vagabond x reader

      Прошло две недели с той ночи, когда Сэйдзюро впервые увидел её. За это время статус Чиё в публичном доме Око окончательно определился. Она оказалась непригодна для того дела, ради которого её купили. В общей зале, где нужно было подавать чай, Чиё умудрилась споткнуться о собственный подол и едва не залить кипятком клиента. Если ей говорили «налей», она наливала. Но если гость вдруг отодвигал чашку, она не могла перестроиться, вода лилась на стол, потому что приказ уже был выполнен, а остановиться она не умела.       — Бестолочь! — в сердцах бросила Око после очередной оплошности. — Ты слишком красива для кухни, но слишком неуклюжа для татами. Пока не научишься хотя бы ходить, не наступая себе на подол, к гостям не выйдешь.       Так Чиё стала выполнять самую грязную работу. С раннего утра и до поздней ночи она мыла полы, стирала одежду девушек, чистила котлы и выносила золу. Её нежные руки огрубели и покраснели от холодной воды, но она ни разу не пожаловалась. Если ей говорили тереть деревянный настил внутреннего двора, она терла его до тех пор, пока кто-нибудь не приказывал остановиться. С рассвета до темноты она занималась тем, для чего её красивое лицо не имело никакого значения.       Наступил конец месяца. День, когда Око выдавала девушкам и служанкам их долю. Чиё стояла в самом конце очереди, низко опустив голову. Око, не глядя на неё, со вздохом бросила на протянутую руку связку медных монет. Рука была мокрой, красной, с обветренной кожей. Хозяйка заметила это ровно настолько, чтобы поморщиться.       — Держи. Не сложилось у тебя с той долей, для которой тебя покупали, но полы ты моешь на совесть. Купи себе чего-нибудь. Мази для рук, сладких бобов или заколку какую. Посмотри на себя, на кого ты стала похожа.       — Спасибо, госпожа.       Спустя час, когда выдалась короткая минута отдыха, Чиё сидела на деревянных ступенях заднего крыльца, ведущего на кухню. На её коленях лежал кусок старой ткани, а на нём монеты. Мимо пробегали другие служанки. Они весело щебетали, обсуждая, какие ленты купят у заезжего торговца, или как украдкой скроются к лотку с жареным тофу. Чиё же просто смотрела на медяки. Что же делать с ними? У неё не было желаний. Она не чувствовала вкуса пищи, ей было всё равно, во что она одета, и даже стужа, пронизывающая до костей, казалась лишь далёким фоном. Монеты были для неё не ключом к радости, а непосильным бременем. Очередным приказом, который она не ведала, как исполнить. Она столь глубоко погрузилась в это странное оцепенение, что не приметила, как во дворе стало непривычно тихо.       — Ты протрёшь в них дыру взглядом, коли будешь так смотреть.       Этот бархатистый, ленивый голос с лёгкой хрипотцой она уже слышала. Чиё медленно подняла голову. Перед ней стоял Сэйдзюро Ёсиока. На нём было дорогое кимоно цвета грозового неба, на поясе покоились парные мечи. Рядом с ним, на расстоянии почтительного шага, стояла Акэми. Она мягко улыбнулась Чиё, не произнося ни слова, дабы не смутить её ещё более.       — Встань, — мягко приказал Сэйдзюро.       Чиё тотчас поднялась, едва не рассыпав монеты, но успела судорожно сжать их в кулаке. Она низко поклонилась.       — Что это у тебя? — мечник кивнул на её сжатый кулак. — Отвечай.       — Моё… жалованье, господин. Хозяйка велела мне купить себе что-нибудь.       Сэйдзюро прищурился. Он сделал шаг ближе, приблизившись к ней вплотную.       — И что же ты решила купить?       Чиё молчала. Её глаза смотрели на грудь самурая, не смея подняться к его лицу.       — Отвечай, Чиё.       — Я… я не знаю, господин. Я не умею… желать. Я не знаю, как это.       Акэми, стоявшая позади, тихо вздохнула, и в её мягком взоре промелькнула глубокая печаль. Она подошла чуть ближе, словно желая оградить Чиё от излишне пристального внимания Сэйдзюро, но промолчала, ведая, что мечник не причинит девочке вреда.       