Дитя любовного зелья.

Стыд пришёл на следующее утро, как похмелье. Элли проснулась, открыла глаза, и первое, что всплыло в сознании, было: «Я сказала ему, что хочу переспать». Она зажмурилась, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок, надеясь, что сейчас провалится обратно в сон или хотя бы перестанет чувствовать, как горят щёки. Не провалилась. Щёки горели. Всё лицо горело. Ей казалось, что если кто-нибудь сейчас войдёт в комнату, то увидит свечение. Она перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. «Я хочу тебя». Она сказала это. Вслух. Ему. Тому Реддлу. Семнадцатилетнему старосте, который смотрел на неё так, будто видел насквозь, и который, судя по всему, вообще не собирался спать с пятнадцатилетними пятикурсницами. Или собирался? Он сказал: «Ты не готова». Он не сказал «нет». Он не сказал, что не хочет. Он сказал, что она не готова. Это было почти хуже, чем прямое «нет». Потому что оставляло пространство для надежды, а надежда в её положении была опасной штукой. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Зелёные блики от озера играли на стенах, и этот свет, который она обычно любила, сегодня казался издевательски спокойным. В голове крутились вчерашние слова, его голос, его пальцы на её запястье, его губы, коснувшиеся кожи. Она провела пальцами по тому месту, где он касался, — кожа была гладкой, но ей казалось, что след остался. Что он будет гореть всегда, напоминая о том, как она опозорилась. Она решила, что сегодня не пойдёт в библиотеку. Вообще. Или пойдёт, но только за книгой. Быстро, незаметно, чтобы никто не успел её заметить. И уж точно не будет сидеть там часами, дожидаясь, когда он появится. Она сделает вид, что вчера ничего не было. Что она ничего не говорила. Что он ей просто приснился. Что она вообще не знает никакого Тома Реддла. Отличный план. Провальный, но отличный. Уроки тянулись бесконечно. На трансфигурации она едва не перепутала заклинание, превратив ёжика не в игольницу, а в кактус. Профессор Дамблдор посмотрел на неё поверх очков с лёгким удивлением, но ничего не сказал. На зельеварении Слайт был в своём репертуаре — орал на когтевранцев, перепутавших корень мандрагоры с корнем аконита. Элли сварила зелье на автомате, даже не глядя в рецепт, потому что знала его наизусть с одиннадцати лет. Но мысли были далеко. В коридоре, где он стоял. В её комнате, где он учил её танцевать. Вчера ночью, когда она сказала то, что не должна была говорить. После обеда она всё-таки пошла в библиотеку. Не потому, что передумала, а потому, что нужна была книга по древним рунам для эссе. Она могла бы взять её и на следующем уроке, но тогда пришлось бы объяснять профессору Бэбблинг, почему она не готова. А объяснять было нечего. Просто стыдно. Глупо. По-детски. Она вошла в библиотеку, стараясь ступать как можно тише. Ирма Пинс сидела за своей стойкой и даже не подняла головы — проверяла какие-то списки. Элли скользнула между стеллажами, нашла нужную полку, схватила книгу. Взгляд метнулся к дальнему столу — их столу у окна. Пусто. Она выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает. Быстро пошла к выходу, сжимая книгу так, будто это был спасательный круг. Никто не окликнул. Никто не остановил. Она вышла в коридор и почти побежала к подземельям. В комнате она села за стол, разложила книги. Эссе по древним рунам было скучным, но безопасным. Она переписала введение три раза, потому что не могла сосредоточиться. Потом взялась за основной текст. Строчки расплывались перед глазами, и она то и дело ловила себя на том, что смотрит в стену, прокручивая в голове вчерашний разговор. «Я хочу тебя». Господи, она