vagabond x reader

      Киото задыхался влажным осенним туманом, когда в борделе Око зажглись первые бумажные андон. Здесь, за расписными ширмами бёбу и тонкими стенами сёдзи, смешивались ароматы рисового вина, дорогих благовоний из сандала и сладковатой пудры осирои. Этот мир был создан для того, чтобы мужчины забывали о смерти, долге и крови, омывающей дороги после битвы при Сэкигахара. Но для Чиё этого мира не существовало. Она сидела в небольшой комнате на втором этаже, взгляд её тёмных, необычайно больших глаз был устремлён в стену, где на свитке какэмоно изображался осенний клён. Она не моргала, когда по крыше барабанили капли дождя, и не вздрагивала, когда снизу доносился пьяный хохот самураев, празднующих очередную победу клана Токугава.       Если бы кто-то спросил её, о чём она думает, Чиё бы не ответила. Её история не была уникальной для эпохи, когда человеческая жизнь стоила дешевле мешка риса с последнего урожая. Родилась она в деревне на границе провинций Ямасиро и Тамба, в семье, где дети появлялись лишь для того, чтобы умирать от голода или уходить в монастыри. То была зима после неурожайной осени. В голодное время жители деревень отдавали дочерей в служанки или в публичные дома. Чиё помнила только впалые, безумные от отчаяния глаза матери и дрожащие руки отца, когда он передал её работорговцу. За неё дали ровно три рё серебром. Достаточно, чтобы её младшие братья смогли пережить зиму. Предательство самых близких людей сломало в ней что-то важное. Её душа покинула тело ещё по дороге в Киото, оставив после себя лишь пустую оболочку.       Когда работорговец привёл её к Око, хозяйка борделя долго рассматривала товар. Судьба наградила её правильным овалом лица, высокими скулами и удивительно чистой, не тронутой оспой кожей. Но, видимо, забыла вложить душу в глаза. В них не было ничего — той самой искры, за которой следует страх.       — Чиё, — сказала Око, и в этом имени, произнесённом почти шёпотом, была мольба: пусть оно станет искрой, которая зажжёт жизнь в этой девочке.       В первые дни в борделе служанки шептались, что новая девочка немая или тэнгу похитили её душу. Чиё могла сидеть на одном месте с рассвета до заката, не шевелясь, не произнося ни слова. Когда перед ней ставили миску с рисом, она просто смотрела на еду, пока та не остывала. Она не ела, не пила, не ложилась спать, пока кто-нибудь не произносил прямой приказ.       — Ешь, Чиё, — вздыхая, говорила Око, лично приходя в её комнату с фонарём.       И только тогда худые пальцы послушно брали палочки. Если ей не говорили остановиться, она продолжала бы есть, пока не опустошила миску полностью, даже если её тело отказывалось принимать пищу. Око это и раздражало, и пугало одновременно. В её заведении девушки должны были смеяться, петь, заигрывать с клиентами и вытягивать из них деньги. Кому нужна кукла, которая даже не может налить чай без прямого приказа? Но в этот вечер у Око не было выбора. Внизу шумели клиенты, требовали внимания и сакэ, а её лучшие девушки были заняты. И главное — пришёл сам Сэйдзюро, глава Ёсиока-рю, человек, которого в Киото боялись и почитали одновременно.       Дверь в комнату Чиё отъехала в сторону с тихим шорохом.       — Встань, — коротко бросила Око, входя внутрь.       Чиё плавно поднялась на ноги. На ней было простое, но изящное бледно-розовое кимоно с узором из опадающих лепестков сакуры, уже не совсем подходящее для осеннего сезона.       — Слушай внимательно, — быстро заговорила Око, поправляя пояс на талии девочки и оценивающе оглядывая её. — В дальней комнате по коридору сейчас находится господин Ёсиока Сэйдзюро-сама. Я не могу к нему выйти — у меня важные гости из клана Тодо. Ты пойдёшь туда. Сядешь рядом с ним. Нальёшь ему сакэ в чашу. И всё. Больше ничего не делай, просто сиди и наливай, когда чаша будет пустеть. Поняла?       — Да, госпожа.       — Иди.       Сэйдзюро Ёсиока, глава прославленной школы мечников, откровенно скучал. Он сбежал из додзё, оставив своего младшего брата Дэнситиро вновь злиться и кричать о чести клана. Сэйдзюро был гением меча, но находил жизнь невероятно утомительной. Тренировки, ожидания, бесконечные разговоры о пути воина — всё это навевало на него смертельную тоску. Всё в Сэйдзюро нравилось женщинам, и едва исполнилось ему четырнадцать лет, как он вступил на путь любовных утех. Из всех женщин в Киото не было ни одной, с которой он не свел бы короткого знакомства. Между тем он сблизился с дочерью Око. В этом году ей исполнилось семнадцать лет, и хотя Акэми уже подумывала о любви, однако ни за кого ещё сговорена не была. Однажды Сэйдзюро отдал свой пояс служанке по имени Хиса и сказал ей:       — Пояс слишком широк. Сделай, чтобы было впору.       