Сахарный отчим

Ночь тянулась бесконечно. Эндрю лежал на спине, глядя в потолок, и считал трещины. Раз, два, три. В углу — пятно сырости, похожее на карту материка. Он смотрел на него, пока глаза не начали слезиться, но сон не приходил. Вчерашнее въелось под кожу. В понедельник он с трудом досидел до конца уроков, огрызался на рыжего, делал вид, что ему всё равно. А ночью снова лежал и слушал, как за стеной тихо играет музыка. Рыжий не спал. И Эндрю знал почему. В шкафу, на верхней полке, лежал пакет. Хлеб, сыр, шоколад. Эндрю не трогал их. Не потому, что не хотел. Просто если он съест всё сейчас, то завтра у него снова ничего не будет. И так немного осталось. Нужно растягивать. Но шоколад он съел. Весь. Сладкий, почти приторный, он таял на языке, смешиваясь с металлическим привкусом крови из разбитой губы. Эндрю жевал и думал о рыжем. О том, как тот поставил пакет у двери и ушёл, не дожидаясь благодарности. О том, как написал в чате, а потом стёр. Нил думал, что Эндрю не видел. Но он видел. Три точки, которые загорелись, погасли, загорелись снова. А потом — тишина. Рыжий боялся. Боялся написать, боялся подойти, боялся сделать что-то не так. И правильно делал. Потому что Эндрю — это яд. Тот, кто приближается, всегда страдает. Он закрыл глаза и попытался не думать. Не получилось.

***

Утром он с трудом поднялся с кровати. Голова была тяжёлой, тело ломило. Каждый шаг давался с болью. Он надел новое худи— тоже черное, рукава закрывали часть ладоней, чтобы ничего не было видно. В зеркале на него смотрело бледное лицо с темными кругами под глазами и свежей ссадиной на скуле. Он пригладил волосы, но они всё равно торчали во все стороны. Плевать. На кухне было пусто. Трент уже ушёл — судя по запаху перегара, он вчера набрался и теперь отсыпался где-то у приятелей. Мать — на работе. Эндрю налил воды из-под крана, выпил, поморщился от боли в горле. Глотать было трудно — в субботу Трент сжал шею так, что теперь каждое движение отдавалось тупой болью. Он вышел в подъезд и сразу увидел дверь четырнадцатой квартиры. Закрытая. Тихая. Рыжий, наверное, уже ушёл в школу. Или ещё нет. Эндрю не знал. Он быстро проскочил мимо, нажал кнопку лифта и уставился в пол, пока двери не закрылись.

***

В школе он появился к первому уроку. Не потому, что хотел учиться. Просто дома было хуже. Он зашёл в класс, не глядя по сторонам. Прошёл на своё место, опустился на стул и уставился в окно. Джостен уже сидел рядом. Эндрю чувствовал его взгляд — тяжёлый, обеспокоенный, липкий, как паутина. Он не повернулся. Не мог. Если он посмотрит на Нила сейчас, то увидит в его глазах жалость. Или отвращение. Или, что хуже, — понимание. Уроки тянулись медленно. Эндрю не слушал учителей. Он сидел, глядя в одну точку, и думал о том, что Трент вчера был спокоен. Слишком спокоен. Это пугало больше, чем крики. Повезло, что он сидел у себя в комнате, а не в гостиной. Хоть по квартире можно было ходить, не боясь. На четвертом уроке в класс вошла завуч. Класс затих. — Миньярд, пройдемте к директору, — сказала она сухо, даже не пытаясь скрыть раздражение. Эндрю не пошевелился. — Миньярд, я с вами разговариваю. — Я слышу, — ответил он, не поворачиваясь. Завуч переглянулась с учителем. Потом перевела взгляд на Нила. — Джостен, будьте добры, проводите его. Заодно и сами послушаете, что директор говорит о неуспевающих учениках. Нил замялся, скрипнула парта. Потом — тихий голос рядом: — Пошли. Эндрю поднялся. Каждое движение давалось с трудом, но он не подал виду. Прошёл мимо Нила, не глядя на него, и вышел в коридор. Нил пошёл следом. Они шли молча. Эндрю впереди, Нил на полшага сзади. Коридоры были пустыми — уроки шли. Где-то за стенами слышались голоса учителей, скрип мела, звонки. Обычная школьная жизнь. Которая не имела к нему никакого отношения. У кабинета директора Эндрю остановился. Рука замерла над ручкой двери. — Зачем ты идёшь? — спросил он, не оборачиваясь. — Сказали проводить, — ответил Нил. — Я не сбегу. — Я знаю. Эндрю дёрнул ручку и вошёл. Нил зашёл следом и остановился у двери, прислонившись к косяку.