реально это сказала. Сказала, глядя ему в глаза. Сказала, стоя в коридоре в одной пижаме. Сказала, когда его пальцы сжимали её запястье. Она зажмурилась, отложила перо, потерла виски. Идиотка. Полная идиотка. Она перечитала написанное. Всё было неправильно. Аргументы не работали, цитаты не совпадали, логика хромала на обе ноги. Она зачеркнула абзац, написала новый. Снова зачеркнула. Перо оставляло кляксы на пергаменте, и это раздражало ещё больше. — Ты издеваешься? — сказала она вслух, глядя на очередную помарку. Ответа не было. Она снова взялась за перо. Она не сразу его заметила. Сосредоточилась на тексте, пытаясь выстроить логическую цепочку, и в какой-то момент просто перестала воспринимать окружающее. А потом почувствовала. Не услышала, не увидела — именно почувствовала. Тепло. Дыхание на шее. Чьё-то присутствие за спиной, такое близкое, что волоски на затылке встали дыбом. Она замерла, не решаясь обернуться. В комнате было тихо, только перо скрипело по пергаменту, и её собственное дыхание казалось оглушительным. Рука появилась из-за плеча. Длинные бледные пальцы легли на стол, указательный ткнул в строчку, которую она только что написала. — Здесь ошибка, — сказал он. Голос был спокойным, будничным, будто он приходил к ней каждый день и поправлял домашние задания. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Он просто появился, как всегда, бесшумно, как тень. Она сжала перо так сильно, что костяшки побелели. — Я не просила проверять, — сказала она, не оборачиваясь. — А я и не спрашивал. Его дыхание касалось её шеи, и это было невыносимо. Она подалась вперёд, к столу, но он переместил руку, и теперь его пальцы лежали с другой стороны от её пергамента, почти касаясь её локтя. — Ты избегаешь меня, — сказал он. Это был не вопрос. — Я занята, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты зашла в библиотеку, взяла книгу и ушла, даже не поздоровавшись. — Я торопилась. — Врёшь. Она промолчала. Он стоял за спиной, и она чувствовала его всем телом — тепло, запах, тяжесть взгляда, который она не видела, но чувствовала физически. — Когда ты стала такой стеснительной? — спросил он. В голосе появилась усмешка, лёгкая, почти ласковая. — Вчера ты мне чуть ли не... хотя нет. Не чуть ли. Ты прямо сказала, что хочешь со мной переспать. Она зажмурилась. Слова ударили пощёчиной, хотя он говорил спокойно, даже лениво. — А сейчас прячешься от меня, — продолжил он. — Интересная динамика. — Отстань, — сказала она. — Даже так? — Да, так. — Она повернулась к нему, насколько позволяло расстояние, и упёрлась взглядом в его подбородок — выше она не могла поднять голову, потому что он стоял слишком близко. — Вчера я не подумала и ляпнула лишнего. Ты мне уже дал ответ. Будь добр, его соблюдать. — Ответ? — Он наклонил голову, и теперь она видела его глаза — тёмные, спокойные, с тем самым прищуром, который она научилась распознавать. — Я не давал ответа. — Ты сказал «иди». — Это не ответ. Это было временное решение. — Мне всё равно. Она попыталась встать, но он переместил вторую руку на стол, и теперь его ладони лежали по обе стороны от неё, замыкая в ловушку. Она могла бы проскользнуть вперёд, если бы не стол, могла бы назад, если бы не он. Она сидела, зажатая между столом и его телом, и чувствовала, как в груди поднимается паника пополам с чем-то ещё, чему она отказывалась давать название. — Элли, — сказал он. Голос стал тише, почти мурлыкающим. — Ты вчера была смелее. — Вчера я была глупее. — Мне нравится, когда ты смелая. — А мне не нравится, когда ты провоцируешь. Он усмехнулся. Близко. Слишком близко. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, видела, как двигаются его губы, когда он говорит. — Даже если представится возможность увидеть меня в чём-то, кроме рубашки? — спросил он. Она дёрнулась. Вскочить не получилось — он стоял слишком близко, и любое движение означало бы касание. Она не была готова касаться. — Реддл, — сказала она, и голос прозвучал резче, чем она хотела. — Отвали. Хватит подъёбывать. Он не двинулся. Стоял, смотрел сверху вниз, и на его губах играла лёгкая, дразнящая улыбка. — Неа, — сказал он. Она уставилась на него. В груди кипело. Стыд, злость, желание ударить его, желание схватить за воротник и притянуть к себе — всё смешалось в один горячий ком, который душил. — Ты невыносим, — сказала она. — Знаю. — Ты специально это делаешь. — Делаю что? — Загоняешь меня в угол. Физически. Морально. Ты хочешь, чтобы я снова ляпнула что-нибудь, о чём потом пожалею. Он наклонил голову, рассматривая её так, будто она была интересным экземпляром в коллекции. — А ты пожалела? — Да. — О чём именно? О том, что сказала, или о том, что не сделала? Она открыла рот, закрыла. Он усмехнулся — коротко, почти неслышно. — Вот, — сказал он. — Я так и думал. Он отошёл наконец. Сделал шаг назад, потом второй, сел на её кровать, не спросив разрешения. Откинулся на подушки, положил ногу на ногу, сложил руки на груди. Весь его вид говорил: я никуда не тороплюсь. Элли сидела за столом, сжимая перо, и чувствовала, как бешено колотится сердце. — Ты не можешь просто войти в чужую комнату и... — начала она. — Могу, — перебил он. — И вошёл. — Это наглость. — Это уверенность. Она развернулась на стуле, чтобы смотреть на него. Он сидел на её кровати, и это было странно — видеть его там, среди её подушек, её одеяла. Слишком интимно. Слишком неправильно. — Чего ты хочешь? — спросила она. — Поговорить. — О чём? — О том, что случилось вчера. — Ничего не случилось. — Случилось. Ты сказала, что хочешь меня. Я сказал, что ты не готова. Ты убежала. Теперь ты прячешься. — Я не прячусь. — Прячешься. — Он посмотрел на неё в упор. — И это странно. Ты была смелой. А теперь ведёшь себя как нашкодивший котёнок. — Спасибо за комплимент. — На здоровье. Она стиснула зубы. Он смотрел на неё спокойно, выжидающе, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Или вскочить и вытолкать его вон. Или... она отогнала третью мысль. — Слушай, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Вчера была ночь. Я не спала. Я сказала то, что не имела в виду. — Имела. — Не имела. — Врёшь. — А ты не знаешь, что у меня в голове. — Знаю. — Он наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Ты хочешь меня. Ты хочешь этого с той самой ночи, когда я учил тебя танцевать. Может, даже раньше. Но ты боишься. Боишься, что я скажу «нет». Боишься, что скажу «да». И ты не знаешь, что хуже. Она молчала. Потому что он был прав. Он был абсолютно прав, и это бесило больше всего. — И что ты предлагаешь? — спросила она. — Мы будем сидеть и обсуждать мои страхи? — Мы будем сидеть и обсуждать твои страхи, пока ты не перестанешь от меня прятаться. — Я не прячусь. — Ты сегодня не пришла в библиотеку. Ты взяла книгу и сбежала. Ты даже не посмотрела в мою сторону. — А ты был в библиотеке? — Был. Ждал. Она моргнула. Это было неожиданно. — Ждал? Зачем? — Чтобы поговорить. — Он усмехнулся. — А ты сбежала. Пришлось идти за тобой. — Ты мог бы подойти в библиотеке. — А ты могла бы не сбегать. Они смотрели друг на друга. Тишина в комнате была плотной, почти осязаемой. — Ладно, — сказала она наконец. — Я сбежала. Потому что мне было стыдно. — Из-за того, что сказала? — Из-за того, как это прозвучало. — А как это прозвучало? — Как... не знаю. Пошло. Глупо. Как