Департамент по мистическим делам

Поначалу Хуа Чэн был обыкновенным студентом. Действительно обыкновенным. Единственными его заботами был лишь просмотр, сессия и пособие «Как выжить, будучи студентом без семьи». Знаете, типичная студенческая жизнь. На пары послушно ходить, конспектировать каждое слово препода своим отвратительным почерком, а потом за шоколадку умолять старосту его отметить, потому что «мне день не понравился, я не приду». Короче, хорошая у него жизнь была. Обычная. Приятно обычная. Даже, можно сказать, стабильная. Все шло гладко. Он усердно грыз гранит науки, изредка встречаясь со своими друзьями, чтобы выпить пивка под футбол (который, очевидно, интересен ему не был, но ведь друг попросил!) и пообсуждать новые журналы «VOGUE», чтобы обсосать все сплетни про звезд. Это, естественно, тоже интересно ему не было. Они давно разминулись во вкусах и интересах. Так уж вышло, как бывает у друзей: вроде бы, время провести хочется, поболтать, просто прогуляться вместе, но схожих интересов попросту не осталось. Нет, у них был один смежный временной эпизод — школа, кружок по танцам, а следом — какая-то спортивная секция, просто потому что танцы надоели, но это было единственное, что их связывало сейчас. Ну, если не считать безумно долгой дружбы. Поговорить уже не о чем, только обсудить свои похожие студенческие жизни, пожаловаться на преподавателей и то, какое дерьмо сейчас на экранах показывают. Ну, на этом все. Большую часть своих встреч они молчали, а начинали полноценно говорить только тогда, когда алкоголь достаточно в голову бил. Хуа Чэн даже смел предположить, что так дружба и иссекает. До поры до времени. Потом же, он просто понял — он сам от них изолируется. Перестает идти на контакт, отказывается от совместных посиделок с бутылкой вина и настолками, больше не отвечает на сообщения. Словно и не было его никогда. В общем чате — тишина, в основном, по его инициативе. Он и так не особо болтливым был, но раньше там хотя бы какой-то шум происходил. Может, кто-то мем вкинул, кто-то посмеялся, кто-то историю рассказал, вспомнив из-за того мема. Сейчас — тишина. И он молчит. Потому что сходит с ума. Последнее время, он даже перестал появляться на учебе. Ни с того ни с сего, антисоциальный, но безумно талантливый студент просто исчез из поля зрения всех. Перестал отвечать куратору, проигнорировал уведомление от деканата о ста с лишнем часов пропусков, не отвечает даже собственным друзьям. А когда последние даже попытались прийти к нему домой, просто узнать, жив ли Хуа Чэн еще, им попросту никто не открыл дверь. Сколько не стучались, а в квартире тихо. Будто и нет там никого. Все окна закрыты блэкаут шторами, соседи тоже без понятия. Никуда ваш Хуа Чэн не выходил, не знаем такого. Нет его дома. А он был. Все время дома был, сидя в самом дальнем углу квартиры. Он уже пытался своим друзьям что-то сказать, намекнуть, что не все в порядке, как те наивно полагали. Ну, по его мнению. Скромному мнению скромного безумца. Они, естественно, не верили. Говорили, что у него «шиза», он приколист хуев да и черт с ним. Даже не вчитывались в его сообщения, пролистывая их мимо собственных глаз. Так, для галочки, не более. Сначала все шло относительно хорошо. Маленькие шорохи, то тут, то там. Головой он понимал, что нет тут шорохов, но все равно слышал. Крохотный шаг, стук в дверь, звук несуществующего уведомления на телефоне. Хуа Чэн даже ходил, проверял, мол, что за звуки? Такие обычно при усталости бывают. Или, может, в детстве, когда голова еще сырая, только-только из чьего-то влагалища вылезла. Ну, Хуа Чэн на усталость и списывал, на сессию, на диплом, просто на ужасное расписание. Потом забил. Временно. После этого начались настоящие голоса. Постоянный шепот в голове, тихий такой, невнятный. И не сказать ведь, что в голове. Они всегда были где-то рядом, может, в метре или двух от него самого. Где-то они усиливались, где-то их и не было вовсе, но факт оставался фактом: они были. В разных местах были разные голоса. Все, что мог разобрать Хуа Чэн в этом бормотании — это редкие «помогите», «убить» и «страшно». Ему тоже было страшно. Он тоже хотел помощи. Тоже хотел их убить, лишь бы голосов не было больше. Поэтому, отчасти, он их прекрасно понимал. Хотел понимать, пока сознание красной мигающей табличкой показывало «ЭТО НЕ НОРМАЛЬНО». Такими темпами, он даже к психологу записался, а следом к психотерапевту и даже психиатру, на всякий случай. Походил раз-два, понял, что быстро помочь ему не смогут, крутили только пальцем у виска, а потом и вовсе приходить перестал. Ни к одному из них. Единственная помощь, которую он оказывал сам себе — закидывался снотворным на ночь, чтобы хоть как-то уснуть. Вместе с голосами приходила