***

Кабинет директора был большим, с тяжёлой мебелью и портретами на стенах. Директор — мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и усталым лицом — сидел за столом, листая какие-то бумаги. Увидев Эндрю, он отложил их в сторону. — Садись, — сказал он, кивнув на стул. Эндрю сел. Краем глаза он видел, что Нил остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Директор посмотрел на него, но ничего не сказал. — Миньярд, у нас накопилось много вопросов к твоей успеваемости, — начал директор. — Ты спишь на уроках, не делаешь домашние задания, пропускаешь занятия. Учителя жалуются, что ты не реагируешь на замечания. Что происходит? Эндрю молчал. Смотрел в пол. На потертый линолеум, на свои старые кроссовки, на руки, которые он сжал в кулаки под партой. Он чувствовал, как Нил смотрит на него — тяжело, напряжённо. Это давило. — Ты меня слышишь? — Слышу, — ответил он. — Твоя успеваемость — это не только твоя проблема. Это проблема школы. Если ты не исправишь ситуацию, мы будем вынуждены поставить вопрос о переводе в другое учебное заведение или даже о неудовлетворительной аттестации. Ты понимаешь это? Эндрю пожал плечами. Какая разница. Школа, улица, дом — везде одно и то же. Ему всё равно, откуда его выгонят. — Я хочу поговорить с твоими родителями, — продолжил директор. — Когда отец сможет прийти? Эндрю поднял голову. Внутри всё сжалось, к горлу подступила тошнота. — Отчим, — поправил он. — Он не может. Работа. — Тогда мать. — Она на работе. Тоже не может. Директор снял очки, посмотрел на него внимательно. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но Эндрю знал, что это ничего не значит. Сочувствие не спасает. Никогда не спасало. — Миньярд, я понимаю, что семейные обстоятельства могут быть сложными. Но закрывать глаза на твоё поведение я не собираюсь. Если родители не могут прийти лично, я позвоню им по телефону. Эндрю почувствовал, как кровь отливает от лица. В ушах зашумело, ладони мгновенно стали липкими. Он вцепился пальцами в край стула, пытаясь удержать тело от дрожи. — Не надо, — сказал он, и голос прозвучал резче, чем он хотел. — Я всё понял. Я исправлюсь. — Боюсь, обещаний недостаточно, — ответил директор. — Номер телефона у меня есть. Он потянулся к телефонному аппарату на столе. Эндрю смотрел, как его пальцы набирают номер. Как подносит трубку к уху. В груди всё оборвалось. Сердце колотилось где-то в горле, так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит. — Здравствуйте, это директор школы. Я хотел бы поговорить о вашем сыне, Эндрю. Пауза. Директор слушал. Эндрю не слышал, что говорит Трент на том конце провода, но он знал. Знал этот голос. Сначала спокойный, деловой. Потом — раздраженный. Потом — злой. Он представил, как Трент сидит где-то, может быть, на кухне, сжимая телефон, и лицо его наливается кровью. — У нас серьёзные проблемы с успеваемостью, — говорил директор. — Ваш сын спит на уроках, не выполняет домашние задания, пропускает занятия. Учителя жалуются, что он не реагирует на замечания. Директор слушал. Его лицо слегка поморщилось, он отодвинул трубку от уха. — Я не требую, чтобы вы пришли немедленно. Но провести беседу с сыном необходимо. Если ситуация не изменится, мы будем вынуждены принять меры. Пауза. Директор кивнул, хотя Трент не мог этого видеть. — Хорошо. До свидания. Он положил трубку. Посмотрел на Эндрю. В его взгляде была усталость и что-то ещё — может быть, сожаление. Но Эндрю сейчас было плевать на сожаление. Внутри всё кричало. Он знал, что тот будет дома к его приходу. Знал, что Трент будет ждать. Знал, что мало ему не покажется. — Твой отчим обещал провести беседу, — сказал директор. — Я надеюсь, что это поможет. Ты способный парень, Миньярд. Не зарывай свой талант в землю. Эндрю не ответил. Он смотрел в пол, чувствуя, как внутри всё замирает. Беседа. Трент проведёт беседу. После того как в воскресенье он едва мог стоять на ногах. После того как всё ещё болело при каждом движении. — Ты свободен, — сказал директор. Эндрю встал. Ноги были ватными, мир вокруг казался каким-то ненастоящим, размытым. Он повернулся к двери и столкнулся взглядом с Нилом. В глазах рыжего не было жалости. Не было страха. Только что-то твёрдое, решительное, от чего у Эндрю перехватило дыхание. Он быстро отвернулся и вышел в коридор. Нил вышел следом. Они пошли обратно к классу, и Эндрю чувствовал, что Нил смотрит на него. Смотрит так, будто хочет что-то сказать, но не решается. Эндрю шёл быстро, почти бежал, чтобы только не слышать вопросов. Но Нил ничего не спросил.