будто я... — Она запнулась, подбирая слова. — Как будто я какая-то... — Желающая? — подсказал он. — Да. Желающая. Слишком. Он усмехнулся — на этот раз мягче, чем обычно. — Ты и есть желающая. Это не преступление. — Для пятнадцатилетней пятикурсницы, которая говорит старосте, что хочет с ним переспать, это выглядит именно как преступление. — Почему? — Он подался вперёд. — Потому что ты думаешь, что должна быть скромной? Потому что тебе сказали, что девочки не говорят таких вещей? — Потому что это неловко. — Неловко — это когда ты наступаешь на ногу партнёру в танце. А то, что ты сказала... это честно. Она смотрела на него, не зная, что ответить. Он говорил так, будто в этом не было ничего странного. Будто она призналась ему в любви при свечах, а не выпалила посреди коридора в пижаме. — Ты странный, — сказала она. — Это я-то странный? — Он поднял бровь. — Да. Ты. Нормальные люди после таких слов либо убегают, либо пользуются моментом. А ты... ты пришёл меня ловить и читать нотации. — Я не читаю нотации. Я пытаюсь понять, чего ты хочешь на самом деле. — Я уже сказала, чего хочу. — Ты сказала, что хочешь меня. Это не ответ. Это... направление. Она засмеялась. Неожиданно, искренне. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? удовлетворение? — Ты невыносим, — повторила она. — Ты уже говорила. — Я знаю. Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение наконец отпускает. Он сидел на её кровати, смотрел на неё, и это всё ещё было странно, но уже не так страшно. — Я не хочу, чтобы ты пряталась, — сказал он. — Это глупо. — Я не буду. — Обещаешь? — Обещаю. Он кивнул, будто принимая её слова к сведению. — Тогда иди сюда. — Куда? — Сядь рядом. Я не кусаюсь. Она посмотрела на него, потом на кровать. Сердце снова забилось чаще. — Зачем? — Поговорим. — Мы уже говорим. — Хочу видеть твоё лицо. Она почувствовала, как щёки заливает румянец. Он заметил — конечно, заметил. Усмехнулся, но ничего не сказал. Она встала, прошла к кровати, села на край — так, чтобы между ними оставалось расстояние. Он не двинулся, но смотрел пристально, изучающе. — Ты всегда такая красная? — спросил он. — Заткнись. — Грубо. — А ты заслужил. Он усмехнулся. — Расскажи мне, — сказал он. — О чём? — О себе. Откуда ты на самом деле? Что ты скрываешь? Почему ты здесь? Она напряглась. Вопросы были неожиданными, и она не знала, как на них отвечать. — Я уже рассказывала. Из Австралии. Перевод. — Врёшь. — Не всё. — Достаточно, чтобы я заметил. Он наклонился ближе, и она почувствовала, как расстояние между ними сокращается. Не вставая с места, не делая резких движений — просто наклонился, и вот уже его лицо в полуметре от её. — Ты знаешь больше, чем должна, — сказал он. — Твои знания выше программы. Ты говоришь на темы, которые не проходят на пятом курсе. Ты смотришь на меня так, будто знаешь что-то, чего не знаю я. — У всех есть секреты. — Да. Но твои секреты — особенные. — С чего ты взял? — Я чувствую. Она смотрела на него, и внутри всё дрожало. Он был прав. Он был слишком умён, слишком наблюдателен. Она не могла врать ему, но не могла и сказать правду. — Я не могу рассказать, — сказала она. — Почему? — Потому что... это не моя тайна. Он смотрел на неё долго. Так долго, что она уже ждала, что он начнёт давить, требовать, угрожать. Но он просто сидел и смотрел. — Хорошо, — сказал он наконец. — Не рассказывай. — Ты не будешь спрашивать? — Буду. Но не сейчас. Она выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Он откинулся на подушки, и на его лице снова появилось то спокойное, расслабленное выражение, которое она видела в библиотеке, когда он читал свои книги. Он был