Сэйдзюро же замер. Он протянул руку ладонью вверх.       — Дай их мне. Это приказ.       Чиё послушно разжала пальцы и высыпала скудные медяки в его широкую, сильную ладонь. Для наследника клана Ёсиока эта сумма была ничтожна, он оставлял во сто крат больше на чай служанкам.       — Акэми, — не оборачиваясь, позвал он. — Ступай в дом. Я вскорости присоединюсь к тебе.       — Будьте добры к ней, господин, — тихо, почти шёпотом попросила она и, легко шурша шёлком, скрылась за дверями.       Оставшись с Чиё наедине во внутреннем дворе, Сэйдзюро нежданно взял её за руку. Его пальцы, горячие и твёрдые, сомкнулись на её огрубевшем, холодном запястье.       — Идём.       Он повёл её прямо к чёрным вратам борделя, выводящим на шумную улицу квартала увеселений. Чиё перебирала ногами, стараясь не споткнуться, ведомая его сильной рукой. Ей воспрещалось покидать территорию, но спорить с Сэйдзюро Ёсиокой не дерзнул бы никто, даже стражники у ворот.       Они прошли не более двух десятков шагов, когда Сэйдзюро остановился у лотка старого торговца, продававшего засахаренные фрукты и сладости на деревянных палочках.       Мечник бросил на лоток монеты Чиё — все до единой.       — Дайте самую сладкую сливу в карамели, — велел он торговцу.       Старик, робея пред вооружённым самураем, суетливо протянул деревянную шпажку, на коей блестел в лучах заходящего солнца крупный плод, покрытый прозрачной сахарной глазурью.       Сэйдзюро взял сладость и повернулся к Чиё. Медленно, с неожиданной нежностью, он поднёс карамельную сливу к её устам.       — Открой, — молвил он тихо, и в его голосе не было и следа приказа — лишь мягкая просьба.       Чиё послушно приоткрыла губы. Сэйдзюро осторожно, почти благоговейно, прижал сладкий шарик к её рту.       — Откуси. Не спеши. Почувствуй вкус, — прошептал он, и в его словах звучала такая забота, словно он учил малое дитя делать первый шаг.       Она повиновалась. Сахарная корка хрустнула, и на язык хлынул яркий, упоительный сок спелой сливы. Вкус был столь неожиданно ярким на фоне её серого, безрадостного существования, что Чиё невольно зажмурилась. Из-под век скатилась одинокая слеза.       — Чувствуешь? — шёпотом спросил он, склоняясь ещё ближе. Его дыхание коснулось её виска, тёплое и бережное. — Сладко ли тебе?       Чиё сглотнула, с трудом справляясь с подступившими слезами. Она открыла глаза и посмотрела на него и впервые за долгие месяцы в её взоре не было мёртвой пустоты. Там мерцало робкое изумление, словно первый луч солнца после бесконечной зимы.       — Да, господин… — выдохнула она, и голос её дрогнул от невысказанной благодарности. — Сладко… так сладко…       Уголки губ Сэйдзюро медленно тронула мягкая, почти нежная усмешка. В его тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое, человечное — то, что он тщательно скрывал от мира.       — Вот видишь, — сказал он тихо, вкладывая недоеденную шпажку в её руку. Его длинные пальцы задержались на её грубой коже, бережно поглаживая красные, исцарапанные костяшки, словно залечивая невидимые раны. — Твоё жалованье не пропало понапрасну. Ешь и запомни это чувство, Чиё. Запомни, что значит желать чего-то. Это мой приказ… и моя просьба к тебе.       Он помедлил мгновение, глядя на неё с таким выражением, словно видел нечто драгоценное и хрупкое, что нуждается в защите. Затем развернулся и неспешной поступью направился обратно в дом удовольствий, оставив её стоять посреди шумной улицы.       Чиё смотрела на его удаляющуюся спину, сжимая в руке липкую сладость и чувствуя, как по щекам текут тихие слёзы. Впервые за много месяцев она не ждала приказа. Она сама, по собственной воле, поднесла сливу ко рту и откусила ещё кусочек. И вкус показался ещё слаще, ибо был приправлен благодарностью и робкой надеждой.       Глубоко внутри неё, под толщей льда, что сковывал её душу, забилась малая, но упрямая искра жизни. Дар от человека, который научил её вновь чувствовать.