Фаршмак

Окончательно Матвей проснулся, когда почувствовал, как меж его губ просунули сигарету. Он не кричал, даже когда родился, вот и теперь не закричал. Он пришёл в себя, сидя на корточках под деревом, и неутешительно отметил, что наклевывается дождь. Он растерянно взглянул на сидящего рядом Опа, и тот посмотрел в ответ. — О, ты здесь, — спокойно констатировал он и спичкой подпалил ему самокрутку. Матвей в него даже на секундочку влюбился — таким чудесным он ему тогда показался. Не то, чтобы сейчас он был каким-то особенно симпатичным, но таким нежным был этот жест, что Матвей невольно разомлел. С ним такое вообще бывало: сделает ему кто-нибудь что-то такое, крошечное, безназначительное — его сразу кроет. Совершенно безмозглый становится. И не было в этом любви — только голод. От безнадёги всё было. — А я никуда не уходил, — отмахнулся Матвей и крепенько затянулся. Оп ничего ему не ответил. Какой же замечательный был этот Оп. — Какой сёдня день недели? — с сонливой хрипотой в голосе спросил Матвей, старательно вспоминая, как говорить. Это было лучше отходняков и похмелья, это было лучше удара в нос и мыслей о механизма — это было лучше всего на свете. Совершенно пустая башка. — Вторник, — тихо ответил Оп и вяло подал руку. — Быстро время летит, — протянул Матвей, вдыхая дым, и передал мятую сигарету в чужие пальцы. Оп курил без жеманств, по-мужски, и Матвей с упоением пронаблюдал за тем, как он смаковал во рту смог. Был ли это вторник одиннадцатого, или уже двадцать пятого — видит бог, ему было все равно. — Мне так не кажется, — равнодушно отрезал Оп. Они курили попеременно до тех пор, пока не истлела их общая самокрутка, а затем Оп все же полюбопытствовал: — А чё с тобой? Матвей совершенно не понял вопроса. Весь его скудный ум сейчас занимал лишь мелкий холодный дождик, бьющийся о листву над головой. — Да всё нормально, — обыкновенная скованность мимики немного подотпустила, Матвей даже хмуриться перестал, а может это ему просто так показалось. В любом случае было здорово. Всё и впрямь было нормально. Он бы и имени сейчас своего не вспомнил, так всё было прекрасно. Оп пожал плечами и оставил всё как есть. А дело было вот в чём: Матвей лунатил. Вроде как, бодрствовал, но и не совсем. Так бывало, выключится он вдруг в субботу утром, да так и проходит до дня среды. Такие дни напрочь выпадали из памяти — не было у него больше сознания, вымывались из головы бледные образы неясных вещей. Он сам это не сразу стал замечать и, когда началось, не знал, да и все равно ему как-то было. А потом как-то раз, лет в пятнадцать, из памяти пропал месяц. Осень в том году для него наступила быстро. Матвей моргнул, и в сознание куцо проникла боль. Он прищурил левый глаз, затем лениво расшатал челюсть и нащупал на влажной внутренности щеки небольшую ранку. Приласкал её языком, и она откликнулась солью и ржавчиной. Правой в висок и в скулу, всего два удара — не сильно, но метко. Приятная боль, живая. А потом осознание окатило разом. — Я с кем-то подрался? — осипшим голосом спросил он. Оп повернул голову и посмотрел мимо без интереса — чудесным больше не показался. Матвей взглянул на него, и тот снова ничего для него не значил. — Да вроде нет. — А чего?.. — Да чёрт тебя знает. Было бы что, я б знал. Матвея подотпустило. Хорошо, если так. Нормально. Он потупил взгляд в крошках гравия. Матвей сам не понял, то ли занялся мыслями о какой-то ерунде, то ли, наоборот, снова на мгновение возвратился в небытие, тем не менее, вернулся в мир вновь он только тогда, когда услышал, как Оп задумчиво забормотал: — Никогда не давайте сдачи, оставляйте слова на потом, злой собаке и смерть собачья, ну а мы повиляем хвостом. Матвей помолчал. Стало интересно, неужели это просто так совпадает, что когда Оп читает свои стихи, всегда рядом оказывается