Сахарный отчим

Эндрю знал, что рано или поздно это случится. Эта неделя была слишком спокойной и хорошей, чтобы так продолжалось и дальше. Он возвращался от Джостенов. Нил сегодня задержал его дольше обычного — показывал какие-то фотографии, угощал чаем, и Мэри, его мать, снова наложила полную тарелку пирога. Эндрю ушёл с чувством сытости, которого не помнил уже много лет, и с куском пирога в пакете — «на завтрак». Он вошёл в квартиру и сразу понял, что что-то не так. Трент сидел на кухне, но не пил. Не смотрел телевизор. Просто сидел, положив руки на стол, и перед ним лежал пакет. Тот самый пакет. Который Эндрю спрятал в шкафу. Который был почти пуст, но всё ещё хранил в себе остатки хлеба и сыра. А рядом с пакетом — шоколадная обёртка. Не та, что от шоколада из первого пакета. Та, которую Нил дал ему вчера. И которую он не успел съесть. Эндрю замер в дверях. Сердце ухнуло вниз. — Заходи, — сказал Трент. Голос был спокойным. Слишком спокойным. Эндрю сделал шаг. Потом ещё один. Ноги стали ватными. — Сядь. Он сел. Напротив Трента. На столе, между ними, лежали улики. — Расскажи мне про пакет, — сказал Трент. — Откуда он взялся? Эндрю молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они дрожали. — Я нашёл его в шкафу, — продолжал Трент. — Ты что, думал, я не замечу? Думал, я не увижу, что ты приносишь в дом? — Это… я нашёл, — сказал Эндрю. — На улице. Кто-то выбросил. — Врёшь, — спокойно сказал Трент. — Я проверил мусорные баки. Ничего подобного там не было. Это из магазина. Свежее. И шоколад — дорогой. Где ты взял деньги? Эндрю молчал. Пальцы вцепились в джинсы. — Ты ходишь к соседям, — сказал Трент. Это был не вопрос. Эндрю поднял голову. В глазах Трента не было ярости. Там было что-то хуже. Там было спокойное, холодное знание. — Я видел тебя вчера. Как ты заходил к ним. Как выходил с пакетом. Эндрю почувствовал, как кровь отливает от лица. — Что ты им рассказал? — спросил Трент. — Что ты им наболтал? — Ничего, — выдавил Эндрю. — Я ничего им не говорил. — Врёшь, — Трент ударил кулаком по столу. Эндрю подскочил, но не двинулся с места. — Зачем ещё ты к ним ходишь? Жрать? Жалость выпрашивать? — Я не… — Заткнись! Трент встал. Эндрю сжался, но остался сидеть. Бежать было поздно. — Ты позоришь меня, — сказал Трент, нависая над ним. — Ходишь к соседям, выпрашиваешь еду, рассказываешь, какой я плохой. Думаешь, они тебе помогут? Думаешь, ты им нужен? — Они не… — Заткнись, я сказал! Удар пришёлся в голову. Эндрю отлетел вместе со стулом, ударился спиной о стену. Трент навалился сверху, схватил за горло. — Ты никому не нужен, — прошипел он. — Никто не придёт тебя спасать. Запомни это. Ты — мусор. Ты живёшь здесь, потому что я тебя терплю. А если ты продолжишь бегать к соседям, я вышвырну тебя на улицу. И посмотрим, кто тебя приютит. Эндрю не дышал. В глазах темнело. — Понял меня? — Трент ослабил хватку. — Понял, — прохрипел Эндрю. Трент отпустил его. Встал, поправил рубашку. Посмотрел на Эндрю сверху вниз. — Ещё раз увижу тебя у них — выброшу все твои вещи. А если они ещё раз сунутся — я с ними поговорю по-своему. Думаешь, их папаша-депутат поможет? Полицию вызовет? А ты им скажешь спасибо, когда они уедут, а я тут останусь. С тобой. Он усмехнулся и вышел из кухни. Хлопнула дверь спальни. Эндрю остался лежать на полу, прижимаясь щекой к холодному линолеуму. Внутри всё горело. Не от ударов — от стыда. Трент был прав. Он — мусор. Никто не придёт. Никто не спасёт. А тех, кто пытается, он только втягивает в свою грязную жизнь. Он поднялся, шатаясь. Прошёл в свою комнату, закрыл дверь. Прислонился к ней лбом. В кармане завибрировал телефон. Нил: «Ты как?» Эндрю смотрел на экран. Пальцы дрожали. Он хотел ответить. Хотел сказать, что всё кончено, что они не должны больше видеться, что он не может рисковать ими. Но не мог нажать на кнопки. Он положил телефон на тумбочку экраном вниз. Нил писал ещё. Два, три, четыре раза. Потом перестал. Эндрю сидел в темноте, обхватив колени руками, и ждал, когда в квартире станет тихо. Трент уснул. Телевизор смолк. Эндрю вышел в коридор, прошёл на кухню. Взял пакет, который остался на столе — с пирогом, который дала Мэри. Открыл мусорное ведро и выбросил его. Потом достал из шкафа остатки продуктов, которые ещё хранились от того первого пакета. Всё выбросил. Пусть Трент видит. Пусть знает, что Эндрю понял. Что больше не будет.

