — проворчал Матвей от неясного смущения, а Иришка окинул его немигающим взглядом и, помедлив, пообещал: — Как-нибудь расскажу. — Обойдусь, — насупился Матвей, и на это Иришка издал этот коротенький тихий треск, которым обычно смеялся. Он задумчиво почесал кончик носа и достал из кармана мятую сигарету. Матвей искоса проследил за тем, как он прикурил, и сглотнул вязкую слюну. Затянувшись, Иришка подытожил: — Он больше любит художественную прозу, и это мило, но иногда мне кажется, что он хочет побывать в месте, которого в мире нет. — И к чему ты это? — Ты сбил меня с мысли, — Иришка задумался и повёл сигаретой в воздухе. Затем его осенило, и он повторил: — Стена упала. — Опять? — Ну почему опять? Все та же стена. — Упала, и дальше что? — Упала… — Иришка снова ушёл в свои мысли. В следующий момент Матвею показалось, будто бы Иришка говорит больше не с ним. — А, да. Хотя я не очень в это верю. Странно как-то. Стояла, стояла, и вдруг упала? Как это? Она же крепкая. Он нахмурился в размышлении, и таким смешным снова стал, что Матвей сразу вспомнил, почему он ему так нравится. Он подошёл чуть ближе и осмотрел стену. — Вполне могла. Это ж жбишка обычная. Иришка поднял на него голову, и с его сигареты сорвался пепел. — Кто? — Жбишка, — повторил Матвейка и пояснил: — Железобетонка. Внушительная, это да, по идее должна выдерживать всякое, но вокруг объектов их обычно ставят типа как временно, а потом увозят и используют повторно где-то ещё, и так бывает по двадцать, по тридцать лет, они катаются. Понятное дело, за это время с ними чего только не происходит, но это не единственный фактор износа. Из-за предполагаемой дальнейшей транспортировки их могут особо не подгонять, я имею ввиду, они в этом фундаменте стоят типа как на двух ножках, конкретно эти, вот тут, и вот там, и эти ножки могут стоять не плотно, туда иногда даже камешки подкладывают, чтобы легче было потом поднять. Ну и что, бетон тоже иногда мешают хер пойми как, а это как раз наш случай, вот она тут, видишь, уже осыпалась, и вообще, везде тут осыпается, трэш. Но бетон это типа фигня, его еще залить надо нормально уметь, — Матвей постучал по стене костяшкой пальца и указал на скол между блоков. — И эти стены должны по идее друг друга держать, как дети в хороводе, но тут то же, что с ножками и бетоном, трескаются в местах стыка, рабочие не подгоняют. Ну и если это все вместе взять, даже с этим клевым каркасом и всем прочим, опорные места конструкции истончаются быстре всего, и тогда, если какое-то направленное усилие взять, то бетон раскрошится, а арматура сама по себе блок держать не сможет, даже если уложена правильно, и тогда она вполне может. Это маловероятно, но не прям невозможно, — Матвей посмотрел в изумленно вытянувшееся лицо Иришки и неуверенно подытожил: — Она может упасть… Иришка удивлённо захлопал глазами, явно сбитый с толку, и Матвей, сгорбившись, спросил: — Чего? Иришка слегка отошел от шока и протянул, вскинув брови: — Это… много слов. Матвей уязвленно примолк, но затем Иришка спросил: — Так ты, типа, фанат камней? По его лицу медленно растеклась отупелая неверящая улыбочка, и Матвей вдруг обнаружил, что стоит от него всего в паре шагов. — Так все это время, чтобы разговорить тебя, надо было просто спросить про бетон? Как это я сразу не догадался? — Я работал на стройке, — неуютно оправдался Матвей. — Каким образом? — развеселился Иришка. — Не очень легальным. И Иришка вдруг рассмеялся, таким хрипленьким, совсем настоящим смехом, и в тот момент Матвей узнал о нем сразу три вещи: у него на щеке была ямочка, почему-то всего одна, от широкой улыбки у него по-кроличьи морщилась переносица, а еще у него был выбит клык. От этого смеха вид у него стал до того невинный и простой, что Матвею под час стало