кто-то, кто будет слушать? Считал ли Оп его одного достойной аудиторией, или ему в действительности было все равно, слышит ли кто-то его слова? Он вспомнил Иришку и его манеру говорить так, будто его речи единовременно и самые важные на свете, и совершенно пустые. — Круто, — из вежливости отозвался Матвей, просто на случай, если Оп считал это важным. — Это о чём? — Да о чём хочешь, — небрежно отмахнулся он и зябко шмыгнул носом. — А чего я-то? — нахмурился Матвей. Искать смыслы не было ни в его силах, ни в компетенциях. — Тебе не виднее? Оп безразлично пожал плечами. — Я такая же призма, как и любой другой человек. В отрыве от нас слова сами по себе не имеют смысла. Я может быть просто рифму придумал и вслух сказал, значит ли это, что смысла в ней найти не получится? Матвей хмыкнул. Стало очевидно: Оп чаще молчал потому, что говорить с такими как Матвей ему было не о чем. — Я без понятия, что это значит, — честно признался Матвей и в своем признании все же пошел до конца: — Я и стих твой уже не помню. — А было круто? — многозначительно переспросил Оп. — Ну да. — Так в этом и суть. Мы слов не помним — только чувства, а если чувства есть, значит цель слова была достигнута — какой-то процесс запущен. Такая вот химия. — Говоришь, типа всё так просто, — фыркнул Матвей, но по сути не совсем понял. У него раньше не было времени на слова. Он не разменивался на болтовню и всему предпочитал дело. Смешно, ведь что и толку от него теперь оставалось — одни буковки имени, да циферки от статьи. Табели и досье. Голая сущность, простые факты: оказалось, такие люди, как Оп, не теряли ценность и взаперти, а у Матвея вся ценность была лишь в том, каким он мог быть для кого-то полезным. Матвею всегда думалось, что искренне можно выразиться только молча, а теперь ему вдруг пришло в голову, что, может быть, все это время, он только и делал, что себя калечил, и все напрасно. Что от него и оставалось теперь, кроме этой гари? Кроме стыда? Пустой он был, вот что. Правда ли, он родился таким? Мог бы он стать кем-то еще, кроме этой туши? Теперь ведь и не узнаешь. Вот и сидели они сейчас, такие полярные — умный Оп и глупый Матвейка. Вот что выяснилось: Матвей не умел созидать и молчал только лишь потому, что сказать ему было нечего. — А ты записывай, — вдруг серьезно припечатал Матвей. — Чё? — Стихи свои. — А толку-то? Надо будет, новых придумаю. Матвей немного подумал и ответил: — Я на слух не запомню. Что-то в его словах заставило Опа усмехнуться. Такая у него была улыбка невыразительная, какая-то эфемерная — он и сам весь казался выцветшим, как окно в развалине, словно и человеческая оболочка была ему нужна лишь постольку-поскольку, и за ненадобностью уже начала отслаиваться. Матвей знал его уже порядочно — без малого две недели, но то, что он шиз в глаза от чего-то бросилось только сейчас. — Тебе и не надо, — сказал Оп и с глухим хрустом суставов поднялся на ноги. — От повторения смысл теряется, — бросил он напоследок и направился к пищеблоку. Матвей проводил его взглядом и решил, что все-таки он ему не очень-то нравится. После обеда Матвей следовал за Цыгой на расстоянии. Цыга всегда был окружен своими стремягами. Ему не нравилось тусоваться с блатными — рядом с ними он казался в меньшинстве, а среди таких вот уродцев он наверняка чувствовал себя очень значимым. То, чего Матвей не уследил: в самом деле, Цыгу уважали все, не только Чеба. В девятом отряде не было тех, кто сказал бы о нем плохое. Его кенты грели отряд с воли, он обеспечивал всех сахаром, чаем и куревом, распределял общаг, решал междусобойные дрязги и следил за тем, чтобы везде был порядок. Работу на троих он выполнял исправно, был вечно весел и не допускал вопиющего беспредела, а Матвею все равно от него веяло чем-то паскудным. От пропускной он пронаблюдал за тем, как скрылись в