Дитя любовного зелья.

Недели, прошедшие после вечера в клубе Слизней, превратились в странное, тягучее время, которое Элли измеряла не днями и не уроками, а моментами, проведёнными рядом с Томом. Она научилась распознавать его расписание, знала, когда он заканчивает занятия, когда идёт в библиотеку, когда возвращается в гостиную. Не следила — нет, она убеждала себя, что просто обратила внимание, потому что они друзья, потому что он помогает ей с учёбой, потому что... потому что. Она искала встреч. Приходила в библиотеку раньше, чтобы занять их обычный стол. Ждала, когда он закончит разговоры с профессорами после уроков. Иногда, когда он задерживался, она находила предлог зайти в гостиную старост — спросить о домашнем задании, показать эссе, уточнить тему, которую он объяснял. Предлоги были тонкими, почти прозрачными, но она не знала, как иначе. Том замечал. Конечно, замечал. Он был слишком умён, чтобы не видеть, как она ищет его взглядом в Большом зале, как садится поближе в библиотеке, как придумывает вопросы, на которые уже знает ответы. Это было почти смешно — её неуклюжие попытки быть рядом, её неловкость, когда он смотрел на неё чуть дольше обычного. Но он не отстранялся. Не говорил, чтобы она оставила его в покое. Не делал того, что делал с другими, когда они становились слишком навязчивыми. Вместо этого он наблюдал. Смотрел, как она краснеет, когда он садится слишком близко. Смотрел, как её пальцы дрожат, когда он случайно касается её руки. Смотрел — и ждал. Он не понимал, зачем она это делает. Не мог понять. В его мире никто ничего не делал просто так. Люди сближались, чтобы получить выгоду, чтобы использовать, чтобы потом выбросить. Он сам так делал. И она... она была другой. Но он не знал, насколько другой. Не знал, что у неё на уме, что она ищет, чего хочет. И это его одновременно раздражало и завораживало. Она не льстила ему, как другие девчонки. Не пыталась понравиться, не строила глазки, не искала повода остаться наедине. Она просто... была рядом. И каждый раз, когда он видел её, слышал её голос, чувствовал её взгляд, что-то внутри него сдвигалось. Небольно. Едва заметно. Но сдвигалось. Он не знал, что с этим делать. И это было странно. Том Реддл всегда знал, что делать. Ночь выдалась тяжёлой. Элли лежала в кровати, смотрела на зелёные блики, которые играли на потолке, и не могла уснуть. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же — к его голосу, к его взгляду, к тому, как он коснулся её плеча в коридоре, когда провожал после вечера. Она переворачивалась с бока на бок, сбивала простыни, снова поправляла их. В комнате было душно — даже вода за окном, казалось, застыла, не двигаясь, не принося прохлады. Она встала. Прошлась по комнате, босиком по холодному каменному полу. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. За ним была чернота — озеро, в котором иногда мелькали тени русалок, но сейчас было пусто. Только вода и тишина. Пижама была тонкой, летней — шорты и майка, которые Гермиона купила ей прошлым летом, когда они ездили в магловский торговый центр. Элли никогда не задумывалась, как это выглядит, но сейчас, поймав своё отражение в стекле, почувствовала, что одежды на ней слишком мало. Но переодеваться не хотелось — жара душила. Она вышла в коридор. Гостиная Слизерина была пуста, камин погас, только зелёный свет от воды просачивался сквозь окна, делая всё вокруг призрачным, нереальным. Она постояла минуту, прислушиваясь к тишине. Никого. Все спят. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь, выходящую в подземелья, и шагнула в коридор. Прохлада ударила в лицо. Каменные стены, сырой воздух, запах древности — всё это было знакомым, почти родным. Она сделала несколько шагов, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань пижамы. Хотелось постоять здесь, в тишине, подышать, успокоить мысли, которые не давали спать. Она сделала ещё шаг — и замерла. Том стоял в трёх метрах от неё, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. На нём была белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы сверху, и тёмные брюки. Волосы были слегка растрёпаны, лицо — спокойное, расслабленное, но глаза смотрели внимательно, цепко. Она не услышала, как он подошёл. Не почувствовала. Он просто появился — из темноты, из тишины, будто всегда был здесь, ждал. Она вдохнула — резко, испуганно. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Она сделала шаг назад, собираясь вернуться в гостиную, извиниться, сделать вид, что ничего не случилось. — Стой, — сказал он. Голос был тихим, но в пустом коридоре прозвучал отчётливо, как удар хлыста. Она замерла. Смотрела на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как тело покрывается мурашками — то ли от холода, то ли от его голоса, то ли от того, как он смотрел на неё в полумраке. — Не спится? — спросил он. — Да, — ответила она, и голос прозвучал хрипло, неуверенно. Он отлепился от стены, сделал шаг к ней. Она не отступила, но всё внутри сжалось. — Я не это хотел спросить, — сказал он. — Зачем ты это делаешь? — Что делаю? — Сближаешься. Ищешь встреч. Придумываешь предлоги. — Он остановился в шаге от неё. — Зачем? Она смотрела на него, и внутри всё дрожало. Она знала, что он заметит. Знала, что он слишком умён, чтобы не понять. Но сейчас, когда он спросил прямо, когда стоял так близко и ждал ответа, все слова, которые она готовила, куда-то исчезли. — Я не знаю, — сказала она. — Врёшь. — Немного. Он ждал. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, давящий, и от этого взгляда хотелось спрятаться, убежать, закрыть лицо руками. Но она стояла, смотрела в ответ и пыталась собрать мысли. — На это есть несколько причин, — сказала она наконец. Он поднял бровь. — Я никуда не тороплюсь. Она выдохнула. Слова находились с трудом, она чувствовала каждое из них, прежде чем произнести. — Ты и я... мы оба одиноки, — сказала она. — Я просто хочу помочь. И тебе, и себе. — Помочь? — Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Чем? — Не знаю. Просто быть рядом. Чтобы ты знал, что есть кто-то, кому не всё равно. Он смотрел на неё долго. Так долго, что она уже пожалела о своих словах. Потом сделал ещё шаг. Теперь они стояли вплотную. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, чувствовала запах его одеколона — древесный, горьковатый, который она научилась узнавать из тысячи. — Ты привлекаешь внимание к своей персоне, — сказал он. — Это заметно. — Я не перехожу черту, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Он усмехнулся. — Да? — Да. — А мне кажется, наоборот. — Он наклонился ближе. — Ты выходишь ночью в коридор в одной пижаме. Ты ищешь меня в библиотеке. Ты краснеешь, когда я сажусь рядом. Ты придумываешь вопросы, на которые уже знаешь ответы. Это, по-твоему, не переход черты? Она смотрела на него, чувствуя, как щёки горят. Он был прав. Он видел всё. Замечал всё. И теперь стоял перед ней, раз за разом называя то, что она так старательно скрывала. — Ты делаешь это специально, — сказала она. — Что? — Провоцируешь меня. Садишься близко. Смотришь. Касаешься. Ты знаешь, что я отвлекаюсь, и делаешь это специально. Он усмехнулся — медленно, с прищуром. — Провоцирую тебя сделать что? Она почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, что-то, что она сдерживала неделями. Злость? Обиду? Желание? — Врезать тебе, — сказала она. — За твой язык. И за твоё поведение. Он замер. Смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, не холод, а что-то более живое, более тёплое. Удивление? Интерес? — Врезать мне? — переспросил он. — Ты, пятикурсница, хочешь врезать мне, старосте? — Ты меня провоцируешь. — Провоцирую, — согласился он. — Но ты позволяешь. — Потому что... — Потому что? Она замолчала. Слова застряли в горле. Он ждал, и от этого ожидания всё внутри сжималось. — Потому что ты мне нравишься, — выдохнула она. — Ты это хотел услышать? Он смотрел на неё. Взгляд стал глубже, темнее. Он подался вперёд, и она почувствовала, как его дыхание касается её губ. — А если бы я сказал, что ты мне тоже нравишься? — спросил он тихо. — Я бы не поверила. — Почему? — Потому что ты не умеешь любить. Ты сам говорил. Он замер. Рука, которую он уже почти поднял, чтобы коснуться её лица, опустилась. — Говорил, — сказал он. — И не ошибся. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё рушится. Она знала. Знала с самого начала. Но сейчас, когда он подтвердил это, когда сказал прямо, без прикрас, стало больно. Больнее, чем она ожидала. — Тогда зачем ты это делаешь? — спросила она. — Зачем приближаешь меня, если знаешь, что не сможешь ответить? Он молчал. Секунду, другую, третью. Потом шагнул назад, прислонился к стене. В темноте его лицо казалось высеченным из камня — красивое, холодное, недосягаемое. — Иногда я сам не знаю, зачем я что-то делаю, — сказал он. — Это случается редко. Но с тобой... с тобой это случается. Она смотрела на него, и внутри всё дрожало. Не от страха. От того, что он сказал. От того, как он сказал. От того, что в его голосе, впервые за всё время, она услышала что-то, похожее на честность. — Том, — сказала она. — Да? — Я когда-нибудь увижу тебя в чём-то, кроме рубашки? Он поднял бровь. Вопрос, казалось, застал его врасплох. — Что? — Ты всегда в рубашке. Даже ночью. Даже когда все спят. Я думаю, ты спишь в рубашке. Он