больно. Такая особая у него была нежность, когда судорогой сводит челюсть. Когда тает сердце. — Какие еще будут откровения? — кокетливо ухмыльнулся Иришка, и Матвей занудливо отрапортовал: — Наш жилой корпус явно отреставрированная заброшка, а еще мы живём в бывшем крыле для девочек. — Очень похоже на то, — смешливо согласился Иришка, и они замолчали. Иришка курил, а Матвей разглядывал его руки. Красивые руки, хоть и мужские. Мужские, хоть и красивые. Удивительно, как мальчик вообще может быть настолько красивым. Вне всех ужимок и жестов Иришка не был похож на женщину сам по себе, но его словно бы ничто не могло испортить. Ни крупный нос, ни задвинутый подбородок, ни болезненный неживой цвет лица — всё это Матвею казалось странно прелестным. Иришка затушил окурок о землю и прижался спиной к стене. Он блаженно закрыл глаза и заговорил: — В тот день, когда упала стена, они перекрыли дыру колючей проволокой и загородили фанерой. Это было временное решение, но ремонтные работы начинать было хлопотно и дорого, так что они набрасали здесь всякого мусора и оставили все как есть. Вылезти было невозможно, но передать что-то при должной сноровке — вполне. Так здесь возник пункт контрабанды. Передавали всякую мелочь, наркотики в основном, но это не так важно. Прошлой весной здесь нашли обезображенного блатного. Он запутался головой в проволоке. Она взрезала его щеки и вскрыла ему горло. Его смогли достать только вырубив его вместе с ней, но это было уже после его смерти. Нашли его еще живым, но это длилось недолго. Я так и не понял, от чего же он всё-таки умер — истёк кровью, или захлебнулся? Мне нравится думать, что от боли, хотя, это вряд ли. В любом случае, умирал он не быстро. Я рад, что смерть была не мгновенной. Иришка умиротворенно втянул воздух в лёгкие, будто дышаться ему вдруг стало проще, и, глядя на него, Матвей сухо разлепил губы. — Ты знал его? — тихо спросил он, хотя ответ был ему известен. Иришка поднял на него затуманеные глаза и робко улыбнулся. С его губ сорвался тихий дрожащий вздох — так женщины ахали, прежде чем надеть на палец кольцо и заплакать от счастья. — Да, — шёпотом выдохнул он и коротко вздрогнул. — Его звали Кастет. Единственное, о чем Матвей пожалел в ту секунду, было лишь то, что голову Кастета Иришке принёс не он. Из-за угла сарая выглянула кошка. Это была зеленоглазая кошка такого удивительного окраса: ушки серые, спинка местами рыжая, а грудка и лапки — белые. Только удивился Матвей не цвету, а самому факту наличия кошки. Вылупившись на нее, он слегка опешил, а кошка повела усами и вальяжно направилась в их сторону. — А, это Мурочка, — невозмутимо представил Иришка. — Главная женщина в Мавке, после Алевтины Григорьевны. — Что, даже главнее тебя? — языком опередив мысль, поинтересовался Матвей. — Не все обожают меня так сильно как ты, — фыркнул Иришка, то ли в шутку, то ли как факт, и, не дав подавиться воздухом, довольно добавил: — А вот Мурочка у нас звезда. Мурочка, тем временем, подобралась к Иришке, с явным намерением немного погладиться, но Иришка на нее заворчал: — Нет, Мура, нельзя тебе со мной, кышь. Он неприклонно, но крайне галантно отдвинул ее от себя ногой, и тогда Мурочка без промедления подскочила обратно и игриво вцепилась зубками в мысок его кроссовка. Иришка вздохнул. — Откуда она тут? — наконец спохватился Матвей. — Не видел её еще? Она в третьем живёт, иногда выходит погулять. — Как это? — Не знаю. Завелась как-то, первому разрешили оставить, — пожал плечами Иришка. — Она очень добрая, ко всем ластитая и всех любит. Вот и её все любят, — Мурочка продолжала миролюбиво терзать кроссовок, и Иришка чёрство посетовал: — Зря ты, Мурочка, так себя раздаёшь. Ничего от тебя скоро не останется, — он превел недовольный взгляд на Матвея