юрзовке хохочущие о чем-то Фомка и Жбан. Они пропадали там почти всё свободное время, и хоть Матвей и не имел к ним предвзятости, но был тому благодарен — шума от них все же было много. Цыга, кажется, не имел грандиозных планов на ближайшее время и, потирая шею, исчез в их пустующей двадцать пятой. Матвей подождал пока все разойдутся и прошел в туалет. Там он умылся и взглянул на свое лицо. Вообще, Матвей был снисходителен к своей плоти. Какой бы громоздкой и тяжелой она ни была, у неё был функционал и подводила она нечасто, но вот еблище своё он не выносил. Не только потому, что на нем располагались глаза, которые много слезились, и рот, который нужно было кормить — дело было во внешности. От матери в нем была, пожалуй, лишь ядрёная головная дурь да привычка разбавлять газированной водой приторное пакетированное вино. От отца он взял всё остальное. Она время от времени ему это припоминала, и, то это становилось его самым страшным грехом, то в ее словах вдруг возникал человек, за которым ему никогда не угнаться. И как бы Матвей ни старался, от этого ему было уже не отмыться, не отскрести — всю жизнь он смотрел в спину человека, которого никогда не видел в лицо. Но иногда он выкапывал его из пепелища детских воспоминаний, отряхивал от лузги тех гадостей, что дура говорила про него в свои самые худшие дни, отбрасывал зависть и злость, перечеркивал мысли о мужчине, который воспользовался ребёнком, и представлял человека, которым хотел бы однажды стать. Он представлял самого себя, взрослого и веселого, он улыбался бы всем, как Гагарин, и взаправду был бы тем парнем, которого можно любить всем сердцем. Где бы ни был его отец, — однажды решил для себя Матвей, — Пожалуйста, пусть он умрёт. Но сегодня он посмотрел на себя в зеркало и удивился тому, что совершенно забыл, как выглядит собственное лицо. Он ничего особенного не ощутил и даже подумал, что не так уж он и уродлив. Жалкий видок, побитый и истощенный, но ему это странно шло. Он себе таким нравился. Он постоял немного, пытаясь вспомнить, что же все-таки хотел сделать. Потер виски и зажмурился, боль выцепила мысль из головы — надо поговорить с Цыгой. Он приоткрыл дверь в комнату, и белый свет из коридора прорезал полумрак, вечно стоящий в их блоке. Их маленькое окошко едва пропускало день внутрь. Здесь всегда было как-то тухло. Цыга расслабленно лежал на шконке, подложив под голову локоть, и скучающе листал какой-то журнал. Подняв глаза, он вгляделся в лицо Матвея и тут же посерьезнел. Значит, Матвей угадал. Откинув журнал, он сел и шикнул читающему на пальме Венику: — Веник, выйди-ка на минутку. Веник ошарашенно вскинул голову и неуверенно пробормотал: — Т-тихий час же… — У параши подрыхнешь, брысь отсюда! — рявкнул Цыга, и Веник, испуганно завозившись, аккуратно стёк на пол. Опасливо обогнув Матвея, он суетливо покинул блок. Матвей и Цыга уставились друг на друга. Цыга встал на ноги и спрятал руки в карманы — непринуждённость изображал, но Матвей знал, что в какой-то из рук заточка. — Здорова, — спокойно кивнул Цыга, ничем не выдав нервозность. Матвей кивнул в ответ и спросил: — Ты ударил? — Ага, — ровно бросил Цыга и холодно поинтересовался: — Мстить будешь? Поза у него была повседневная и открытая, но Матвей четко ощущал её скованность. Цыге бы не хотелось с ним драться, и оба они это знали. — Нет. Зачем? — Матвей правда был не про месть. Едва ли он когда-нибудь мстил за себя, но кто бы об этом знал? — Ну мало ли чё у тя в башке, — остро выплюнул Цыга, и обнажилась в этих словах его уязвленность. Не по себе ему было. Неприятно. Он сузил глаза и добавил: — Ты ж шиз. Чётко и ясно. Матвей знал, какое впечатление производил на людей. Первое, что становилось понятно при встрече с ним — он не лох. Переросток с болячками на костяшках, жестяная бездушная образина — скверный характер к такой роже предполагают по умолчанию. Забавно, как сам он никогда не находил в этом плюсов, но в уголовных кругах он внезапно стал человеком, с которым все хотели дружить. В СИЗО на первых порах от лебезений он задыхался, но тем смешнее было то, как изменилась картина, когда всем на опыте стало ясно, что он вообще-то еще и псих. А психом он был, это точно. Ещё каким. Если подумать, он бы уже и не вспомнил, когда впервые поймал себя на этой мысли. Он сходил с ума уже давно. — Открой, сука! — еще один удар сотрясает дом. Матвей вскакивает с их разложенного дивана, и она повисает на его локте. В ее огромных глазах костенеет ужас, она жалобно шепчет одними губами: — Не надо, Матвейка… Не открывай. Новый глухой удар во входную дверь, он вырывает руку из ее объятий и идет в коридор. Он открывает, и мужичок на пороге выглядит просто смешно. Он лысый, в кожаной куртке, с большими щербатыми зубами, сначала по инерции пытается проскочить внутрь, но сталкивается с Матвеем и поднимает голову. — А ты, блять, кто? — бычит он, хоть уже и с малой долей запала. — Надька где? — Кто надо, — отвечает Матвей низким не своим голосом. — Надьки здесь нет. — А ты ёбырь её, что ли? Ты с кем путаёшься, шалава! — выкрикивает мужик в проем, задрав подбородок. — Выходи, блять, поговорить надо! Матвей его не отталкивает, просто наклоняется и пристально заглядывает в лицо, и мужик отшатывается сам. — Слышь, мальчик, шёл бы ты отсюда, — он тушуется, начинают бегать мелкие глазки, он даже улыбается краешком рта. Лебезит. — Я ж вижу, что ты нормальный пацан. Баба эта того не стоит, много таких еще будет, дай пройти. Разговор есть. Матвей делает шаг вперед, лысый стоит неподвижно, но его ноздри раздуваются от тревожного беспокойства. — Дядь, ты не понял, — Матвей нависает и вперивается взглядом сверху вниз. — Нади здесь нет. Сжимаясь в кулак, рука перестаёт болеть впервые за месяц. Матвей хватает его за грудки и с размаху ударяет в живот. Мужик вздыхает со всхлипом, и следующий удар прилетает ему уже в челюсть. Он валится с ног, не успев даже замахнуться. Матвей перешагивает порог своей квартиры и сгребает лысого за ворот футболки. Следующий удар приходится в нос, он встряхивает его за лацканы, грубо и унизительно, как помоешного, дядька на ощупь хватает его то за локти, то за лицо, но Матвей едва ощущает его пальцы. Где-то за спиной она начинает плакать. Он отвешивает мужику оплеуху, чтобы привести в чувства, и бьёт снова. Тело мякнет в его руках, но он не чувствует удовлетворения и бьет еще раз. Она колотит его ладошками по спине, но он этого не замечает. Он берет мужика за шиворот кожанки и медленно тащит вниз по лестнице, словно мешок с цементом. На втором этаже он спускает его по пролету дважды и отчетливо слышит какой-то хруст. Матвей выкидывает его из дверей подъезда на мокрый асфальт и говорит, точно зная, что не блефует: — Еще раз увижу — убью. — Я не шиз, — чуть погодя, ответил он. — Да? А это чё была за хуйня? — голос Цыги по-мальчишечьи изломился на полуслове, и они оба сделали вид, что этого не заметили. — Просто задумался. — Чё, на два дня? — губы у Цыги дрогнули от ярости, но он быстро её отмёл — было не место и не время. — Я говорил с тобой, тебе до фени, я разозлился и шурухнул. Ты не раздуплился. Матвей кивнул и ничего не сказал. Цыга помрачнел, сделал пару шагов вперед и вкрадчиво заговорил: — Слушай, так у нас не пойдет. Ты если еще чё шизить удумаешь, я тя крышевать не буду. Мне твои загоны не упёрлись, и долю с них брать я не хочу. Всем будет спокойнее, если кто-то вроде тебя будет держать себя в берегах, окей? Матвей неопределенно мотнул головой. Ему бы самому было спокойнее, если бы он умел. «Кто-то вроде тебя» — звучало именно так, как должно. Как диагноз. — Ты, видать, еще не выкурил, как сладко ты тут