Та принялась тут же его распарывать, смотрит — в нём клочки старых писем. Стали читать их одно за другим — а их было штук до сорока пяти. Все они адресованы господину Сэйдзюро, подписи же разные: Токиэ, Ханадзима, Хинаки, Уноха, О-Сэндзю, Эммако, Аманэ, Итинодзё, Коёси, Кодзаэмон, Мацуяма, Укифунэ, Миёси и т.д. В каждом письме выражалась глубокая привязанность, преданность до самой смерти. В них не было ничего неприятного и не скажешь, что писала юдзё: строчки дышали искренностью.       Если так, то и эти женщины, оказывается, вовсе не так уж плохи. Что же до Сэйдзюро, то он, как видно, имел успех в любовных делах. Акэми задумалась: наверное, он умел быть щедрым — иначе чем объяснить такую страсть? Она так увлеклась этими мыслями, что не заметила, как влюбилась. Любила она Сэйдзюро, это было истинной правдой, но душа её, упрямая и верная, продолжала тосковать по Такэдзо. И потому, когда дело доходило до близости, она не позволяла касаться того, что считала священным.       Сэйдзюро полулежал на подушках в отдельной комнате, лениво крутя в руках пустую чашечку. Его длинные волосы разметались по плечам, дорогое шелковое кимоно было слегка распахнуто на груди, обнажая ключицы. На его красивом, аристократичном лице блуждала расслабленная полуулыбка.       Шорох открывающейся двери заставил его повернуть голову. Вместо хозяйки на пороге стояла девушка. Сэйдзюро сразу понял, что никогда раньше её здесь не видел. Она была хрупкой, почти прозрачной, с простыми, давно не знавшими гребня волосами, которые выбивались из узла и падали на лицо. Другие служанки, бывало, посмеивались над ней за глаза — мол, выглядит хуже чучела, срам в таком виде по дому ходить. Но не лицо привлекло его внимание. Движения. Она вошла так тихо, словно плыла по воздуху, неся в себе ту самую пустоту, которую он уже начинал узнавать.       Чиё подошла к низкому столику, опустилась на колени и взяла в руки теплый кувшин. Она налила сакэ в его чашу до краев, поставила кувшин на место и замерла, опустив руки на колени.       Сэйдзюро удивленно приподнял бровь. Он уже привык к девичьим румянцам и неуклюжим попыткам завязать разговор, но эта девица не удостоила его даже взгляда. Она смотрела куда-то сквозь него, словно он был пустым местом.       — Я ожидал увидеть Око, — с мягкой, бархатистой улыбкой произнес Сэйдзюро, беря чашу. — Но признаюсь, такой сюрприз мне нравится больше. Как твоё имя, красавица?       Чиё молчала. Око приказала ей только наливать сакэ. Отвечать на вопросы приказа не было. Сэйдзюро сделал глоток, не сводя с неё глаз.       — Ты немая?       Тишина. Сэйдзюро тихо рассмеялся. Это было что-то новенькое. Он отставил чашу, которая была полна лишь наполовину, и подпер щеку рукой.       — Какая гордая птичка. Знаешь, обычно женщины в этом заведении соревнуются за моё внимание. А ты даже не смотришь на меня. Это Око тебя так научила? Решила, что мужчину легче завоевать равнодушием?       Чиё по-прежнему сидела неподвижно. Сэйдзюро вздохнул, чувствуя, как любопытство пересиливает раздражение. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся её подбородка, мягко, но настойчиво заставляя её поднять голову. Она не сопротивлялась. Сэйдзюро заглянул в её огромные, темные глаза. И улыбка медленно сползла с его лица. Он ожидал увидеть там скрытую насмешку, но это была бездонная пропасть. Это были глаза человека, который уже умер, но чьё тело по какой-то прихоти продолжало дышать.       Сэйдзюро убрал руку. Он взял чашу и одним глотком осушил её до дна, поставив на стол с громким стуком. Как только чаша опустела, Чиё тут же ожила. Она взяла кувшин, налила сакэ и снова замерла, вернув руки на колени.       Сэйдзюро моргнул. Он посмотрел на чашу, потом на девушку.       — Око приказала тебе наливать мне выпить, так? — тихо спросил он.       Молчание.       — И больше она ничего не приказала.       Опять молчание. Но теперь Сэйдзюро понял правила этой искаженной игры. Он изящно потянулся, налил сакэ во вторую, чистую чашечку, которая стояла на подносе, и поставил её прямо перед Чиё. Сэйдзюро склонил голову набок и произнес мягким, обволакивающим голосом, в котором не было ни капли приказа, лишь нежная просьба, замаскированная под него:       — Выпей со мной. Это приказ.       Ресницы девушки дрогнули. Её руки медленно потянулись к чаше. И в этот момент Сэйдзюро понял, что сегодня вечером он точно не вернётся в додзё.