и требовательно скривил губы. — А ты чего смотришь? Погладь её. Тебе же можно. Матвей вздрогнул и послушно присел на корточки. Кошка зыркнула на него с интересом и оставила злополучный кроссовок. Матвей протянул ей руку — правую, по привычке, и она опасливо принюхалась. Что бы она там ни нанюхала, через мгновение они уже были лучшими друзьями. Матвей аккуратно почесал ее за ушком, и она свалилась перед ним в клубочек, а затем вывернулась мягким брюшком и безобидно укусила его за палец. Боли он не почувствовал, только благоговение. Он с детства считал, что животным в человеческих руках делать нечего, но всякий раз, когда перед ним оказывался зверь, склонный к ласке, от радости терял голову. Иришка наблюдал с отстраненным интересом, а затем спросил: — Что с рукой? Матвей помедлил и уклончиво ответил: — Сломалась. — И что? — И ничего. Иришка нахмурился и непонятливо склонил голову. — Ты в больнице-то хоть был? — Я не помню, — он с того года вообще мало что помнил. — Как это? — допытывался Иришка, но голос его ничем не выказывал беспокойства. Любопытно ему было, вот и все. — Всё уже зажило, — заверил Матвей. — А больно? — Нормально, — он заслужил. Иришка поморщил носом и, уткнувшись щекой в колено, принялся изучать его руку. У Матвея все пальцы попарно были кривые. Мизинец и безымянный по последней фаланге клонились друг к другу, указательный топырился к среднему, а средний на первый взгляд казался нормальным, но гнулся угловатой дугой, если смотреть с ребра. Рука у него всегда ныла и в любом деле была бестолкова, как ни учи. Единственное, что у нее действительно хорошо получалось — сжиматься в кулак. Она делала это быстро и с хрустом — разжимать было больно и тяжело. — А ты правша? Как ты ей вообще пользуешься? — праздно поинтересовался Иришка. Не настаивал, ни о чем больше не спросил. Ну как можно быть таким чудесным? — Левой учусь. Иришка осветился своей неземной добродушной улыбкой и сказал: — А я родился левшой! Бабушка на правшу переучивала. — Зачем? — Левой рукой руководит дьявол. А какой рукой ты дрочишь? — Чего? — Матвей поперхнулся. Мурочка отпустила его палец и принялась играться с рукавом. — Ну, правой или левой? — Иришка говорил непринуждённо, как если бы спросил о погоде. Матвей запунцевел и окончательно растерялся. Иришка выжидающе поднял брови, и тогда Матвей застенчиво промямлил: — Правой… — И не больно? — Просто странно. — В каком смысле странно? — надавил Иришка, и Матвей сдался. Он посмотрел на свою ладонь и сказал: — Я её странно чувствую. Будто она моя, и не моя. Какое-то расслоенное ощущение, типа как будто мне кто-то дрочит, и я кому-то дрочу. Одновременно. Лицо Иришки опять вытянулось в замешательстве. Он широко улыбнулся, снова вспыхнув таким непонятным детским восторгом, и спросил: — И какого это, дрочить кому-то? — Ты, наверное, знаешь, — набычился Матвей, отводя глаза. — Я знаю наверняка, но мне хочется услышать еще одно экспертное мнение, — Иришке это все явно было очень смешно, и хоть Матвей веселья не разделял, он понимал, почему ему было так весело. Иришка бы уже ёбнулся, не будь он таким весёлым. — Это… странно, — признался Матвей. Иришка коротко хихикнул и взглядом снова опустел. — Ага… странно. Он взглянул на Муру, возящуюся с Матвейкиным рукавом, и на какое-то время ушёл в себя, а затем сказал: — Олечка однажды притащила домой котёнка. Тимошкой назвали. — Олечка это?.. — Моя сестричка. Иришка улыбался, а в глазах так ничего и не возникло — все та же непроглядная темень. — Я думал, бабушка ей не разрешит, а она разрешила. Только с условием, что Олечка будет заботиться о нем сама. Олечка обещала, что будет, но поигралась с ним, и ей надоело. Она была непоседой, ей всегда быстро все наскучивало. Бабушка, наверное, знала, что так и