устроился, но не всем так перепадает — есть альтернативы и похуже. Мне казалось, башка у тебя волочёт, должен понимать. Еще раз такое выкинешь — будут меры. Ферштейн? Матвей проглотил гордость и кивнул. — Точно? — недоверчиво надавил Цыга, и Матвей кивнул снова, впервые за все это время посмотрев ему прямо в глаза. Цыга медленно выпрямился, словно разкаменел, и его лицо вновь перетепело ту удивительную метаморфозу, когда из махрового угла он внезапно становился почти обыкновенным мальчишкой. — Хорошо, — облегчённо выдохнул он и расслабленно размял шею пальцами, наконец выпустив руки из карманов. Кажется, он и сам был счастлив тому, что этот разговор был окончен. Отойдя, он свалился на стул и небрежно спросил: — Курить будешь? Матвей кивнул и уселся напротив. Что было в Цыге хорошо: он Матвея не боялся. Даже узнав, что он псих — ничуть. — Не, ну, не в штык, конечно, но ты пиздос странный, — беззлобно отметил Цыга, роясь в карманах. — Ты тоже, — ответил Матвей, и Цыга внезапно рассмеялся. — Это точно, брат, это точно, — кивнул он и протянул ему пачку сигарет. Таких же, как курил Иришка. В тот вечер она выбегает из дома без куртки, а ночью возвращается с фингалом под глазом. Она даёт ему пощёчину и кричит от бессилия, стуча кулаками по его груди. Ему не больно — не за себя. — За что ты мне такой? — тихо спрашивает она уже после, хоть и знает, что он не ответит. — Ненавижу тебя. Сволочь ты, — горько клеймит она и мягко прижимает к сердцу. Через неделю от побоев она едва может ходить. Она не говорит ему, кто это сделал. Вечером, после драйки, Матвей спустился в игровую и сел в одном из рядов перед телевизором, рядом с Чебой. Библей и Нуныр в это время обычно ошивались в библиотеке, но смотреть Нуныру в глаза сейчас не оставалось душевных сил. Матвей знал, что он его об этом не спросит, как не спросил ни на обеде, ни на драйке, но посмотрит так, что Матвей сразу почувствует на себе вину. А с Чебой ему внезапно было легко, Чеба не требовал объяснений — он просто его дразнил. Вот и сейчас, оказавшись рядом с ним, Чеба воспрял духом и принялся вещать о том, что Умка, наверное, умеет переключать каналы силой мысли, потому что вообще-то он робот и марсианский пришелец, а пульт от телевизора всегда у какого-то долбаёба из пятнадцатого, а это, между прочим, беспредел, и надо бы его проучить, и кто, как не Матвей, это сделает, он же такой боец, пусть ударит его лицом. Матвей не помнил, когда в последний раз смотрел телевизор. У них дома раньше стоял большой такой старый ящик, на котором работало от силы каналов десять, и на каждом из них шла какая-то хрень. Матвей сам телевизор никогда не включал, а вот она его любила. Целыми днями могла у него валяться, когда у нее бывало такое настроение — поваляться. Пару лет назад она вынесла этот телевизор и продала. Пришел он домой однажды, а телевизора нет — пустой комод с квадратом без пыли посередине. Дома она стала бывать еще реже. Знал бы он, как этот телевизор ее держал. Скучно ей без него было, не выносила она скуку, эта дура. Ворочалась в животе мысль, зудела в корнях зубов, и всё же он её не сдержал. — Чеб, а чего у вас в кинотеатре показывают? — как бы между делом поинтересовался он. — Да муть всякую! — с раздражением отмахнулся Чеба. — Каждую неделю одни и те же фильмы гоняют. Скучно. — А ты туда не ходишь? — Да хуя с два! Я бы может и ходил, если бы хоть мушкетёров каких-нибудь там показывали, но нет! Всё одно и то же. И как некоторым не надоедает? — фыркнул он и по привычке покрутил колечко на большом пальце. Матвей прикинул, что в лоб спрашивать уже глупо, хоть и было ему любопытно до тика. Он сам для себя зачем-то делал вид, что дело было именно в фильмах. — А что сегодня показывают? Он знал, что в действительности решение для себя принял ещё час назад, сидя за столом с Цыгой.