Твой абсолют

Второе потрясение в жизни Е хана произошло тогда, когда ему пришлось вынужденно узнать, что он проживает не свою жизнь. Как оказалось, всего одна простая новость может поменять все до такой степени, что все происходящее будет казаться странным сном. Даже самое простое действие может стать бомбой, упавшей в спокойную от катаклизмов местность. Тишина здесь кажется неестественной, такой, будто ее специально выстроили, натянули, как фальшивую декорацию, чтобы скрыть просевшую реальность. И не то чтобы Е хану было спокойно, сам факт его существования заставлял его страдать. Каждое утро начиналось с одного и того же осознания себя, от которого нельзя было спрятаться даже во сне, потому что сны тоже были им. Они приходили из той же глубины, что и его боль, и оставляли после себя лишь тяжесть, похожую на похмелье без выпитого алкоголя. Они — другие. Те, кто отличаются. Им приходится вне зависимости от индекса счастья проживать свой персональный ад, происходящий не в жизни, а у них в сознании. Внешний мир может быть ровным, теплым, даже заботливым, но внутри, за сетчаткой глаз, под черепной коробкой, разворачивается конструкция, которую не объяснишь ни врачам, ни близким. Она не подчиняется логике, не реагирует на уговоры и не исчезает по щелчку пальцев. Е хан давно перестал ждать, что это пройдет. Он знал, что отличие — это способ существования. Его личный способ дышать, думать, чувствовать. Все это проходило через фильтр, который превращал обычные вещи в нечто непосильное. Чашка кофе в руках становилась слишком горячей. Просто сидеть на стуле было пыткой, потому что тело помнило то, чего не случалось на самом деле, но что происходило внутри с такой отчетливостью, что реальность начинала казаться бледной копией. Индекс счастья, который в этом месте любили измерять и упоминать, для него ничего не значил. Даже если бы стрелка показывала максимум, даже если бы все вокруг улыбались и говорили, что все хорошо, его сознание все равно воспроизводило бы свой сценарий. Оно было автономно. Как страна, которая формально входит в состав чего-то большего, но живет по своим законам, под своим небом, в своем климате. И никто извне не мог повлиять на погоду внутри. Он думал об этом иногда — о том, что ад — это не место, куда попадают после. Ад — это несовпадение. Когда твоя внутренняя частота не синхронизирована с внешней. Это собственное тело. Собственная жизнь, которую приходится собирать заново после каждого такого взрыва. Один ад на двоих разделяли Чон Барым и Сон Е хан, но кажется, что госпожа Сон эту своебразную психиатрию своего сына не одобряла. В первом году старшей школы Е хану повезло попасть в один класс с Барымом. Он не особо много с ним контактировал, все их встречи были случайными, и скорее вынужденными, но все таки увидеть знакомое имя единственного друга было спокойно. Е хан не совсем понимал как настолько безрассудный и жестокий человек как Барым мог вызывать в нем спокойствие, но ему не захотелось нести бремя размышлений, поэтому он просто проигнорировал это чувство. Но госпожа Сон знакомое имя в списке учеников в классе с ее сыном игнорировать не собиралась. — Е хан, ты уже вернулся. Как прошел первый учебный день? — Сон Цзинь принялась с порога осыпать сына неожиданными вопросами. Хоть Е хан и мог назвать ее хорошей матерью, он никогда не замечал за ней что она слишком усиленно интересуется его жизнью, оправдывая это тем, что она ему доверяет. — Все прошло как обычно стабильно, мама, — ответил парень, отдав матери поклон и поспешив удалиться в любой уединенный уголок. Ему совсем не хотелось тратить силы на разговоры. Но у госпожи Сон, казалось, планы были совершенно иные. — Как там с одноклассниками, подружился с кем-то? — такие неожиданные вопросы ввели Е хана в ступор. — Неужели не нашел себе друзей? — Ты сама прекрасно знаешь, что я не нуждаюсь в этом, — он произнес эту как обычно спокойно спокойно, чем резко контрастировал с матерью, которая выглядела так, что ее дикое волнение не могла скрыть даже натянутая улыбка на лице. — Да, знаю, просто, не хочу терять надежды. Понимаешь, жду пока мой сын будет счастлив, — от такого дуэта слов заботы и нервого лица Е хан приподнял бровь. Что она собирается у меня выпытать? — А как же, тот парень, Дже.. Чон Барым, кажется, вы ведь дружили какое-то время в младшей школе. Вы не нашли с ним общий язык? — от действий матери Е хан и сам начал напрягаться. — Мы никогда не дружили, он просто хорошо ко мне относится. Я могу идти? — Ах, да, конечно, конечно! — Е хан мог поклясться, что увидел на ее висках капельки пота. Не став зацикливать на странном поведении матери слишком много внимания, парень поспешил заняться привычными делами со своего списка дел. Распорядок дня Е хана давно перестал украшать страницу блокнота, теперь он жил у него в голове. К Барыму однажды в руки попал его ежедневник, как только он увидел выведенные аккуратным почерком абсолютно идентичные пункты, тот сразу сказал, что записывать на бумаге уже не имеет смысла: теперь ему нужно записывать все в голове. Е хан запомнил. Теперь годами не менявшиеся пункты ежедневных занятий надежно живут у него в голове. Барым тоже имел действительно высокие баллы, выше большинства в школе, но даже он не понимал зачем так фанатично следовать какому-то плану, который позволяет иметь хорошие отметки, ведь это не так сложно. Но Е хану сложно было объяснить, что дело совсем не в успеваемости, и что это единственное что позволяет ему чувствовать контроль над своей жизнью. Впрочем, это все сейчас не важно, усталось накрывает даже самых дисциплинированных личностей, поэтому он сейчас и просыпается от