***

На следующий день он не пошёл в школу. Сидя на кровати, он смотрел в стену и прислушивался. За стеной было тихо. Нил, наверное, ушёл. Или ждёт его. Эндрю не знал. Телефон снова завибрировал. Нил: «Ты где?» Потом: «Ответь, пожалуйста». Потом: «Я волнуюсь». Эндрю взял телефон, посмотрел на сообщения. Напечатал: «Я не пойду. Не жди». Отправил. Выключил звук. Через час Нил написал снова: «Что случилось?» Эндрю не ответил. Ещё через час: «Ты вчера не ответил на стук. Ты обиделся?» Эндрю смотрел на экран, и в груди разрывалось что-то огромное, болезненное. Он ответил: «Всё нормально. Просто не хочу никого видеть». Нил: «Я могу прийти. Если хочешь». Эндрю сжал телефон. Пальцы побелели. Он хотел сказать «да». Хотел, чтобы Нил пришёл, забрал его отсюда, сказал, что всё будет хорошо. Но Трент был дома. Он сидел на кухне, пил кофе и, возможно, читал газету. Но Эндрю знал — он следит. Всегда следит. «Не надо. Я сам разберусь». Ответ пришёл не сразу. Эндрю уже думал, что Нил обиделся, но потом: «Ладно. Но если что — стучи». Эндрю не ответил. Положил телефон, закрыл глаза.

***

В понедельник он пошёл в школу. Он знал, что Нил будет ждать. Что будет смотреть на него своими голубыми глазами, спрашивать, что случилось. Эндрю готовился к этому. Он должен быть твёрдым. Должен оттолкнуть Нила, чтобы тот не лез. Чтобы Трент не узнал, не пришёл к ним, не сделал им больно. Он зашёл в класс, не глядя по сторонам. Сел на своё место, уставился в окно. — Привет, — сказал Нил. Эндрю не ответил. — Ты в пятницу не пришёл. Я волновался. — Я сказал, что не приду, — ответил Эндрю, не поворачиваясь. — Я знаю. Но ты не сказал почему. — Не твоё дело. Нил замолчал. Эндрю чувствовал его взгляд — тяжёлый, обеспокоенный. Он сжал зубы. — Ты какой-то… — начал Нил. — Какой? — перебил Эндрю, поворачиваясь. — Странный? Ненормальный? Отстань от меня, понял? Не надо за мной ходить, не надо меня кормить, не надо притворяться, что я тебе нужен. Слова вылетали сами, острые, как осколки. Он видел, как лицо Нила меняется — от удивления к боли. — Я не притворяюсь, — тихо сказал Нил. — А кто тебя просил? — Эндрю повысил голос. — Я тебя просил? Я говорил, что хочу, чтобы ты лез в мою жизнь? Мне не нужна твоя жалость. Не нужны твои шоколадки. Не нужен ты. Нил побледнел. В его глазах мелькнуло что-то, чего Эндрю никогда не видел. Обида. И боль. — Ладно, — сказал Нил. Отвернулся к доске. Эндрю смотрел на его спину, на рыжие кудри, и внутри всё разрывалось. Он хотел сказать, что это неправда. Что Нил ему нужен. Что он — единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам. Но не мог. Если он скажет это сейчас, то не сможет оттолкнуть. А если не оттолкнёт — Трент узнает. И тогда Нил пострадает. Он заставил себя отвернуться к окну.