***

Оставшиеся уроки Эндрю сидел, глядя в одну точку. Мысли крутились по спирали, как раненый зверь в клетке. Трент узнал. Он будет ждать. Он скажет, что Эндрю позорит его перед школой, перед соседями, перед всеми. Сначала побьёт. Потом, может быть, запрет в комнате. Или что-то похуже. Эндрю не знал. Но знал, что мало ему не покажется. На оставшихся уроках он не слышал учителей. Он не знал какие уроки были и будут. Не открывал тетрадь, не поднимал голову. Просто сидел, сжав кулаки под партой, чтобы не дрожать. Пальцы впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов. Нил рядом что-то писал, иногда поглядывая на него. Эндрю чувствовал эти взгляды — короткие, быстрые, обеспокоенные. Он не оборачивался. Не мог. Если он посмотрит на рыжего сейчас, то увидит в его глазах то, что видеть не хочет. Понимание. Жалость. Страх. За него. А он не хотел, чтобы кто-то боялся за него. Не хотел, чтобы кто-то вообще о нём думал. Легче, когда ты один. Когда никто не знает. Когда никто не смотрит.

***

После последнего урока он собрал рюкзак, медленно, стараясь не делать резких движений. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах. Он вышел в коридор, не оглядываясь. Нил догнал его уже на выходе из школы. — Подожди, — сказал он. Эндрю остановился, не оборачиваясь. Спина напряглась, плечи поднялись — защитная реакция, которую он не мог контролировать. — Чего? — Пойдём вместе. Нам по пути. Эндрю хотел сказать «нет». Хотел огрызнуться, как вчера, сказать что-нибудь резкое, чтобы рыжий отстал. Но слов не было. В горле стоял ком, и если он откроет рот, то, возможно, сделает что-то, о чём пожалеет. Он молча пошёл вперёд. Нил — рядом. Они шли молча. Вечер был серым, ветреным, небо затянуто тяжёлыми облаками. Эндрю смотрел под ноги, Нил — прямо перед собой. Иногда их плечи почти касались, и каждый раз Эндрю отодвигался, чувствуя, как тепло от чужого тела пробивается сквозь ткань худи. Это тепло было опасным. Оно заставляло хотеть того, чего нельзя. У подъезда они остановились. Эндрю полез в карман за ключами, пальцы дрожали. Нил стоял рядом, молчал, но Эндрю чувствовал его взгляд — тяжелый, обеспокоенный. — Ну, я… — начал Нил. — Пока, — перебил Эндрю и толкнул дверь подъезда. Он вошёл внутрь и услышал, как дверь за ним закрылась. Нил остался снаружи. Эндрю остановился в тамбуре, прижался лбом к холодной стене и закрыл глаза. В груди тяжело ворочалось что-то большое, тёмное, невыносимое. Дверь снова открылась. Нил зашёл следом. — Ты чего? — спросил Эндрю, не оборачиваясь. — Нам на один этаж, — тихо сказал Нил. — Или ты забыл? Эндрю не ответил. Он подошёл к лифту, нажал кнопку. Нил встал рядом. Они молча ждали, глядя на цифры над дверями, которые медленно спускались с девятого этажа. Внутри лифта было тесно. Они стояли слишком близко, и Эндрю чувствовал запах Нила — что-то свежее, чистое, совсем не похожее на перегар и дешёвый табак, которыми пропахла его квартира. Что-то кофейное, с нотками цитруса. Лифт остановился на седьмом этаже. Двери открылись. Эндрю вышел первым, Нил — следом. Они оказались в узком коридоре, где две двери стояли напротив друг друга — серая, без коврика, тринадцатая, и светлая, с аккуратной табличкой, четырнадцатая. Эндрю остановился у своей двери. Рука с ключом замерла в воздухе. Он чувствовал, что Нил не уходит — стоит за спиной, смотрит. — Иди