странного шума за окном. Е хан не сразу понял что просто уснул, и что это за нетипичный шум, но придя в себя все таки подошел к окну, в который предположительно чем-то кидались. — Спал что-ли? Нашел конечно время, — когда Барыму было что-то нужно, он не утруждал себя сообщениями, и уж тем более звонками, он сразу приходил и лез в дом к Сону. — Что ты здесь забыл? — Е хан пока еще только пытался сфокусироваться на внешнем мире, но стоило ему услышать знакомый голос, как сон тут же улетучился. — Спящая красавица, выходи, поговорить нужно. — Это странное прозвище закрепилось за Е ханом еще с младшей школы, когда он в очередной раз засиживался до самого утра с уроками, а затем засыпал при малейшем намеке на тишину. Отвечать на эту странно сформулированую просьбу он не стал, просто взял со шкафа ветровку и вышел на улицу. Они никогда не обременяли себя формальными приветствиями и банальными вопросами. Даже простого взаимного взгляда хватало, чтобы они зацепились на эту слегка осязаемую нить их связи. Те кто отличались, понимали эти свои отличия намного больше, чем те, кого было принято называть "нормальными". А может они и были нормальными, а все вокруг отличались. — Ты знал? — под тусклым светом уличного фонаря, Барым выглядел намного более жутко, чем выглядел обычно. Хотя, можно признать, парень прекрасно умел строить из себя того, кого хотели видеть в нем другие люди. Его это даже не напрягало. — Когда спрашиваешь такие вопросы без контекста, хотя бы сквозь упомяни, о чем они именно. — То, что они изначально планировали нас убить, то что по факту мы живем чужие жизни. Ты же знал, — Барым медленно продвигался в сторону Е хана, пока его оскал импульсивно искал правильную позицию. Со стороны нельзя было понять, что за эмоции испытывал парень: разочарование, или же радость. — Ты слишком умен, этого тебе не занимать, так почему же ты врал? Е хан в одно мгновение замер на потертом асфальте, а в другую начал лихорадочно мотать головой. Такие противоречивые чувства его тело переживало впервые. Барым не умел считать чувства настолько хорошо как Е хан. Если признаться, он не умел считать чувства вообще. Банальные эмоции давались ему легко, он знал что нужно чувствовать при определенных обстоятельствах, и активно этим поользовался, но когда дело доходило до Е хана, все это стиралось в его сознании в полную кашу. Е хан делал такие вещи, что ему было очень трудно понять что конкретно пытается показать ему парень. Внутренний конфликт буквально пожирал его изнутри, заставляя испытывать самые негативные и протеворечивые чувства. — Ты же знал, да?! — темп его голоса начал переходить в лихорадочный крик. Кулаки импульсивно сжимались, пытаясь не натворить чего-то непоправимо глупого. До того, как до Е хана дойдет то, что ему пытался сказать Барым, пройдет слишком много времени. Времени много не прошло, но ему казалось что его было критически обильно. Сегодня был один из тех дней, когда его мозг полностью отказывался работать. Он не знал, где сейчас был Барым, но теперь он знал, что за бумажка была сегодня на ничем не примечательном столе кухне. Среди беспорядочного хлама из бумаг и фотографий, он чувствовал себя критически уменьшенным в размерах. Паника душила с медленной силой, забирая все жизненно необходимые силы. В тот момент, когда он впервые увидел документ, написанный от руки, дрожащей рукой нежной девушки, все его существование перестало иметь какой-либо смысл. Когда он прочитал его официальную версию, заверенную адвокатом, вся его вселенная в миг вжалась в одну точку. Это был апогей всей тревожности. Е хан не помнил, как убрал все что ему удалось увидеть, обратно на полку шкафа, он не помнил, как заставил себя подняться по лестнице на свою кровать, и не помнил, как ему удалось пережить эту ночь, но что он помнил ясно, это как проснулся с белым шумом в голове, и чем-то сломанным внутри. Чем-то, что намного важнее костей. Он никогда не был импульсивным человеком, и никогда не действовал на поводу у эмоций, поэтому все сутки он был еще более тише чем обычно, чтобы не натворить такого, что потом исправить не получится. А Барыма он не видел. Ему была слишком важна успеваемость и репутация в школе, поэтому когда третий день вторая по счету парта в первом ряду пустовала, Е хан чувствовал себя непривычно странно. Казалось, в нем было настолько много тревоги, что она лилась струей с его глотки в школьном туалете, каждый раз, когда он мельком видел в галерее цифровые версии договора, успевшие сфотографировать той ночью. Белый шум не утихал, галлюцинации не отпускали. А потом он впервые ужаснулся с Барыма. Возвращавшись со школы, ему пришлось свернуть со своего привычного маршрута, слоняясь по узким улочкам еле знакомого района. Он знал, кто тут живет, и знал, что его слишком тянуло в единственный знакомый дом на этой улице, но ему пришлось проглотить эти чувства и пройти дальше. А дальше он услышал скулеж. Душераздирающий стон, захватывающий до самого хрупкого органа в теле. Барым крепко накрепко держал собаку, держась за нее как за опору, пока его колени отказывались держать его в строю дальше. Когда Е хан увидел Барыма, держащего кровавого пса, ему захотелось кричать, а когда он увидел, откуда шла кровь, которой была пропитана шерсть, ему захотелось скулить вместе с собакой. — Смерти слишком хочется? — Барыма яростно толкнули за плечо, и потеряв равновесие, ему пришлось упасть на холодный асфальт. Он не помнил как оказался у себя дома, и казалось, не помнил самого себя. Но лицо парня, спящего на полу у его кровати он помнил слишком отчетливо. И его очень злило, что он не смог убить даже себя без вмешательства сторонних.