Марионетка и Кукловод

По пыльным просёлочным дорогам, сквозь туманы утренних рассветов и багряные закаты, медленно катился передвижной домик на колёсах. В нем путешествовал по Миру старый пупенмейстейр — мастер кукол, кукловод, хранитель призрачных созданий. Его повозка напоминала странствующий музей: за мутноватыми стёклами витрин теснились куклы — очаровательные малыши с фарфоровыми личиками, пухлыми ручками и глазами, такими живыми, что порой казалось: вот‑вот моргнут. Но была одна кукла, которая отличалась от всех. Если спросить народ, чем же эта кукла не похожа на других никто не смог бы это объяснить, но она другая… Кукловод называл ее Алисой. Прелестное создание. Каштановые кудряшки, будто сотканные из осенних листьев, обрамляли ее очаровательное личико. Румяные щёчки хранили оттенок спелого персика, а чуть вздёрнутый носик украшали веснушки — словно россыпь звёзд на ночном небе. Белое кружевное платьице казалось невесомым: казалось, его соткали не человеческие руки, а лесные пауки из утренней росы. На ногах — белоснежные гольфики и чёрные туфельки на каблучке, будто готовые вот‑вот сорваться в танец. Но главное — глаза. Зелёные. Глубокие, как чаща старого чарующего, сказочного леса. Когда кто‑то смотрел в них, на миг возникало странное ощущение: будто земля под ногами исчезает, а вокруг смыкаются кроны вековых деревьев. Наваждение длилось секунду — но взгляд от Алисы оторвать было невозможно. Она всегда была заключительным номером, как красивое завершение представления. Под умелыми руками мастера ниточки натягивались, и кукла оживала. Танец Алисы был гипнотичен: плавные повороты, лёгкие прыжки, взмах рук — словно она не марионетка, а дух леса, случайно попавший в этот мир. Зрители замирали, дети тянули к ней руки, взрослые улыбались, не замечая, как в уголках её глаз скапливаются крошечные блестящие капли. После представления можно было поближе посмотреть на куклы стоящие на витрине ларька. И даже купить понравившуюся. Любую куклу, кроме Алисы. Когда очередная кукла уезжала с новым хозяином, Алиса провожала её взглядом. В этом взгляде читалась такая глубокая тоска, что у некоторых покупателей по спине пробегал озноб. Казалось, куклы действительно живые. Особенно Алиса.

***

Как только старик запирал витрину и повозка вновь трогалась в путь, магия рассеивалась. Алиса безвольно опускала руки на колени. Тишину, нарушаемую лишь скрипом колёс и стуком камней под днищем, разрывал судорожный вздох. Алиса была живой. Единственное живое создание среди кукол, изготовленных мастером. Остальные куклы были искусным подобием маленьких человечков. Крошечные фарфоровые дети с безжизненными глазами. Словно когда-то они были живыми, а сейчас остались только их земные оболочки. Как у только что замертво упавшего тела, которое покинула жизнь.        Старый мастер бережно собирал кукольную коллекцию в свой паноптикум. Он бережно укладывал хруких кукол в ящики, словно коллекционер редких бабочек. Повозка была просторной, но для Алисы она превращалась в тюрьму. Среди сотен игрушек ей не было места — только одиночество, плотное, как вата, заглушающее все звуки мира. Слезы катились по её щекам — прозрачные, как хрусталь, солёные, как море. Каждая капля разбивалась о фарфоровые колени, оставляя тонкие дорожки. Алиса оплакивала очередную куклу, обретшую дом, — и свою вечную неволю.       — Ненавижу… — шептала она беззвучно. Губы едва шевелились, но в этом шёпоте звучала такая горечь, что даже тени в повозке будто сжимались. Ей приходилось как и всем остальным — неподвижным изваянием сидеть и ждать очередного представления. Когда кукольник снова достанет их на свет, чтобы показать свое представление. Из раза в раз, заученный до кровавых мозолей танец.

***

Иногда повозка останавливалась. Передышка. Мастер доставал инструменты: воск, нитки, краски. Особенно тщательно он латал Алису.       — Ну‑ну, милая! Ты опять плакала? — голос старика звучал то ласково, то резко. Он замазывал воском её искусанные губы — алые, будто раздавленные ягоды. Перетягивал тонкой тканью окровавленные ступни — следы бесконечных танцев. Стирал солёные дорожки с лица, бормоча: — Сколько раз говорил: прекрати портить свой внешний вид! Алиса молчала. Только глаза — эти лесные глубины — смотрели на него с немой мольбой. В них читалось: «Отпусти. Прекрати эти мучения». Но старик не видел. Или не хотел видеть... В запертой кибитке, словно в картонной коробке, даже с множеством других кукол — Алиса чувствовала себя ужасно одиноко. Она оглядывала жуткую коллекцию кукольника взглядом и её душу раздирала тоска. Ей так хотелось компании. Хотя бы ещё одно живое существо, с которым она могла позабыть о своем заточении в этом паноптикуме, созданным обезумевшим кукольником.

***

Неясно, сколько лет прошло с тех пор, как её руки и ноги впервые стянули нити. Десятки? Сотни? Время здесь теряло смысл. Она лишь знала: с того момента, как она оказалась прикованной к верёвками к своему мучителю, её жизнь превратилась в петлю — бесконечный цикл представлений, ремонтов, молчания. Их сковали мучения, ожидание, время... Паук искусно сплел свою паутину, в которую попалась его жертва. Ловушка жестоко захлопнулась и теперь навеки жертва стала рабом своего хозяина.