***

Весь день они молчали. Нил не заговаривал с ним, не смотрел. На перемене пошёл в столовую один. Эндрю сидел в классе, глядя в одну точку, и чувствовал, как голод скручивает желудок. Талоны кончились. Денег не было. Пакетов больше не будет. На последнем уроке Нил положил на край парты шоколадку. Не глядя на Эндрю. Просто положил и отодвинул. Эндрю смотрел на шоколадку. Хотел взять. Хотел сказать, что не прав, что он не это имел в виду. Но он взял шоколадку и подвинул ее к Джостену. — Не надо, — сказал он. Нил ничего не ответил. Убрал шоколадку в карман.

***

После уроков Эндрю вышел из школы быстро, не оглядываясь. Он знал, что Нил идёт сзади — слышал шаги. Ускорился. Нил догнал его у самого подъезда. — Эндрю, подожди. Эндрю остановился, не оборачиваясь. — Что случилось? — спросил Нил. — Что я сделал не так? — Ничего ты не сделал, — ответил Эндрю. — Оставь меня в покое. — Я не оставлю, — сказал Нил. — Ты можешь кричать, можешь меня ненавидеть, но я не оставлю. Потому что я знаю — ты врёшь. Ты не хочешь, чтобы я отстал. Ты хочешь, чтобы я остался. Ты просто боишься. Эндрю обернулся. Нил стоял в двух шагах, бледный, с горящими глазами. — Чего я боюсь? — спросил Эндрю, и голос его дрогнул. — Не знаю. Но я знаю, что в пятницу ты был у нас, ты был спокоен, ты… ты улыбался. А в субботу ты вдруг стал другим. Что случилось? Эндрю молчал. В горле стоял ком. — Эндрю, — Нил сделал шаг вперёд. — Если тебе что-то угрожает, я хочу знать. Я хочу помочь. — Не можешь ты помочь! — вырвалось у Эндрю. — Никто не может! Он узнал! Он всё узнал! Пакет, шоколад, вас… Если я ещё раз приду к вам, он убьёт вас. И меня. Ты этого хочешь? Нил замер. В его глазах мелькнул страх. Не за себя — за Эндрю. — Он тебя ударил? — спросил Нил. — Неважно. — Ударил? Эндрю отвернулся. — Он сказал, чтобы я больше к вам не ходил. И я не пойду. И ты ко мне не подходи. Понял? — Не понял, — сказал Нил. — Ты хочешь, чтобы я сделал вид, что ничего не происходит? Чтобы я снова надел беруши и притворился, что не слышу криков? — Да! — Эндрю повернулся к нему. — Именно этого я хочу! Чтобы ты жил своей нормальной жизнью, ходил в школу, дружил с нормальными людьми и забыл, что я вообще существую! — Не могу, — сказал Нил. — Тогда притворись! — Не могу. Нил подошёл ближе. Так близко, что Эндрю чувствовал его дыхание. — Я не уйду, — сказал Нил. — Ты можешь кричать, можешь меня ненавидеть, можешь не брать мои шоколадки. Но я не уйду. Потому что если я уйду, ты останешься один. А один ты не справишься. Эндрю смотрел на него, и внутри что-то ломалось. Он хотел сказать, что справится. Что всегда справлялся. Но не мог. Потому что это была неправда. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Он убьёт… — Не убьёт, — перебил Нил. — Мы что-нибудь придумаем. Мои родители уже говорили с юристом. Есть способы. Но ты не должен отталкивать меня. Пожалуйста. Эндрю смотрел в его глаза — голубые, ясные, полные какой-то нелепой, неистребимой надежды. И не знал, что ответить. В кармане завибрировал телефон. Нил достал его, посмотрел на экран. Лицо стало серьёзным. — Это отец, — сказал он. — Он говорит… он говорит, что к ним приходил твой отчим. Эндрю похолодел. — Что?.. — Он приходил к нам. Сказал, что ты трудный подросток, что врёшь, выдумываешь, что мы не должны тебе верить. И чтобы мы держались от тебя подальше. Эндрю почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Он… он был у вас? — Да. И теперь мои родители хотят поговорить с тобой. Они знают, что всё это значит. Они не отступят, Эндрю. Никто не отступит. Эндрю прислонился к стене, чувствуя, как дрожат колени. Всё рушилось. Трент знал. Трент уже был у них. И теперь, если Эндрю не сделает что-то, он придёт снова. И тогда… — Я не могу, — сказал он. — Я не могу втягивать вас в это. — Ты не втягиваешь, — ответил Нил. — Мы сами решили это. И мы не отступим. Он протянул руку. Эндрю смотрел на неё. На тонкие пальцы, на знакомую уже ладонь. — Пойдём, — сказал Нил. — Мои родители ждут. Эндрю смотрел на его руку. Внутри всё кричало, что нельзя. Что Трент узнает. Что будет только хуже. Но где-то глубоко, там, где ещё теплилось что-то живое, он чувствовал — если он сейчас не возьмёт эту руку, то потеряет всё. Единственное, что у него есть. Он протянул свою. Пальцы встретились. Нил сжал его руку — крепко, уверенно. — Всё будет хорошо, — сказал Нил. Эндрю не верил. Но он позволил Нилу вести его. Впервые за долгое время он позволил себе поверить, что, может быть, не всё потеряно.