дома. В её комнате. На её кровати. И это было так странно, так неправильно, так... правильно. — Ты собираешься сидеть там весь вечер? — спросила она. — А ты собираешься меня выгонять? — Должна бы. — Но не выгоняешь. Она вздохнула. — Не выгоняю. Он улыбнулся — той улыбкой, которая была почти тёплой, почти настоящей. — Тогда иди сюда, — сказал он. — Садись нормально. Не на краю. Она посмотрела на него, на расстояние между ними, на подушки, которые он отодвинул, освобождая место. Сердце колотилось. — Ты не перестанешь? — Нет. Она подвинулась ближе. На ширину ладони. Потом ещё. Теперь они сидели рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. — Видишь? — сказал он. — Не так страшно. — Откуда ты знаешь, что мне страшно? — Ты дрожишь. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она заставила их лечь на колени, сцепила пальцы. — Это от холода, — сказала она. Он взял её руку. Просто взял, не спрашивая, не предупреждая. Пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. Она замерла. — Успокойся, — сказал он. — Я не собираюсь тебя есть. — Я знаю. — Тогда дыши. Она выдохнула. Потом вдохнула. Потом снова выдохнула. Его пальцы лежали на её руке, и это было... странно. Хорошо. Страшно. Всё сразу. — Ты всегда так реагируешь на прикосновения? — спросил он. — Я не привыкла. — К прикосновениям? — К твоим. Он усмехнулся. Не отпустил руку. — Привыкай, — сказал он. Они сидели так долго. Он держал её руку, иногда проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони — медленно, лениво, будто изучал. Она смотрела на его пальцы, на свои пальцы, на то, как они лежат вместе, и не могла поверить, что это происходит. — Ты когда-нибудь держал кого-то за руку? — спросила она. — Держал. — Много? — Достаточно. — И что ты чувствовал? Он задумался. Пальцы на её руке замерли. — Ничего, — сказал он. — Обычно я не чувствую. — А сейчас? Он посмотрел на неё. Взгляд был тёмным, глубоким, и в нём не было того расчёта, который она привыкла видеть. — Сейчас — другое. — Что другое? — Ты другая. Она не знала, что ответить. Слова застряли в горле. Он сжал её руку чуть сильнее, и этот жест был таким простым, таким человеческим, что у неё защипало в глазах. — Не плачь, — сказал он. — Я не плачу. — Глаза мокрые. — Это аллергия. — На что? — На тебя. Он усмехнулся — искренне, без притворства. И в этой усмешке было что-то такое, что заставило её улыбнуться в ответ. Они проговорили до самого вечера. О книгах, об учителях, о том, как Слайт снова чуть не усыпил полкласса. О древних рунах, которые она ненавидела, и о трансфигурации, которую обожала. Он рассказывал о своих исследованиях — не о тёмной магии, о которой она знала из книг Гарри, а о чистой теории, о структуре заклинаний, о том, как магия работает на самом деле, а не так, как пишут в учебниках. Она слушала, и в какой-то момент поймала себя на том, что смотрит на его губы. Он говорил, и она видела, как они двигаются, как меняется выражение лица, когда он увлечён темой. Она смотрела, и внутри разливалось тепло, которому она не могла дать названия. — Ты слушаешь? — спросил он. — Да. — О чём я сказал? — О структуре заклинаний. О том, что учебники врут. — А что именно я сказал про структуру? Она замялась. Он усмехнулся. — Не слушаешь. — Слушаю, но отвлекаюсь. — На что? Она посмотрела на него. Прямо. В глаза. — На тебя. Он замер. Секунду, другую. Потом улыбнулся — медленно, с прищуром. — Тебе нужно научиться концентрироваться. — Я умею. — Плохо умеешь. — Это ты отвлекающий фактор. — Я — фактор? — Ты — главный фактор. Он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. — И что ты собираешься с этим делать? — спросил