уже, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. — Эндрю, — голос Нила прозвучал тихо, но в тишине коридора он показался оглушительным. — Если что… если нужно будет… Эндрю обернулся. Нил стоял у своей двери, уже вставив ключ в замок, но не поворачивая его. Лицо у него было бледное, глаза — слишком яркие, в них читалось что-то, чего Эндрю не мог понять. Не жалость. Не страх. Что-то другое. — Если что? — переспросил Эндрю, и голос его дрогнул. — Я рядом, — сказал Нил. — В смысле… ты знаешь. Эндрю смотрел на него. На эти рыжие кудри, на веснушки, на голубые глаза, в которых не было ни капли брезгливости. Только какая-то странная, неуместная решимость. И что-то ещё. Что-то, от чего у Эндрю сжалось сердце и пересохло во рту. — Зачем тебе это? — спросил он, и голос его сломался. Нил пожал плечами. Движение вышло неловким, будто он сам не знал ответа. — Просто, — сказал он. — Просто знай. Он повернул ключ, открыл дверь и шагнул внутрь, оставив её чуть приоткрытой. Эндрю стоял в коридоре, слушая, как бьётся сердце. Потом повернулся к своей двери, вставил ключ. Руки дрожали так сильно, что он едва попал в замочную скважину. Повернул. Толкнул дверь. Квартира встретила его темнотой и запахом перегара. Густым, удушающим, въевшимся в стены. — Заходи, — сказал голос из глубины коридора. Эндрю замер. Сердце ухнуло вниз, живот скрутило. Он обернулся на дверь — она осталась чуть приоткрытой. Он хотел выбежать и захлопнуть её, но было уже поздно. Трент сидел на кухне, положив руки на стол. Перед ним — бутылка. Наполовину пустая. Лицо красное, налитое кровью, глаза мутные, но в них — та самая злая ясность, которая появляется после второй бутылки, когда пьянство переходит в бешенство. — Мне звонили из школы, — сказал Трент, не повышая голоса. — Говорят, ты позоришь меня. Спишь на уроках. Не учишься. Блондин стоял в коридоре, не решаясь пройти дальше. Пальцы вцепились в лямку рюкзака так, что побелели костяшки. — Директор сказал, что ты исправишься, — продолжал Трент. — Сказал, что я должен провести с тобой беседу. Он встал. Эндрю отступил на шаг, вжался спиной в стену. Трент не торопился. Он медленно обошёл стол, взял бутылку, сделал глоток. Горло его двигалось размеренно, спокойно. — Знаешь, что я думаю? — спросил он, приближаясь. — Я думаю, ты слишком много о себе возомнил. Ходишь к соседям, таскаешь у них еду, наверное, рассказываешь, какой я плохой. — Я ничего не рассказывал и не ходил к ним, — сказал Эндрю. Голос не дрожал. Он не позволит себе дрожать. Не сейчас. — Не рассказывал? — Трент усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А почему тогда директор звонит мне, а не твоей матери? Почему он говорит, что ты неуправляемый? Да от тебя еще и сигаретами несёт. Совсем ахуел? Он сделал шаг. Эндрю — назад, но упёрся спиной в стену. Холодная штукатурка проступила сквозь ткань худи. — Я научу тебя уважать старших, — сказал Трент, и в его голосе появилось то, от чего у Эндрю кровь застыла в жилах. Спокойствие. Вязкое, злое. Он точно понимал, что выиграет этот бой, не прикладывая усилий. Первый удар пришелся в скулу. Эндрю ударился затылком о стену, перед глазами вспыхнули белые точки. Трент схватил его за ворот худи, удержал, не давая упасть. — Ты думаешь, ты особенный? — прошипел он, и брызги слюны попали Эндрю на лицо. — Думаешь, можешь делать что хочешь? Второй удар — в живот. Эндрю согнулся, хватая ртом воздух, но Трент