усмехнулся — на этот раз искренне, без притворства. — Ты думаешь о том, в чём я сплю? — Иногда. — Это странно. — Я знаю. Он помолчал. Задумался. Потом посмотрел на неё долгим взглядом. — Не думаю, что ты когда-нибудь увидишь меня в чём-то другом, — сказал он. — Рубашка — это... форма. Без неё я буду не я. — А кто ты без неё? — Этого не знает никто. Даже я. Она смотрела на него, и в этом признании было что-то, что заставило её сердце биться чаще. Он открылся. Хотя бы немного. Хотя бы на секунду. Этого было достаточно. Она сделала шаг к нему. Он не отступил. Она подняла руку, коснулась его плеча. Ткань рубашки была тонкой, почти прозрачной на ощупь. Под ней чувствовалось тепло — живое, настоящее. — А если я скажу, что хочу увидеть тебя без неё? — спросила она. Он смотрел на неё. Взгляд был тяжёлым, тёмным, и она чувствовала, как он давит, как проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. — Ты не готова, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты дрожишь. Она замерла. Он был прав. Её пальцы дрожали на его плече, и она не могла это контролировать. Он взял её за запястье, убрал руку со своего плеча. Не отпустил, просто держал, сжимая чуть сильнее, чем нужно. — Ты слишком много хочешь, Элли, — сказал он. — Слишком быстро. — Я хочу тебя, — сказала она. — Не сегодня. Не сейчас. Но хочу. Он смотрел на неё долго. Так долго, что она уже пожалела о своих словах. Потом медленно поднёс её руку к своим губам. Коснулся запястья — лёгко, почти невесомо. Она чувствовала его дыхание на своей коже, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Иди спать, Элли, — сказал он. — Том... — Иди. Пока я не передумал. Она смотрела на него, не в силах двинуться. Он отпустил её руку, шагнул назад. Сделал этот жест таким спокойным, таким контролируемым, будто ничего не произошло. Она развернулась и пошла к двери гостиной. Каждый шаг давался с трудом, ноги не слушались. У двери она остановилась, обернулась. Он стоял на том же месте, смотрел на неё. В темноте коридора его лицо было в тени, и она не видела выражения глаз. — Ты сказал, что не знаешь, зачем приближаешь меня, — сказала она. — Я знаю. — И зачем? — Потому что я тебе нужна. Даже если ты не хочешь этого признавать. Она не дождалась ответа. Открыла дверь и шагнула в гостиную. Она не спала до самого утра. Сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на свои руки — туда, где его губы касались её запястья. Кожа до сих пор горела. В комнате было темно, только зелёные блики от озера играли на стенах. Она думала о том, что сказала ему. «Я хочу тебя». Слова вырвались сами, без контроля, без фильтра. Она не планировала их, не готовила. Они просто появились, и теперь висели в воздухе, и она не могла их забрать обратно. Но она не жалела. Это было правдой. Она хотела его. Не как друга, не как наставника, не как загадку, которую нужно разгадать. Она хотела его тело, его руки, его губы. Она хотела чувствовать его тяжесть на себе, его дыхание на своей шее, его пальцы, сжимающие её бёдра. Она хотела, чтобы он раздел её — медленно, с той же уверенностью, с какой водил в танце. Чтобы он смотрел на неё так, как смотрел в коридоре, — тёмным, тяжёлым взглядом, от которого всё внутри переворачивалось. Она зажмурилась, пытаясь прогнать образы. Поздно. Они уже были в её голове, пульсировали под закрытыми веками, разливались жаром по телу. Она представила, как он расстёгивает пуговицы своей рубашки — одну за другой, медленно, не торопясь. Как рубашка падает на пол, открывая его плечи, его грудь, его живот. Как он наклоняется к ней, и его кожа касается её кожи — горячая, живая, настоящая. Она представила, как его руки скользят по её телу, изучая, пробуя, запоминая. Как его губы находят её губы — не нежно, не мягко, а требовательно, жадно, с тем самым голодом, который она видела в его глазах. Как он входит в неё — медленно, глубоко, чувствуя каждое движение, каждую дрожь. Как её пальцы впиваются в его спину, оставляя следы. Как его голос — тихий, хриплый — шепчет её имя. Она открыла глаза. Сердце колотилось, дыхание сбилось, простыни были скомканы. Она села, провела рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. — Ты идиотка, — прошептала она. — Полная идиотка. Но где-то глубоко, там, куда она не хотела заглядывать, она знала, что это не идиотизм. Это было то, что она чувствовала. И она не могла это контролировать. Том не спал. Сидел в своей комнате, смотрел на огонь в камине и думал. О ней. О её руке на его плече. О её пальцах, дрожащих на его рубашке. О её словах: «Я хочу тебя». Она не понимала, что говорит. Не понимала, чего хочет. Она была слишком молодой, слишком наивной, слишком