он. — Ничего. — Почему? — Потому что ты сказал, что я не готова. Он смотрел на неё. Взгляд был тёмным, тяжёлым, и она чувствовала, как он давит, как проникает сквозь кожу. — Может, я ошибался, — сказал он. Сердце пропустило удар. — Что? — выдохнула она. — Может, я ошибался, — повторил он. — Когда сказал, что ты не готова. Она смотрела на него, и внутри всё дрожало. Он был так близко. Так близко, что она чувствовала запах его одеколона, видела тёмные крапинки в его глазах, слышала его дыхание. — Том, — сказала она. — Что? — Ты специально это делаешь? — Что именно? — Сводишь меня с ума. Он усмехнулся — тихо, почти неслышно. — Получается? — Да. Он поднял руку, коснулся её лица. Пальцы скользнули по щеке, по скуле, остановились на подбородке. Она замерла, боясь дышать. — Ты красивая, — сказал он. — Когда не краснеешь. — Я всегда краснею. — Знаю. Поэтому и сказал. Она открыла рот, чтобы ответить, но он не дал. Его пальцы сжали её подбородок, приподняли, и она поняла, что сейчас... сейчас он... Он поцеловал её. Нежно. Медленно. Его губы были тёплыми, мягкими, и она чувствовала их вкус — горьковатый, странный, как кофе без сахара. Её сердце колотилось где-то в горле, и она не знала, что делать с руками, с телом, с собой. Он отстранился. Посмотрел на неё. Улыбнулся. — Теперь ты готова? — спросил он. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Губы горели, в голове шумело. — Элли? — позвал он. — Да, — выдохнула она. — Готова. Он снова поцеловал её. На этот раз дольше, увереннее, и она наконец расслабилась, закрыла глаза, позволила себе чувствовать. Его губы на её губах. Его руку на её щеке. Его дыхание, смешанное с её дыханием. Когда он отстранился, она открыла глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Не холод. Не расчёт. Что-то живое. Настоящее. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это от восторга, — ответила она. — Или от страха. Не знаю. Он усмехнулся, притянул её к себе, обнял. Она уткнулась носом в его шею, чувствуя, как бьётся его пульс — ровно, спокойно, совсем не так, как у неё. — Ты сказал, что не умеешь любить, — прошептала она. — Я и не умею. — А это что? — Не знаю. — Он провёл рукой по её волосам. — Но мне нравится. Она закрыла глаза. Внутри было тепло. Впервые за долгое время — тепло. Они просидели так до темноты. Он обнимал её, иногда целовал в макушку, в висок, в уголок губ. Она чувствовала его руки на своей спине, его дыхание на своих волосах, и ей казалось, что время остановилось. Что нет ничего, кроме этой комнаты, этой кровати, этого момента. — Мне пора, — сказал он наконец. — Не уходи. — Надо. Завтра уроки. — Ещё немного. Он усмехнулся, но не двинулся. — Ты упрямая, — сказал он. — Это семейное. Он помолчал. Потом отстранился, заглянул ей в глаза. — Завтра в библиотеке, — сказал он. — В четыре. Не опаздывай. И не сбегай. — Не буду. — Обещаешь? — Обещаю. Он поцеловал её в лоб, встал. Поправил рубашку — она успела заметить, что она помялась, и это было странно, видеть его неидеальным. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах была та самая усмешка, которая сводила её с ума. — До завтра, — сказал он. — До завтра. Он вышел. Дверь закрылась. Элли осталась сидеть на кровати, обхватив колени руками, чувствуя, как губы до сих пор горят, как сердце колотится, как внутри разливается что-то тёплое, светлое, чему она не могла дать названия. Она провела пальцами по губам. Он целовал её. Он сказал, что ошибался. Он сказал, что она готова. Она легла на подушку, уставилась в потолок. Зелёные блики играли на стенах, и ей казалось, что они танцуют. — Ты влипла, Грейнджер, — сказала она вслух. И улыбнулась.