снова выпрямил его, вцепившись в волосы. — Отвечай, когда я с тобой разговариваю! — Нет, — выдохнул Эндрю. Трент ударил снова. По лицу, потом в грудь. Эндрю упал, больно ударившись коленями о пол. В ушах звенело, во рту — привкус крови. — Встать, — приказал Трент. — Встань, я сказал! Эндрю поднялся, шатаясь, держась за стену. Трент схватил его за волосы, задрал голову вверх, заставляя смотреть в глаза. — Ты никто, — сказал он, глядя ему в глаза. — Ты — ошибка, которую твоя мать притащила неизвестно откуда. Я тебя терплю. Но если ты позоришь меня перед школой, перед соседями, перед всем городом — я тебя уничтожу. Ты понял меня? — Понял, — прохрипел Эндрю. Трент оттолкнул его, и Эндрю снова упал, ударившись спиной о пол. Линолеум был холодным, липким от пролитого пива. Он остался лежать, глядя в потолок. Трент отошёл к столу, взял бутылку. Посмотрел на неё, потом на Эндрю. В его глазах зажглось что-то новое — не просто злость, а что-то более тёмное, экспериментальное. — Ты хочешь быть взрослым? — спросил он. — Хочешь делать, что хочешь? Будет тебе. Он подошёл, наклонился, схватил Эндрю за волосы и потащил его на кухню. Блондин пытался вырваться, но ничего не получалось. Мужчина дотащил его до стола, а затем приподнял его голову над полом. — Открой рот. Эндрю сжал челюсти. Трент ударил его по лицу. Раз, другой. Губа треснула, во рту стало солоно, но он не разжал зубов. — Открой рот, кому сказал! Удар в живот. Эндрю дёрнулся, невольно раскрывая рот, и Трент воспользовался этим. Водка хлынула в горло — горькая, обжигающая. Эндрю захлебнулся, закашлялся, но Трент держал его голову, не давая отвернуться. — Глотай, я сказал! Не смей выплёвывать! Он влил ещё. Эндрю глотал, давясь, чувствуя, как жидкость обжигает пустой пищевод, как разливается по желудку огнём. Комната поплыла, края предметов стали размытыми. Его замутило. Трент отпустил его. Миньярд упал на пол, свернувшись клубком. Внутри всё горело. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. — Вот так, — сказал Трент, выпрямляясь. — Теперь ты знаешь, как веселиться. Как нормальные люди. Он посмотрел на Эндрю, лежащего на полу, и усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой. — А теперь проваливай в свою конуру. Пока я не передумал. Эндрю попытался встать. Тело не слушалось. Руки скользили по линолеуму, ноги подкашивались. Он упал, ударился плечом о ножку стола. Трент рассмеялся — громко, раскатисто. Настолько мерзко, что парня затошнило сильнее. — Слабак. Даже на ногах не стоишь. Эндрю поднялся на четвереньки, потом на колени. Встал, шатаясь, как маятник. Стены плыли, пол уходил из-под ног. Он сделал шаг, другой. Добрался до коридора, опираясь рукой о стену, оставляя на ней мокрые следы. Сзади хлопнула дверь спальни. Отчим ушёл. Эндрю стоял в коридоре, держась за стену, и чувствовал, как мир вращается вокруг него. Желудок сжался, и его вырвало прямо на пол. Жёлчью, водкой, тем немногим, что было внутри. Он упал на колени в собственную рвоту, не в силах удержаться. Голова была тяжёлой, тело — ватным. Он попытался доползти до своей комнаты, но руки не слушались. Пол уходил из-под него, как палуба корабля в шторм. Он лёг на пол, прижимаясь щекой к холодному линолеуму. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Где-то далеко, как сквозь вату, слышались голоса. Или ему казалось. Он закрыл глаза. И провалился в темноту.