будет. Иришка о чем-то задумался, и Матвей позвал: — И чего? Иришка посмотрел на него, затем посмотрел себе под ноги и продолжил: — Мы сделали Тимошке лежанку на кухне, но по ночам он вылезал и приходил в комнату, начинал пищать. Я боялся, что он их разбудит, и бабушка его выкинет, поэтому брал его на раскладушку. Он сворачивался у меня вот тут, — он заторможенно провёл по ключицам кончиками пальцев и снова на мгновение потерялся в мыслях. — И мы засыпали. Бабушка злилась, что я беру его на кровать. Она говорила, что он грязный, и из-за него у меня начнёт гнить лицо, но, наверное, что-то не то случилось, и я сам весь сгнил, изнутри. Олечка уходила гулять. Я не знаю, думала ли она, что бабушка не помнит, что она ей наобещала, или сама уже забыла, но Тимошку она не кормила. Бабушка запрещала мне делать это вместо нее и кормила его сама. Ей было тяжело наклоняться, у нее был склиоз, но она все равно запрещала мне помогать. И однажды она наконец разрешила. Сказала, что я могу ей помочь. Она попросила меня спуститься в котельную и собрать крысиного яда. Сказала, что Олечку пора наказать, — он на мгновение замолчал. — Тимошка мучился три дня. В последнюю ночь он приполз ко мне, и я положил его к себе на шею. Когда он остыл, я разбудил их, и мы собрались на похороны. Я помню, у Олечки было это новое платице. Она сидела в нем на коленях и пальчиками рыла землю, и у нее были такие же глаза, как у тебя. У нее с тех пор всегда были такие глаза. Я должен был быть рад, что она искупила вину, но я чувствовал только злость. Я думал, что она должна заплатить больше. Я возненавидел её тогда и ненавидел до самого последнего дня, а теперь мне ее не хватает. У меня в жизни больше ничего не было. Я должен был ее защищать, как должен был защищать Тимошку, а теперь я могу лишь надеяться, что она не успела натворить достаточно, чтобы попасть в ад. Я же ей этого не позволил. Она была вредной девочкой, но никогда не была злой. Иришка дышал шумно и надсадно, но не плакал. Он посмотрел на Матвея, и такая в его глазах стояла невыразимая скорбь, такой бездонный беспросветный ужас, что у Матвея разом отнялась речь. Хотел бы он что сказать, да не смог бы. Иришка зажмурился и встряхнул головой, а когда открыл глаза, показался просто уставшим. Он потёр нос ладонью и сложил руки на коленях. Они сидели в тишине, долгой и пустой, Матвей гладил Мурочку, думая о смерти, а затем вдруг сказал: — Мама однажды нашла на улице птицу. Когда я был меньше. — Насколько меньше? — вяло отозвался Иришка. Матвей поднял руку где-то на метр от земли, и Иришка улыбнулся немного измученно. — Что с ней было? — Не знаю. Она не умела летать. Вроде взрослая птица, а не умела. — И что с ней стало? — Она умерла спустя пол часа. — Что случилось? — Я не знаю. Она так плакала. Всё кричала: «унеси ее унеси.» Птица лежала в его руке и на ощупь была еще тёплой, но сердце больше не билось. Он говорил ей, что она хотела как лучше, но сам знал, что птичье сердце лопнуло от испуга. — И что потом? — Я отнес ее во двор и оставил там. Я иногда приходил посмотреть, как она разлагается, но потом она куда-то пропала. Наверное, кошки съели. А потом он стал замечать их повсюду. Их перья лежали в траве у клумб, их тельца гнили на обочинах у мусорок и присыхали к асфальту, раздавленные колёсами. Куда бы он ни пошёл, везде за ним следовали мёртвые птицы. Иришка промолчал немного и сказал, ни то скучающе, ни то тоскливо: — Все постоянно умирают. — Ага. — Вокруг тебя тоже? — он поднял голову, но Матвей на него не посмотрел. — Да. — Значит, это не так уж странно. — Наверное. — Хотя, иногда так лучше. Я их так люблю больше. — Как? — Мёртвыми. Матвей поднял на Иришку глаза, и тогда их взгляды встретились. Иришка улыбался, как и прежде, как и вообще всегда, и