и бессонница. Естественно, спать нормально не получалось. Хотелось вырезать себе барабанные перепонки, лишь бы этого не слышать. Он был готов даже спать с наушниками, с металлом или роком, играющим на всю громкость, и плевать он хотел на больную голову с утра. Лишь бы этого не слышать, не чувствовать бесконечный страх и паранойю. Но, как факт, даже с этим ничего не поменялось. Он все еще не мог уснуть. Было не ясно, это признаки психоза, невроза или попытка разума защитить самого себя, не позволяя засыпать в потенциальной опасности. Хуа Чэн предполагал, что все вместе. Добивающим фактором стали тени. Он постоянно их видел, где-то боковым зрением, где-то на задворках сознания. Черные, пустые силуэты, ходившие из комнаты в комнату, появляющиеся в любом месте, куда он только мог прийти. У них не было глаз, не было рта, не было ушей и даже носа. Лишь очертание чего-то человеческого, пугающего, нереального. Когда он оборачивался, чтобы четче рассмотреть несуществующее нечто, они быстро пропадали, а поворачиваясь назад — снова появлялись, мертвым шагом вымеряя пространство. Они даже не ходили. Не летали, как стереотипные призраки. Неведомо перемещались, молча проходясь по линолеуму его старенькой квартиры. Первое время, в голове даже возникали методы борьбы с этими гадами. Пройтись солью по порогам комнат, спать с маской для глаз, даже думал к гадалке обращаться, несмотря на невероятного уровня скептицизм. В итоге, все варианты он отмел, при первых же попытках: соль не помогала, только пол грязнее становился, с маской оказалось спать еще страшнее, а к гадалке он так и не сходил. Нашел тысячу аргументов и оправданий самого себя, лишь бы не посещать определенно мутных людей с мутнейшими планами на его кошелек. В итоге, Хуа Чэн оказался в подвешенной ситуации. Подвесили его причем не за ногу, не за руки или торс. Подвесили, словно самоубийцу. Натянули узел на шею, пока сам он — задыхается. Балансирует на табуретке, пока позвонки хрустят от нагрузки и боли, а кислород медленно, но верно перестает поступать в легкие. Ему было страшно. Голоса не переставали что-то шептать, шум, отвратительный, отвлекающий шум давил на барабанные перепонки, пока на задворках сознания маячили темные силуэты. Пугающие, безликие. В тот момент, Хуа Чэн и перестал выходить на связь. Перестал выходить из дома. Перестал существовать, как человек. Теперь он — такое же безликое существо, с затуманенным разумом и постоянным страхом. А ведь он себя позиционировал, как пиздец смелого: ни одного скримера в ужастиках не пугался, на квестах был бодрячком, а напугать его было настолько же возможно, насколько лично увидеть самого Бога. К счастью, временно петля ослабилась. Вся еда, что у него была, давно съедена, а грызть линолеум — дело совсем гиблое. Голод оказался сильнее страха. Вся крупа была давно сварена и съедена, в дело пошел даже одинокий лук в холодильнике да майонез, лежавший на полках с самого первого закупа продуктов на эту квартиру. Короче говоря, продуктов и хоть чего-то съестного не осталось вообще. К тому же, лишним не будет и мусор вынести, все то, что он напрочь отказывался выносить, лишь бы не выходить из квартиры. За время его бесконечного страха и паранойи, накопилась неплохая такая куча черных мешков, полностью забитых мусором. Они, словно ожидая своего часа, так и стояли около входной двери, откинутые туда руками Хуа Чэна и мыслями «может быть, вынесу, когда перестану прятаться в собственной квартире». Видимо, их час настал. Удивительно, как вонь гнили и разлагающихся отходов не дошла до соседей, а дальше — еще выше, прямо до всех остальных необходимых служб при обнаружении трупа в чужой квартире. В прочем, смердело не только от мусора. От Хуа Чэна тоже, несмотря на то, что первое время он хотя бы пытался соблюдать базовую гигиену. Потом, еще больше окунувшись в болото паники, он перестал принимать даже быстрый душ, лишь бы не оставаться в замкнутом пространстве с безликими и подобными им шепотами. Волосы покрылись плотным слоем жира, кожа потемнела от грязи и пота, а зубы приняли неестественный желтый оттенок, будто у Хуа Чэна проблемы не с головой, а печенью и желудком. С ними, в принципе, тоже проблемы появились, но это меньшая из всех зол, что имел сейчас Хуа Чэн. По итогу, собрав любые остатки своей силы воли, игнорируя зудящее чувство тревожных бабочек в животе, Хуа Чэн приготовился к войне с самим собой. Нервно оглядел себя в зеркале, стараясь не зацикливаться на пугающих силуэтах позади, собрал сальные волосы в небрежный пучок, отвратительно небрежный пучок, на грязное нижнее белье надел старые, потертые брюки карго черного цвета, вместо хоть какой-то футболки или майки накинул красную толстовку на молнии, принимающей серый