***

Нил держал Эндрю за руку, пока они поднимались в лифте. Пальцы Эндрю были ледяными. Не просто холодными — ледяными, как будто кровь в них перестала течь. И они дрожали. Мелкая, нервная дрожь передавалась Нилу через ладонь, проникала под кожу, заставляла сердце биться быстрее. Нил сжимал его руку крепче, стараясь передать тепло, уверенность, что угодно, лишь бы этот человек рядом перестал трястись. Но Эндрю не смотрел на него. Смотрел на двери лифта, на цифры этажей, на свои старые кроссовки — куда угодно, только не на Нила. Его профиль был напряжён до предела. Скулы заострились, челюсть сжата. Нил видел, как ходит ходуном кадык, когда Эндрю сглатывает — снова и снова, будто пытается проглотить ком, который никак не проходит. — Всё будет хорошо, — сказал Нил. В который раз. Голос прозвучал хрипло, и он сам не был уверен, что верит в эти слова. — Не говори так, — ответил Эндрю, и голос его был глухим, сдавленным. — Не обещай того, чего не можешь дать. Нил хотел возразить. Хотел сказать, что может, что он сделает всё, что в его силах, что они справятся. Но слова застряли в горле, потому что в глазах Эндрю, на секунду встретившихся с его взглядом, он увидел такую усталость, такую пустоту, что у него перехватило дыхание. Лифт остановился. Двери открылись. Он толкнул дверь своей квартиры, пропуская блондина вперёд. Тот шагнул через порог и замер, будто наступил на минное поле. Всё его тело было напряжено, плечи подняты, руки вцепились в лямку рюкзака так, что побелели костяшки. — Проходи, — сказал Нил, касаясь его плеча. — Они не кусаются. Эндрю бросил на него быстрый взгляд, и Нил увидел в его глазах что-то, что заставило сердце сжаться. Не страх. Что-то более сложное. Стыд. Такой глубокий, такой въевшийся, что, казалось, он сочится из каждой поры. И надежду. Такую хрупкую, такую испуганную, что она вот-вот разобьётся. Перемешанные в такой пропорции, что они превращались в отчаяние. — Эндрю, — позвал Натан из гостиной. — Заходи, не стесняйся. Эндрю сделал шаг. Потом ещё один. Движения были скованными, неестественными, будто каждое движение стоило ему огромных усилий. Нил шёл рядом, не отпуская его руки. Пальцы Эндрю сжимали его ладонь так сильно, что стало больно, но Нил не отнимал руку. Мэри и Натан сидели на диване. Перед ними на столике стояли чашки с чаем, тарелка с печеньем. Всё как обычно. Но лица у родителей были необычные — серьёзные, собранные, и Нил заметил, что отец сжимает кружку так, что побелели пальцы. Мэри, увидев Эндрю, встала — медленно, будто боялась спугнуть. — Садись, — сказала она, указывая на кресло напротив. — Хочешь чаю? Эндрю покачал головой. Сел на самый край кресла, выпрямившись, как струна, будто готов был вскочить в любую секунду. Пальцы вцепились в подлокотники, ноги вместе, плечи напряжены — поза человека, который ждёт удара и не знает, откуда он прилетит. Нил сел рядом, на подлокотник, чувствуя, как дрожит от напряжения Эндрю. Натан посмотрел на Эндрю долгим взглядом. Нил видел, как отец рассматривает его лицо — бледное до синевы, с тёмными кругами под глазами, с припухшей скулой, которая уже почти зажила, но