тогда он сказал: — Это мне в тебе и нравится. — Что? — Ты всегда выглядишь так, будто над тобой раскололось небо. Матвей толком не успел это осознать, потому что Мурочка вдруг прыгнула к нему на колени и, ловко перескочив на плечо, залезла куда-то за шиворот. Матвей задергался и промычал что-то невнятное, а Иришка опять рассмеялся этим новым ласковым смехом, только в этот раз чуточку громче. — Ну все, иди, — вдруг выпалил он. — Уже? — Матвей скрючился, чтобы Мурочка не упала, и застенчиво глянул на Иришку. — Да, уходи! — поторопил он и рукой потянулся, как если бы хотел прикоснуться и подтолкнуть, но сдержался. Он гнал его прочь и улыбался, со всеми своими веснушками, ямочкой, сморщеным носом и выбитым зубом, и Матвей хотел остаться с ним навсегда, как ничего никогда не хотел, но не мог, потому что это все было как-то тупо и вообще… И поэтому он сделал то же самое, что делал из раза в раз, когда перед ним вдруг возникал выбор между своим желанием, и чьим-то еще. Он подчинился. Он поднялся и сгорбленно дошёл до сарая, но почти за самым углом остановился. — Эй, Матвейка! — со смехом в голосе окликнул Иришка, и Матвей обернулся через плечо с наивной надеждой, но Иришка лишь прикусил губу от улыбки и попросил: — Не приходи сюда больше. Матвей задержался всего на миг, а затем скрылся за углом.

***

К концу прогулки пацаны стояли на прежнем месте. Его появлению, как и отсутствию, никто значения не придал. Библей поднял голову и обеспокренно всмотрелся в его перекошенное лицо. — Ты чего? — озаботился он, и все посмотрели на Матвея. Его явно немного потряхивало. — Она… мурлычет… — выдавил он, стараясь справиться с наплывом эмоций. Мурочка показалось из-за его ворота и лапкой ударила его в ухо. — Нихуя себе, — заржал Чеба. — Значит, и твоё сердце может растопить женщина, — философски изумился Нафик. Нуныр шлепнул его по плечу, а сам тихонько прыснул в ладошку. — Да обычное сердце, — отмахнулся Библ и потянулся к Матвею, чтобы почесать Мурочку за ушком. Фокус поднялся с корточек и тоже стал её гладить, потом подошёл Нуныр. Чеба начал на них брюзжать, и тогда Матвей немного присел, чтобы он тоже мог погладить. Стоял Матвей, конечно, жутко красный, но счастливый донельзя, хоть старался этого не показывать. Когда сеанс поклонения Мурочке подошёл к концу, Чеба посмотрел на Матвея и заговорчески заметил: — Пацаны, по-моему он раскусил перчинку. — Какую-такую перчинку? — спросил Нуныр. — Ту, из которых ему мама в детстве готовила суп, и теперь он вечно такой недовольный. — Толсто, — с ухмылкой протянул Нафик. — Главное, чтоб мысль была понятна, — гордо фуркнул Чеба. — Моя мама не умеет готовить, — отмахнулся Матвей. — А кто тогда у вас готовит? Отец что ли? — Я. — Да ладно. И что ты умеешь готовить? — усомнился Чеба. — Всё. — Че, прямо в розовом фартуке? — А твоя мама готовит в розовом фартуке? — У меня нет мамы. — Вот и заткнись. Нуныр, впервые за всю карьеру, стукнул уже Матвея. Чеба закатил глаза, но сильно его это не уязвило. Матвей попытался выудить Мурочку из-за шиворота, но так и не смог и просто смирился. Странный у него сегодня был день. — По-моему, ветер меняется, — задумчиво протянул Фокус. Нафик облизнул палец и поднял его над головой. — Есть такое, — со знанием подтвердил он. — Библ, твои молитвы услышаны. Нам всем пиздец. Библ победно улыбнулся и огласил: — Грозе — быть. — Грозе… быть… — с каким-то раздумием пробормотал Оп. И тут, словно бы в подтверждение, над Мавкой раздался гром. — Ура! — крикнул Чеба, и почему-то всем стало радостно. На короткий миг Матвей ощутил себя правильным и уместным. В тот же день, по пути на обед, у входа в пищеблок Матвей заметил мёртвую птицу. Она лежала у лестницы, раскинув крылья, и муравьи доедали ее глаза. Гроза пришла в воскресенье.