цвет, сразу положив туда несколько купюр и мелочь, а на поношенные, гадкие и липкие носки натянул такие же засратые, как и вся его одежда, черные, старенькие кеды. Накинул капюшон на голову, чтобы хоть как-то скрыть недоразумение на пустой башке, хотя бы попытался. На этом этапе, Хуа Чэн остановился. Чувствуя, как скручивает внутренние органы от паники, от тревоги, от дикого, необузданного страха, Хуа Чэн с колебанием вздохнул. Глубоко так, до боли в легких. Дрожащими руками, медленно потянулся к связке ключей, висящих на небольшом крючке в стене. Даже глаза зажмурил, но открывая их, все с тем же испугом оглядел свою халупу, иначе его место проживания назвать было нельзя. Повсюду мусор, грязь, белые стены давно приобрели неприятный желтоватый оттенок из-за скуренных в помещении сигарет, пол, некогда роскошно черный линолеум, покрылся смесью серого и коричневого налета, видимо, от пыли и грязи, а белые вкрапления в линолеуме, походя на стены, пожелтели вслед за ними. На мебель Хуа Чэн даже не пытался смотреть: все грязное, потертое, а тот призрачный уют, что он выстраивал, выглядывал в мебельных магазинах, попытки походить на люкс и роскошь, рассеялся вместе с трезвостью ума. Все, что его окружает, казалось бесконечным, отвратительным сном при температуре сорок градусов по Цельсию. Когда ты просыпаешься от озноба каждые двадцать минут, весь потный, липкий, неведомо только, как, проваливаясь обратно в пучину собственного сознания. Вся его жизнь казалась именно такой. И вот, уже начинаешь скучать по стабильным студенческим временам — хочется снова не спать ночами, только не из-за страха, а из-за конспектов, хочется изредка выбираться из горы бумаг, чтобы после пар прогуляться с одногруппниками, смеясь с фраз своего преподавателя да парадируя куратора. Хочется обратно — повернуть время вспять, никогда не знать, что примерно такое будущее его ожидает. Вернуться в свое тело, в свой разум, в свою побитую, но чистую квартиру. Курить на балконе, а не в собственной кровати, задыхаясь от паники и поступающего слишком большими порциями никотина. Хочется просто закурить, а не со слезами на глазах смотреть на пустую пачку сигарет, бережно лежащую около подушки. Хуа Чэн не мог выносить вида собственной квартиры. Сжимая связку ключей в руке, до белых костяшек, он схватил мешки с мусором и… переоценил свои способности. Ладно первые два пакета, они-то хоть в руки легли спокойно, третий из них, примерно третий, Хуа Чэн не считал, начал буквально разваливаться на глазах. Какие-то обертки, бумажки, даже огрызки от яблок полетели вниз, прямо ему на ноги. Все, что он мог сделать — это громко, протяжно крикнуть от досады да начать все подбирать и кидать обратно в мешок, положив первые два обратно на их место родимое. По итогу, подвигав паникующими извилинами, Хуа Чэн сначала вынес все пакеты в подъезд, нервно кидая их около лестничной клетки и только потом вышел сам, запирая дверь на несколько оборотов. Помимо паранойи насчет звуков, силуэтом и так далее, у него, видимо, на почве стресса, развилась и совершенно обыкновенная для обыкновенных людей паранойя. Вдруг воры придут, или мошенники, или бабка старая из соседней двери захочет навестить пропавшего Хуа Чэна? Третий вариант пугал его больше всего. Если ворам и мошенникам можно прострелить колени пистолетом (которого у него нет, естественно) или, на крайний случай, пробить их грудь или живот карманным ножом, от бабки отбиться будет сложно. Сначала — словесно, а потом пытаться выпереть ее из своей квартиры. В общем, не суть. Мысль вы поняли. Паранойя, да. Такими темпами, Хуа Чэн по очереди спускал пакеты с мусором вниз, умудряясь нести за раз по три-четыре пакета. По маленьким кусочкам, бегал туда-сюда, лишь бы выкинуть все в ближайшую мусорку и не успеть увидеть даже маленькую тень преследующих его галлюцинаций. Не увидеть. Не услышать. Это было все, о чем он мечтал прямо сейчас. Молча вынести мусор, молча сбегать в магазин и молча добежать до дома, вновь запираясь в четырех стенах. Прежние мечты, по типу стать известным архитектором, зарабатывать миллиарды и не отказывать себе в удовольствиях казались чем-то еще более непостижимым, еще более далеким. И, однозначно, свой потенциал мечт они потеряли. Теперь это не более, чем обычные мысли. Некогда засевшие, как план, теперь же — отголоски спокойной жизни. Жизни, которую ему никогда больше не увидеть, не почувствовать, не стать ее частью. В принципе, его план был практически выполнен. Мусор действительно был вынесен и скинут в грязный бак для таких же, как он, гнилых, холодных, такого же мусора. Хуа Чэн, если честно, в последнее время чувствует невероятную связь с этим мусорным баком. Может, загляни он в него, прыгни, словно в омут