доверчивой. Она думала, что он — загадка, которую можно разгадать. Что он — человек, которого можно спасти. Она ошибалась. Он не нуждался в спасении. Он нуждался в силе. В знаниях. В контроле. В том, чтобы никто не стоял на его пути. Но она... она была на его пути. И он не мог заставить себя убрать её. Он вспомнил, как она смотрела на него в коридоре. В её глазах был страх, но не перед ним. Она боялась себя. Боялась того, что чувствует. Боялась того, что может случиться, если она позволит себе пойти дальше. И это было... странно. Том Реддл привык, что люди боятся его. Привык, что они смотрят с опаской, с восхищением, с желанием угодить. Но чтобы кто-то боялся своих чувств к нему — это было новым. Он подумал о том, что она сказала про рубашку. «Я когда-нибудь увижу тебя в чём-то, кроме рубашки?» Он сказал, что не думает. Это было правдой. Рубашка была щитом, границей, формой. Без неё он был уязвим. Без неё он был просто Томом. Сиротой из приюта. Мальчишкой, которого никто не хотел. Но с ней... с ней он иногда забывал, зачем нужен этот щит. С ней он иногда чувствовал себя просто человеком. И это было страшно. Не так, как страшно было в детстве, когда он понимал, что он не такой, как другие. А по-другому. Более глубоко. Более лично. Он не знал, что с этим делать. И это было странно. Том Реддл всегда знал, что делать. Она сидела на кровати, смотрела в одну точку на стене и думала. О нём. О том, что сказала. О том, что он сказал в ответ. О том, как его губы коснулись её запястья. — Хоть я и наивная, — сказала она в пустоту, — но по глазам вижу, что ты попал под влияние. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но в тишине комнаты он казался оглушительным. — Если я смогу вести дальше, то смогу изменить тебя, — продолжила она, и в голосе появилась твёрдость, которой она не ожидала от себя. — По крайней мере, я на это надеюсь. Слова повисли в воздухе, и она сама удивилась тому, как спокойно, как уверенно они прозвучали. Будто она не сомневалась. Будто она знала, что делает. Будто она действительно верила в то, что говорит. Она легла на подушку, уставилась в потолок. Зелёные блики от озера играли на стенах, и в этой игре было что-то успокаивающее, что-то, что помогало ей дышать ровнее. — Я изменю тебя, — прошептала она. — Или умру, пытаясь. Она не знала, откуда взялись эти слова. Они пришли сами, как приговор, как клятва, как обещание, которое она давала себе и ему. И когда она произнесла их, внутри что-то щёлкнуло. Не страх, не сомнение. Что-то более твёрдое, более глубокое. Решение. Она закрыла глаза. Перед ними снова был он — в белой рубашке, с расстёгнутым воротом, с тем взглядом, который она не могла забыть. Она знала, что это опасно. Знала, что она играет с огнём. Знала, что может обжечься, может сгореть, может исчезнуть, оставив после себя только пепел. Но она не могла остановиться. Не хотела останавливаться. — Я изменю тебя, — повторила она. — Я заставлю тебя почувствовать. Она не знала, как это сделает. Не знала, сколько времени у неё есть. Не знала, хватит ли ей сил, чтобы пробить ту стену, которую он выстроил вокруг себя за годы одиночества и боли. Но она знала одно: она попробует. Он лёг в кровать, закрыл глаза. Перед ними стояло её лицо — каштаново-рыжие волосы, серо-карие глаза, та улыбка, которую она прятала, но не всегда успевала. Её губы, когда она сказала: «Я хочу тебя». Её пальцы, дрожащие на его плече. Она была опасна. Не так, как враги. Не так, как конкуренты. По-другому. Она была опасна тем, что заставляла его чувствовать. Тем, что пробиралась сквозь его броню, туда, где он не хотел никого пускать. Он не знал, что с этим делать. И это было странно. Том Реддл всегда знал, что делать. Он сжал зубы, прогнал образ. Не сейчас. Не сегодня. Потом. Когда-нибудь потом. Но он знал, что это «потом» наступит раньше, чем он готов. И когда оно наступит, он не будет знать, что делать. Она уснула только под утро, когда за окном начало сереть, и последней мыслью, которая промелькнула в её голове, был его голос: «Иди, пока я не передумал». Она не пошла бы. Если бы он не сказал, она не пошла бы. Она осталась бы. Она сделала бы то, о чём думала весь этот час, лёжа без сна. Она коснулась бы его лица. Она притянула бы его к себе. Она узнала бы, каково это — целовать его, чувствовать его руки на своём теле, слышать его голос, когда он шепчет её имя. Она не пошла. Но она хотела. И это желание было сильнее страха. Сильнее здравого смысла. Сильнее всего, что она знала о нём и о том, кем он станет. Она уснула с этой мыслью, и ей снился он — в белой рубашке, с расстёгнутым воротом, с тем взглядом, который был только для неё.