всё ещё хранила следы недавнего удара. Потом сказал: — К нам приходил твой отчим. Эндрю кивнул. Лицо его было бледным, почти прозрачным, и Нил видел, как дёрнулась вена на шее. — Он сказал, что ты трудный подросток, — продолжал Натан. — Что врёшь, выдумываешь. Что мы не должны тебе верить. — Он так и сказал? — спросил Эндрю, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у Нила защемило в груди. — Сказал. И попросил держаться от тебя подальше. Эндрю опустил голову. Нил видел, как задрожали его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, будто воздух не проходил в лёгкие. — Он прав, — тихо сказал Миньярд. Голос его был ровным, но Нил слышал, как он ломается изнутри. — Вам лучше держаться от меня подальше. — Это неправда, — резко сказала Мэри. Нил никогда не слышал у матери такого голоса — твёрдого, даже жёсткого, но в нём была такая боль, что у него самого защипало в глазах. — Мы видели тебя, Эндрю. Мы видели, в каком состоянии ты был в тот вечер. Мы знаем, что с тобой делают. Эндрю поднял голову. В его глазах блеснуло что-то — не слёзы, нет. Что-то более жёсткое. Огонь, который он пытался погасить, но не мог. — Вы ничего не знаете, — сказал он. Голос его стал глубже, в нём появилась злость — защитная, отчаянная. — Вы не знаете, что он делает. Не знаете, как он может быть ласковым, когда хочет, и каким становится, когда злится. Не знаете, что он говорил мне, когда мы оставались одни. Вы не знаете. — Тогда расскажи, — сказал Натан. Блондин замолчал. Нил чувствовал, как его рука дрожит, сжимая подлокотник. Воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым. — Он… — начал Эндрю и замолчал. Сглотнул. Нил видел, как двигается его кадык, как напрягаются мышцы шеи. — Он живёт с нами уже два года. До этого был мой отец. Он умер. Передоз. Мэри побледнела. Нил видел, как её руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Натан замер, только желваки заходили на скулах. — Сначала Трент был нормальным, — продолжал Эндрю, и голос его звучал ровно, будто он рассказывал не о себе, а о ком-то чужом. — Потом начал пить. Сначала просто кричал. Потом начал бить. Сначала меня, потом мать. Потом… — он замолчал, сжал челюсть так, что зубы скрипнули. — Потом что? — спросил Натан. — Потом он начал… — Эндрю не договорил. Посмотрел на Нила. В его глазах было что-то, чего Нил раньше не видел. Стыд. Такой сильный, что, казалось, он сжигает всё внутри. Карие глаза, обычно пустые или злые, сейчас были полны такой боли, что Нилу захотелось закрыть лицо руками. — Ты можешь не говорить, — сказал Нил. — Если не хочешь. — Нет, — ответил Эндрю. — Если уж рассказал, то всё. Он выдохнул, и этот выдох был похож на крик, который никто не услышал. Долгий, мучительный, вырывающийся из самой глубины. — Он меня насилует, — сказал он. — Не всегда. Но часто. Когда пьяный, когда злой. Или когда просто хочет. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Нил почувствовал, как у него перехватило дыхание. В ушах зашумело, перед глазами поплыло. Он знал. Он слышал. Но услышать это от Эндрю, увидеть, как он произносит это вслух, — было по-другому. Это было как удар под дых. Он сжал руку Эндрю, и та была ледяной, безжизненной. Мэри всхлипнула — коротко, сдавленно, и тут же зажала рот рукой. Нил не смотрел на неё — не мог. Он смотрел на Эндрю, на его бледное лицо, на глаза, которые смотрели в пустоту, на губы, которые шевелились, выдавливая из себя слова. — Он говорил, что если я кому-то расскажу, он убьёт меня, — продолжал Эндрю. — И мать. И тех, кто будет вмешиваться. Поэтому я молчал. Два года молчал. Голос его был ровным, механическим, как будто он читал чужую историю. Но Нил видел, как дрожат его руки. Как вздрагивают плечи. Как кадык ходит ходуном, когда он сглатывает. Натан сидел неподвижно, сжав кулаки. Нил видел, как побелели костяшки, как вздулись вены на руках. — Больше не будешь, — сказал он, и голос его был твёрдым, но Нил слышал, как он срывается. — Мы что-нибудь придумаем. Я уже говорил с юристом. Есть способы. — Какие способы? — спросил Эндрю. В его голосе появилась надежда, но тут же сменилась горечью. — Вызвать полицию? Он скажет, что я вру. Что я сам напросился. Что я… — он запнулся, сглотнул. — Что я сам этого хотел. — Этого никто не скажет, — твёрдо сказала Мэри. Нил видел, как она выпрямилась, как в её глазах зажёгся огонь. — Мы найдём хорошего адвоката. Есть приюты для таких случаев. Есть органы опеки. Ты не останешься с ним. Эндрю покачал головой. Движение было медленным, тяжёлым, будто он нёс на плечах неподъёмный груз. — Я не могу уйти. Он найдёт. Он везде найдёт. — Не найдёт, — сказал Нил. — Мы спрячем тебя. У нас. Он не знает, что ты здесь сейчас? Эндрю покачал головой. — Он думает, я в школе. Задержался. — Хорошо, — сказал Натан. — Тогда слушай. Мы не можем забрать тебя прямо сейчас, без документов, без разрешения опеки. Но мы можем начать процесс. Юрист сказал, что для этого нужны доказательства. Твои показания. Медицинские осмотры. Если ты согласишься, мы всё сделаем. Эндрю молчал. Нил чувствовал, как бьётся его пульс — там, где их пальцы соприкасались. Быстро, неровно, как у загнанного зверя. — А если он узнает? — спросил Эндрю. — Пока мы будем собирать эти доказательства? — Мы будем осторожны, — сказал Натан. — Ты будешь приходить к нам, когда сможешь. Еду мы будем давать тебе в школе. Если он спросит, скажешь, что у тебя есть талоны. — Талоны кончились, — сказал Эндрю. Голос его был пустым, как выжженная земля. — Тогда скажешь, что нашёл, — вмешался Нил. — Или что тебя угостил кто-то из класса. Эндрю посмотрел на него. В его глазах была усталость — такая глубокая, что, казалось, она уходит в самую душу. И что-то ещё. Благодарность. Такая огромная, что она не помещалась в нём, рвалась наружу, но он не умел её выражать. — Вы рискуете, — сказал он. — Если он узнает… — Мы знаем, — сказала Мэри. — И мы готовы рискнуть. Эндрю смотрел на неё долгую секунду. Потом перевёл взгляд на Натана, потом на Нила. И Нил увидел, как что-то меняется в его глазах. Стена, которую он строил годами, дала трещину. Маленькую, едва заметную, но Нил её увидел. И, кажется, впервые за долгое время Эндрю позволил себе поверить. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую.