с головой, как окажется в каком-нибудь древнекитайском фэнтези, где все летают на мечах, каждый третий — низкосортный небожитель, пока сам он — какой-нибудь князь. Видимо, он окончательно сходит с ума, если даже в мусорном баке он видит прекрасное продолжение своей жизни. Осталось, кажется, самое легкое задание — сходить в магазин. Несмотря на то, что на улице давным-давно поздний вечер, людей хоть и стало меньше, но они не пропали вовсе. Это… успокаивало. Он здесь не один, верно? Вокруг него люди и, случись что, в опасности будет не только он. Любимой поговоркой Хуа Чэна была, пожалуй, феноменальная фраза: «Тонешь сам — топи другого». По крайней мере, когда его жизнь реально в опасности. Не страдать же только ему, так? Нет, конечно, он и правда может помочь, хоть и в редких случаях, но когда в опасности находятся все — свой зад он всегда спасает самым первым. Ну и, конечно, затягивает в этот пиздец других. Не очень человечно, можно сказать, это даже эгоистично, но хер там плавал, знаете ли! Ему хватило жертвенности в детстве. Хватило и того, сколько над ним издевались. Он, мать твою, ненавидел всех людей на свете! За исключением, наверное, собственной матушки, но не сказать, что это было на сто процентов взаимно. В общем, у него были очень сложные отношения с миром в детстве. Это, естественно, сказалось и на нем сейчас. И с такими мыслями, о собственном эгоизме и желании выжить, Хуа Чэн, сгорбившись, поплелся в ближайший к дому магазин. Шаркая ногами, ударял по камням, лежащим на дороге, уткнувшись взглядом в побитый асфальт. Не смотрел по сторонам, не смотрел на дорогу, шел исключительно по памяти. Честно? Он даже не пытался разобрать, исходит шепот от людей рядом или от собственной дурной головы. Галлюцинации все еще казались полным бредом, просто более привычным. Можно сказать, он даже смирился с тем, что голова его давно не в порядке. Привык к тому, чтобы звать себя безумцем, шизофреником. Привычка формируется двадцать один день, вы знали? Хуа Чэн тоже не знал. Выявил на собственном опыте. Считал дни, сколько голоса и фигуры его преследуют, молился, чтобы они отстали. Не сработало. Бога здесь нет, причем давно — вот что понял Хуа Чэн. Ситуация с его головой, на самом деле, была добивающим фактором отсутствия его веры. В призраков он не верил, в карты, в Бога не верил. И себе верить он тоже перестал. Еще давно. Так и зашел в магазин. Пустой, тихий, маленький. Единственными, кто тут был — это какая-то тетенька из соседнего дома с краснющими губами и синюшными глазами и дедуля за кассой, пускающий слюни на газетку под головой. Там, кажется, виднелось еще не решенное судоку. Хуа Чэн это все проигнорировал. Молча зашел, бегло осмотревшись, опустил голову, корзинку даже взял и пошел по рядам товаров. Не сказать, что магазин был каким-то популярным или богатым. Товаров было маловато, лампочка назойливо мигала где-то в углу, издавая неприятные ушам звуки. Знаете, тот самый звук напряжения. Отталкивающий, капающий на мозги. Словно говорил: «да не задерживайся ты здесь, бери свои товары и уходи!». Не так агрессивно, правда. Так, словно эта несчастная лампа уже устала от всех. Напряженная, неприятная. Прогоняла его здесь не только лампа — весь магазин, несмотря на тот самый уют маленького магазинчика где-то около дома, выглядел отталкивающим. Продукты лежали невпопад, где-то завалились за стеллаж, где-то — вовсе отсутствовали. Пол должен был казаться чистым, но и здесь мимо. Размазанная по кафельным плиткам грязь так и цеплялась в глаза, лениво «протертая» тряпкой. Ничего они не протерли, ага. Только размазали. Может быть, днем здесь и могло быть уютно, солнечно, но под ночь — нет. Нет, нет и еще раз нет. В магазине было неуютно, а последнее тепло забрала поплывшая плитка шоколада около кассы. В остальном — мертвецкий холод. Хуа Чэн искренне не хотел здесь долго находиться. Быстро накидал в корзину товары долгого хранения, типа консерв, крупы, макарон. На фрукты или другие скоропортящиеся продукты он даже не смотрел. Уже представлял, как они будут будут гнить, лежа у него на столе. Такое себе зрелище, еще и вонять будут. Так и потряс головой, пытаясь выкинуть уже засевшие в голове картинки прочь. Только схватил пару шоколадных батончиков, быстро скидывая их в корзину. Дедуля за кассой так и не проснулся, а та тетенька, видимо, и вовсе ушла. Теперь он здесь один. Черт, накаркал! Глянул на кассу лишний раз: какие-то журналы прошлогодней давности, безвкусные плакаты американских женщин в купальниках и неровным загаром, даже чашечка для чаевых есть. Не удивительно, что магазин не пользуется популярностью, может, только у хохочущих школьников, решивших лишний раз посмотреть на практически голые груди моделей с постеров. Ну