***

Дверь четырнадцатой квартиры была приоткрыта. Нил не смог закрыть её сразу. Он стоял в коридоре, прижавшись ухом к щели, и слушал. Удары. Крики. Потом — странные, рвущие душу звуки, от которых у него свело живот. Когда всё стихло, он не выдержал. Толкнул дверь соседней квартиры — она оказалась незапертой. Сделал шаг. Другой. В коридоре, на полу, лежал Эндрю. Нил подбежал, упал на колени рядом. Эндрю был в сознании, но глаза стеклянные, дыхание поверхностное, прерывистое. На губах — кровь, на одежде — пятна рвоты, лицо белое, как бумага. — Эндрю! — позвал Нил, тряся его за плечо. — Эндрю, ты меня слышишь? Эндрю медленно моргнул. Его губы шевельнулись, но звука не было. Только хриплое, прерывистое дыхание. Нил огляделся. В квартире было темно, тихо. Из спальни доносился храп — тяжёлый, размеренный. Отчим. Нил почувствовал, как внутри поднимается волна ярости, такой сильной, что у него задрожали руки. Но сейчас было не до этого. — Вставай, — сказал он, подхватывая Эндрю под плечи. — Вставай, пошли ко мне. Эндрю не сопротивлялся. Он был как тряпичная кукла, тяжёлый, безвольный. Нил тащил его, чувствуя, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в горле. Они вышли в коридор, и Нил ногой захлопнул дверь тринадцатой квартиры. Потом открыл свою, затащил Эндрю внутрь, закрыл на все замки. Руки дрожали так сильно, что он едва справился с этим. Дома никого не было, поэтому надо было перестраховаться. — Ты как? — спросил он, заглядывая в лицо Эндрю. Эндрю смотрел на него мутными глазами. Губы дрожали, лицо было бледным, почти прозрачным. — Ничего… — прошептал он. — Я… ничего. Нил видел, что он не в себе. Видел, как дрожат его руки, как он едва держится на ногах. — Пошли, — сказал Нил. — Пошли в ванную. Умоешься. Он повёл его, поддерживая за плечи. Эндрю шёл, спотыкаясь, и Нил чувствовал, как под его руками бьётся чужое сердце. Слишком быстро. Слишком испуганно. В ванной он усадил Эндрю на край ванны, включил воду. Смочил полотенце, начал вытирать его лицо. Кровь, грязь, следы рвоты. Эндрю сидел, закрыв глаза, и не двигался. Только иногда вздрагивал, когда Нил касался особенно чувствительного места. — Что он сделал? — спросил Нил, и голос его дрогнул. Эндрю не ответил. — Эндрю, что он сделал? — Избил. Напоил, — прошептал Эндрю. — Водкой. Заставил… пить. Нил сжал зубы. Внутри всё кипело, перед глазами всё плыло от ярости. — Я вызову полицию. — Нет, — Эндрю открыл глаза, схватил его за руку. Пальцы у него были ледяные, но вцепились мёртвой хваткой. — Нет. Не надо. Он… он убьёт меня, если узнает. — Он уже убивает, — сказал Нил. — Ты это понимаешь? Эндрю посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Нил раньше не видел. Не боль. Не страх. Отчаяние. Чистое, беспросветное отчаяние. — Пожалуйста, — сказал Эндрю, и голос его сломался. — Не надо. Если ты вызовешь полицию… он узнает. Он сказал, что убьёт меня. И мать. И… — он запнулся, — и тех, кто лезет. Нил смотрел на него. На его разбитое лицо, на дрожащие руки, на этот взгляд, в котором не было ничего, кроме мольбы. И понял, что не может сделать это сейчас. Не может предать его крохотное доверие. Не может сделать так, чтобы Эндрю стало ещё хуже. — Хорошо, — сказал он. — Не буду. Но мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Он помог Эндрю встать, довёл до своей комнаты, усадил на кровать. Эндрю сидел, обхватив себя руками, и дрожал. Зубы стучали, хотя в комнате было тепло. — Я сейчас, — сказал Нил. Он принёс воду, одеяло. Заставил Эндрю выпить воды — тот глотал с трудом, морщась от боли в горле. Укрыл его одеялом, подоткнул со всех сторон. — Ложись, — сказал он. — Поспи. Эндрю лёг, свернувшись калачиком. Нил сел рядом, на край кровати. — Не уходи, — прошептал Эндрю. — Не уйду. Нил сидел, смотрел, как Эндрю закрывает глаза, как дыхание становится ровнее. Гладил его по плечу, по спине, не зная, что ещё сделать. И думал о том, что больше не сможет просто сидеть и слушать. Не после того, как нашёл его на полу в собственной рвоте. Не после того, как увидел этот взгляд. Что-то нужно было делать. И нужно было делать это сейчас.