***

Разговор затянулся до темноты. Натан рассказывал о юристе, о процедуре, о том, что нужно будет сходить к врачу, снять побои, зафиксировать всё, что можно. Эндрю слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Нил сидел рядом, держа его за руку — уже не для того, чтобы успокоить, а просто потому, что мог. Потому что это было единственное, что он мог сделать сейчас. Он чувствовал, как постепенно тает лёд в пальцах Эндрю, как они становятся теплее, расслабляются. Чувствовал, как его дыхание выравнивается, становится глубже, как напряжение уходит из плеч. Эндрю всё ещё сидел на краю кресла, всё ещё был готов сорваться в любую секунду, но уже не так сильно. Когда стемнело, Мэри сказала: — Оставайся сегодня. Не надо тебе туда возвращаться. Эндрю покачал головой. Нил видел, как напряглись его плечи, как снова сжались пальцы. — Если я не вернусь, он начнёт искать. Спросит, где я был. Лучше вернуться. — Тогда хотя бы поешь, — сказала Мэри и ушла на кухню. Нил повёл Эндрю в свою комнату. Они прошли по коридору, и Нил чувствовал, как Эндрю замедляет шаг, как оглядывается, будто запоминая каждую деталь. В комнате пахло деревом и чем-то свежим — Нил недавно проветривал. Эндрю сел на кровать, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Нил сел рядом. Они молчали. — Ты как? — спросил Нил, нарушая тишину. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Не знаю, — ответил Эндрю. Он не открывал глаз. — Странно. Я никому не рассказывал. Никогда. А сейчас… как будто камень с души свалился. Но страшно. Что будет дальше. — Дальше будет хорошо, — сказал Нил. — Ты опять обещаешь. — Не обещаю. Просто знаю. Эндрю открыл глаза. Повернулся к нему. В темноте комнаты, освещённой только уличным фонарём за окном, его глаза казались чёрными, бездонными. Нил видел в них отражение своего лица. — Откуда ты знаешь? — Потому что я рядом, — сказал Нил. — И мои родители рядом. И мы не отступим. А значит, у тебя есть шанс. Эндрю смотрел на него долгую секунду. Потом протянул руку и коснулся его лица. Кончиками пальцев — осторожно, будто боялся сломать. Нил почувствовал тепло — лёгкое, почти невесомое, но оно разлилось по щеке, по губам, по всему телу. Эндрю провёл пальцем по его скуле, по щеке, остановился на губах. — Ты самый упрямый человек, которого я встречал, — сказал он. — Это плохо? — Не знаю. Но мне… нравится. Пальцы Эндрю замерли. Нил чувствовал их тепло, лёгкое дрожание. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, в кончиках пальцев. Воздух стал плотным, почти осязаемым. — Эндрю, — сказал он. — М? — Я… Он не договорил. Эндрю убрал руку, отодвинулся. Нил увидел, как он сжался, как спрятал руки в рукава худи. — Не надо, — сказал он. — Не сейчас. Я… я не могу сейчас. Нил кивнул. Понял. Внутри было пусто и больно, но он понимал. — Ладно, — сказал он. — Не сейчас. Но потом. Эндрю усмехнулся — первый раз за этот вечер. Уголки губ дрогнули, в глазах мелькнуло что-то живое. — Ты всегда такой настойчивый? — Только когда дело касается важного. Они помолчали. Потом Эндрю встал. — Мне пора, — сказал он. — Скажи родителям спасибо. За… за всё. — Скажешь сам, когда будешь уходить. Они вышли в коридор. Мэри стояла на кухне, заворачивая что-то в пакет. Увидев Эндрю, подошла и протянула ему. — Возьми. На завтра. Спрячь хорошенько. Эндрю взял пакет. Посмотрел на него, потом на Мэри. Нил видел, как дрогнули его губы, как он сглотнул. — Спасибо, — сказал он. — Я… я отдам. Когда-нибудь. — Не надо отдавать, — ответила Мэри. — Просто будь осторожен. Эндрю кивнул. Натан пожал ему руку — крепко, по-мужски. Нил видел, как отец сжал его ладонь, как задержал на секунду дольше, чем нужно. — Мы начинаем процесс, — сказал он. — Может, не быстро, но мы его вытащим. Держись. Эндрю кивнул. Повернулся к Нилу. Они посмотрели друг на друга. Нил чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и щемящее. Хотелось сказать что-то важное, но слов не было. Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась. Нил остался стоять, глядя на закрытую дверь. В ушах всё ещё звучал его голос, на губах — ощущение пальцев, на сердце — странная, незнакомая тяжесть. — Он хороший мальчик, — сказала Мэри. — Сильный. — Да, — ответил Нил. — Сильный. Он прошёл в свою комнату, сел на кровать. Провёл пальцами по тому месту, где только что были пальцы Эндрю. Щека ещё хранила тепло.

***

Ночью он не спал. Сидел на кровати, обхватив колени руками, и ждал. Стук пришёл в половине двенадцатого. Один. Короткий, робкий, почти неслышный. Нил замер, вслушиваясь в тишину. Сердце пропустило удар. Он встал, подошёл к стене. Прижался ладонями к холодным обоям. Чувствовал, как бетон отдаёт холодом, как под пальцами проступает шероховатость. Глубоко вдохнул, выдохнул. Три удара. Его ответ. Тишина. Потом ещё один. Короткий, будто спасибо. Нил улыбнулся в темноте. Прижался лбом к стене, закрыл глаза. Представил, что там, за стеной, Эндрю тоже стоит, прижавшись к холодной стене. Может быть, тоже закрыл глаза. Может быть, чувствует, что он не один. Он вернулся в кровать, лёг, закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра они начнут бороться. А сегодня — просто быть рядом.