и, конечно, сигаретки взять, чтобы за школой покурить. Мелочь всякая сто процентов здесь шоколадки и жвачки за несколько юаней берет. Делая глубокий вдох, судорожный, нервный, Хуа Чэн бегло посчитал стоимость товаров в корзине. Залез рукой в карман толстовки, наскреб имеющихся богатств и положил около кассы, оставив дедуле небольшую часть на чай. Компенсация за отсутствие покоя. Или, может, компенсация нервов самого Хуа Чэна, решившего таким образом оплатить товары. Совесть не позволяла уйти, не заплатив за продукты. Пока не слинял — оторвал небольшой полиэтиленовый пакет, скидывая товары из корзины туда. Так и встал на месте. С пакетом в дрожащих руках. И все же, заставило его что-то глянуть в окно. Что-то на подкорке мозга, сидящее глубоко внутри. На улице еще сильнее потемнело, а некоторые фонари и вовсе отключились, что было странно для их района. Редко они отключались, только если везде свет отключали. Может, перебои в электричестве? В общем, жутко было. Выходить из магазина Хуа Чэн абсолютно точно не хотел. Но надо. Все же, все его хотелки и желания банального комфорта и безопасности вокруг себя сгнили еще при появлении шепота в голове. Сжимая ручки пакета в руке, ногтями оставляя на ладони вмятые полумесяцы от сильного давления, чуть ли не до крови, напрягая руку до белых костяшек, Хуа Чэн глубоко вздохнул, тревожно оглядываясь и, через собственный страх, толкнул дверь, выходя на улицу. Здесь было тихо. Даже машины не проезжали, птицы не заливались своими отточенными годами песнями. Хуа Чэн отвык от тишины. И, вроде бы, тишина должна была расслабить его, дать ему подумать, мол, смотри, как тебе хорошо сейчас, а что было на деле? Стало только страшнее. Сглатывая ком, образовавшийся в горле, вставший рыбьей костью поперек гортани, Хуа Чэн быстрым шагом последовал домой. Он нервно оглядывался, постоянно пытался уловить хоть какое-то движение вокруг себя, обратить взор хоть на один темный силуэт. Все было мимо. Они, казалось бы, растаяли, скрылись в темноте ночных улиц. Это напрягало больше всего. Будто весь мир затих в преддверии бури. Весь мир вокруг него замолчал. Спрятался под одеяло с закрытым руками ртом, отключая фонарик. И Хуа Чэну было страшно. Пиздец, как страшно. Он никогда не боялся темноты, высоты, не боялся и монстров под кроватью. Но сейчас, особенно сейчас, обострились все его страхи, даже те, которых и не существовало вовсе у него в жизни. Паранойя, да, точно. Паранойя. Решение пойти через подворотни, нежели через обычные дороги, пришло ему в голову резко и импульсивно. У этого решения не было логического основания, как Хуа Чэн привык. Он предполагал, что, может, в подворотнях хотя бы бомжи будут, алкаши там, наркоманы. Честно? С их наличием мириться было легче, чем с паникой от собственных галлюцинаций. Может, это решение и было ошибкой, но Хуа Чэн не успел даже подумать, даже пожалеть об этом, как свернул в темный переулок, идя мимо усталых стен жилых домов. Спихнуть свои импульсивные решения на сумасшедшую голову было легче, нежели признать собственное поражение в войне с голосами и силуэтами. Ну и, может быть, он уже смирился с проигрышем. Еще тогда, в грязной квартире, с жирной кожей головы и потемневшим от грязи и пота эпидермисом. Легкая тревога прошлась мурашками по коже. Знаете, мертвецким холодом повеяло. Как на кладбище. Интуитивное принятие факта, что ты здесь не один. ну, не буквально, нет. Будто здесь может кто-то быть, или был когда-то. Могильный, мертвецкий холод. Хотя, Хуа Чэн этому холоду уже не удивляется. Он преследует его повсюду, даже дома с закрытыми окнами. Он их даже скотчем залепил, ну, так, на всякий случай. Куда бы ни пошел Хуа Чэн, в ответ его ждали только ледяные объятия безликих галлюцинаций. Живот скрутило от одного только осознания реальности, от собственной глупости. В какой момент вся грязь страны начала казаться ему безопасностью? Инстинкт самосохранения отключился вообще? Да. Судя по всему, черт возьми, да. Суженные зрачки нервно бегали от одного угла к другому. Глядя на серые, обоссанные бетонные стены с неровно приклеенными объявлениями, пожелтевшими со временем, Хуа Чэну захотелось выблевать все свои органы. В принципе, он был близок к этому. Кишки свернулись в неведомый врачам комок, как и его нервы, как и все его органы. Ничего в его теле уже не было правильным и он это прекрасно понимал. Понимал, принимал и так далее. Как и свои рвотные позывы от страха. Их он тоже принимал. Свет еле-еле попадал в подворотню, освещая если только угол бетонной стены и пару объявлений, пока где-то в стороне доносились голоса и звуки. Он не мог их разобрать. Не хотел. Это голоса из его головы? Они запыхавшиеся, усталые, один из них — до пизды позитивный, другой — будто сотню лет уже живет. Усталый по природе. Сейчас же — особенно. Будто бегал, или, может, мастурбировал, или вовсе дрался. Кто они? Здесь ли они вообще? Или в его голове, дурной такой, безумной? Хуа Чэн не мог разобрать и слова. Хотя, нет, что-то он разобрать мог, если прислушаться, даже через «не хочу». «Дух»? «Меч». «В сторону». «Сильный». Бред какой-то. Безумный бред. Его галлюцинации, должно быть, эволюционируют. Как покемоны. Из шепота медленно превращались в полноценные слова. Может, позже — вообще предложения осознанные будут. Он окончательно сходит с ума? Видимо, сказались и бредни о древнекитайском фэнтези. Крыша ехала, будто кабриолет по центру Пекина, правда, его голову можно сравнить с гетто где-то на окраине. Да и не сказать, что голова его кабриолетом была. Старенькой, дешевой машиной, передавшейся по наследству от прадеда. Не более. Но думать, сравнивать себя или приобретать хоть какое-то сознание он больше и не мог. Не сейчас. Только медленно, неосознанно делал шаги в сторону голосов. Не понимал, почему он идет, не понимал и зачем. Лишь тянулся на голоса, словно на запах ароматных баоцзы. Они казались реальными, настоящими, но не совсем. Странными. Не… человеческими? Нет, позитивный был человеком. Так казалось, по крайней мере. В нем четко слышалась свойственная человечности эмоциональность. Усталый тоже человечным казался, но не настолько, насколько позитивный. Человек, но не совсем. Он тише человека, разумнее человека. Может, спокойнее. Ну, так казалось. В голосах слышалось. Ха-ха, реально с ума сходит. Ну, в тот момент он мог хотя-бы думать. Рассуждать там, строить свои догадки. Анализировать, считывать. Сейчас — нет, хуй там плавал. Как и его психика. Вместе бултыхались в одном болоте. В болоте его безумной головы и… Паники. Что-то коснулось его ноги. Схватило когтистой конечностью, обхватывая его лодыжку. И, знаете что? Хуа Чэн охуел. Буквально. Его потянуло вверх, со всей силы потянуло. От шока он перестал контролировать свое тело, и ручку пакета, к сожалению, и без того перевернувшегося вместе с ним, удержать он попросту не смог. Пакет упал на пол, ударяясь об бетонные стены и в последствие порвался, а продукты, купленные в том магазинчике, рассыпались на заблеванный асфальт, отбивая свои мотивы с помощью ударов об стены и заблеванный асфальт гребанной подворотни. Что-то старательно пыталось кинуть его самого в кого-то другого, удерживая за лодыжку отвратительной, вязкой темной рукой. От этого пахло смесью серы и какого-то дерьма, гнили, может. И оно, очевидно, пыталось убить Хуа Чэна. Не прямым способом, типа раздавить голову или проткнуть пальцем живот, нет. Убить его, ударив об кого-то другого. У него органы перевернулись, практически буквально. Дыхание ускорилось, как и сердцебиение, а паника взяла верх в управлении его сознанием. Холодный пот струился по его несчастному телу, омывая всю ту грязь. Блядь. Он даже не успел посмотреть на то, что его схватило, настолько быстро его вертели и пытали. Послышался лишь громкий звон чего-то металлического. Это все, что он мог слышать за потоками ветра и ударами собственных сальных волос об свое лицо. Вслед за звоном, Хуа Чэн учуял еще больше запаха серы, смешанный не только с дерьмом и гнилью, но и с запахом крови. Он чувствовал, как чья-то кровь брызнула на его одежду, на его лицо. Он это чувствовал. И это вгоняло в еще больший страх. Животный страх. Что, мать твою, здесь происходит? Осознать это он тоже не успел. Как только конечность, державшая его, с мерзким бульканьем оторвалась, Хуа Чэн полетел вниз. Казалось, еще пару сантиметров и он стукнется головой об мокрый, грязный асфальт. Там, думал он, все: сейчас будет темнота в глазах, звон в ушах, потом больница, «мы очень сожалеем», сотрясение мозга и, возможно, смерть. Неплохой вариант для окончания своей несуразной и безумной жизни. Думы его, к сожалению, не оправдались. Что-то перехватило его, не давая действительно разбить голову об асфальт, практически на лету, обхватывая его тело сильными руками под ребрами. Его схватили, крепко сжали, а после откинули на дальнее расстояние, подальше от всего ужаса. Тогда, больно ударившись позвоночником об стену да хрипло простонав, Хуа Чэн и увидел. Увидел нечто. Нечто и кого-то поменьше, мелькающего бежевой рябью в глазах, то, что спасло его от сотрясения мозга и неминуемой гибели. Смотреть на нечто без дрожи в коленях и слезах на глазах было невозможно. Оно темное, огромное. Руки, как он и предполагал, были когтистыми, жуткими, до безумия огромными. Будто его кости растянули, сломали и раскрошили, чтобы в конечностях его была только кровь и минимум костей. Блядь, каким же жутким было это создание! Казалось, будто из его тела, бездумно большого, но тонкого, торчали ребра. Окровавленные ребра, торчащие прямо из грудной клетки. Вскрытые и неумело зашитые. Ноги же слились в единую массу с торсом. Торчали кости, торчали вены и артерии, а перемещался он, оставляя после себя неприглядную и омерзительную массу чего-то гнилого. У него не было глаз и ушей, но, в отличие от своих безликих галлюцинаций, у него был рот. Широкий, отвратительный рот с несколькими рядами зубов. Они, как и у него, все пожелтели, а на концах их оставались крупинки чего-то бордового. От него смердело гнилью. Настолько сильно, что Хуа Чэн зажал руками нос. Бесформенный силуэт, держась за отрубленную руку, противостоял режущему мечу перед собой. Он больше не пялился, не метил на его жалкую душонку, словно и не было никогда Хуа Чэна. Отчасти, он был даже рад смене перспектив. Безумно рад. А обладатель меча, сражающий эту неопознанную массу гнили, серы и костей, видимо, его и спас. И Хуа Чэн широко раскрыл глаза, неприлично на него пялясь, стоило только его вниманию сфокусироваться на картине перед собой. Казалось, что он был что-то сродни ангелу или Богу. Длинные каштановые волосы, собранные в неаккуратный пучок, развивались вслед за движениями спасителя. Хуа Чэн игнорировал, что в волосах его метались куски плоти, крови и чего-то темного. Серы, судя по всему. Бежевый тренч, поверх мягкого и пушистого белого свитера, весь обляпан в том же дерьме, что и волосы, а кофейного цвета брюки с подворотами даже потемнели на концах. Туфли его, в принципе, были не в лучшей ситуации. Темные, лаковые, заляпаны во всем вышеперечисленном. Но, Боже блядь, как же красив был он. На лице закрались морщинки от напряжения, брови сошлись вместе, а глаза, боже, янтарного цвета глаза не переставали следить за массой костей. Не хватало крыльев небесного цвета и яркого золотого ореола вокруг головы. Хуа Чэну стало стыдно, что он касался его. Богоподобное создание, умело отбивающее мечом атаки нечто. Хуа Чэн настолько залип, и даже не столько на спасителя, сколько на всю ситуацию в целом, на монстре, на собственной панике, что проигнорировал человека около себя, что-то записывающего в своем планшете. Девушка с кудрявыми волосами, в юбке-карандаше и бирюзовой рубашке с рюшами. Вместо предполагаемых туфель, как у стереотипных офисных секретарш или менеджеров — белые кеды на ногах. Но, честно сказать? Хуа Чэн даже не пытался обратить на нее внимание. Не заметил, какого цвета ее глаза, есть ли на ее губах помада, что висит в ушах или какие браслеты у нее на руках. Он не смотрел на нее. Смотрел лишь на человека с мечом. Он не мог определить, женщина это или мужчина, знал лишь одно: этот человек чертовски силен. Он отскакивал от стен, держа в руке меч, со всей возможной концентрацией рубил конечности массы костей, да даже гниль и кровь банально игнорировал. Насколько же профессионально он работал своим оружием: с любого угла лезвие с мерзким хрустом входило в тело, отрубая, шинкуя монстра пред собой. И, честно, этого Хуа Чэн не планировал слышать. Слышать вопли, оры, стоны монстра перед собой. Они были хриплыми, нечеловеческими вовсе. Они отбивались эхом от стен, как когда-то отскакивал спаситель, они струились из его мерзкой пасти. И он заносил руку для атаки, очередную свою руку. Пытался спасителя прихлопнуть, схватить резвое пятно бежевого цвета, сжать его в своих когтях. Но все мимо. Даже если спаситель и попадался в когтистую ладонь нечто, он резво отрубал ему пальцы, все с тем же хрипом и тошнотворным бульканьем чужой крови. И, в какой-то момент, спаситель устал защищаться. Перешел в прямое нападение, финальное нападение, на что Хуа Чэн смотрел с широко раскрытыми глазами. Спаситель его сделал несколько выпадов вперед, подходя вплотную к нему, со звонким лязгом меча пронзая торс нечто. Оно упало, завалилось набок без возможности встать обратно, а человек, спаситель, поставив ногу на навершие меча, и без того заставляющего нечто страдать, воткнул его еще глубже, отпуская черенок да складывая руки вместе. Тихо что-то прошептал. Практически не слышно, но даже если бы Хуа Чэн понял, что он шептал, ничего бы не узнал. Это был вовсе не китайский. Нечто взорвалось, раскидывая свои кроваво-серные остатки по усталым бетонным стенам. Они брызгами попадали на объявления, на обоссанные углы многоэтажки, заливая все вокруг своим мерзким содержимым. Тошнотворным. Хуа Чэну безумно сильно хотелось блевать. От вида, от запаха, от звука. Он даже прикрыл рот руками, сдерживая рвотные позывы. Да, он был подкован на ужастиках, игнорировал любую жесть, смеясь с нереалистичности картинки. Моментами, специально скачивал какие-то мерзкие фотки чужих внутренностей, пугая друзей, следил за социальными сетями каких-то патологоанатомов или судмедэкспертов, желая поглубже узнать эти отросли медицины. Но к такому его жизнь не готовила. Не готовила, что все эти ошметки омерзительной крови и серы, вместе с крупными кусками гноя, взорвутся прямо перед ним, окуная его в другую реальность. Не думал, что аромат здесь будет стоять именно такой. Он априори об этом не думал. Подумал только сейчас, чувствуя, как остатки еды в желудке норовят вылезти обратно. Правда, его отвлекли, заставляя обратить внимание на позитивный голос. Такой приторный. — Эй? Э-э-эй! Ты нас видишь? Эй, приятель! — кудрявая и, видимо, та самая позитивная, чей голос Хуа Чэн уже слышал, села перед ним на корточки, махая перед его лицом рукой. Проверяла, видимо, в сознании ли он вообще. Может, она подумала, что он вырубился? Было бы неплохо. Но, к сожалению, увидев то, как Хуа Чэн пристально следит за ее движениями, громко вздохнула. Глаза расширила, подняла брови. Удивилась. Хуа Чэн, пока что, не понял, чему именно. — Он нас видит? — откидывая меч в сторону, спросил спаситель, медленной походкой следуя к кудрявой. Подойдя к ней, встав где-то позади, отдаленно, он спрятал руки в карманы тренча, приподнял бровь. Тоже удивился, когда Хуа Чэн на него посмотрел. Будто они нереальны и нет их вовсе. Будто видеть их он не должен. Или, может, наоборот: нереален тут Хуа Чэн. И это они его видеть не должны. — А-Лянь, он нас видит! Какого черта? Эй, — похлопала Хуа Чэна по щекам, не жалея силы, нахмурила брови, — как тебя зовут? «А-Лянь», как он понял, спаситель его, сел рядом с кудрявой, напротив Хуа Чэна. Тоже нахмурился. Что-то делать он не торопился. Только подумал что-то, еще больше нахмурился, а после — взял Хуа Чэна за руку, прощупывая что-то. Пульс, может? Единственное, что смог выдавить из себя последний, чтобы ответить на заданный вопрос и не выблевать все свои органы, так это дрожащее «Хуа Чэн». Свое имя он, конечно, назвал, только слишком тихо, запуганно. Кудрявой пришлось переспросить и, услышав необходимый ответ, она сначала удивилась, снова удивилась, потом опять нахмурилась, переглядываясь со спасителем. Эй, а Хуа Чэну кто-то объяснить что-то хочет? Нет? Здесь, видимо, они и поняли, что он не только их видит, но и слышит и чувствует. Прекрасно видит, прекрасно слышит и прекрасно чувствует. Их силуэты, облики, их голоса, их касания. Они удивились не меньше него самого. Будто он призрак, а не обычный шизофреник. Кудрявая, не смея долго задерживаться на, очевидно, заблеванном асфальте, покрытым кровью, поднялась с корточек, разминая колени. Она схватилась за планшет, брошенный куда-то на пол, отошла на пару метров и принялась что-то и кому-то агрессивно строчить, то хмуря брови, то их расслабляя. В принципе, это была ее естественная реакция, как он понял. Яркая мимика, все дела. Не хватает громкого «блядь!» для пущей ситуации, но она, видимо, решила не выражаться. Странное действие для того, кто, однозначно, охуел прямо сейчас. Спаситель же, А-Лянь, глубоко вздохнул, словно ему проблемы только достались. Но не закатил глаза, как его друг, не ударил в плечо, как другой, еще один друг, молча вздохнул и смирился. Рука, держащая Хуа Чэна пульс, расслабилась, отпустила его запястье. Он же, поставив локти на свои колени, положил руки на щеки, в позе глубоких размышлений. И, пустыми, усталыми глазами, уставился на Хуа Чэна. Рассматривал, будто в душу смотрел. Изучал. Хуа Чэну стало некомфортно от такого взгляда. Нет, конечно, он мог задуматься, мол, в каком же я хуевом состоянии, но сил на это просто не было. Как и, собственно, силы воли, чтобы что-то менять. Он, мать твою, шокирован. Все, что он может — это с испуганными глазами замереть пред спасителем. Да и, на самом деле, не хочет что-то менять. Хуа Чэн прекрасно ощущает, каким сильным был лишь взгляд спасителя. Хуа Чэн замер, словно олень, увидев свет фар. Не мог отклониться от взгляда спасителя. А тот все рассматривает — иногда голову на бок склонит, иногда нахмурится. Не переставал только в душу смотреть. Будто все грехи его видит, всю его историю. Каждую постыдную байку его жизни, каждый страх, каждое желание. И это пугало. Но, правда, не долго. Хуа Чэна хватило на минуты две от силы, прежде чем вырубиться, словно под действием снотворного. Вырубиться и не заметить, как рука спасителя бережно коснулась его вен. Ладонь его подсвечивалась, таким, приятным желтым светом. Как фонариком. Интересно, в каких телефонах свет такой приятный? Или, может, у него полноценный фонарик в руке, только маленький. Он помнит только яркий, омерзительно холодный свет из фонарика своего смартфона. Да он, в принципе, вообще ничего из сегодняшнего вечера не помнит. Хотя, нет, врет. Помнит глаза своего спасителя. Яркие такие, янтарные. Золотые. И усталые.