Владыка Дальних Островов

Малешов, 1403 Правда всплыла наружу. Нет смысла скрывать. Яна выворачивает в ведро, но в желудке не осталось ничего, кроме желчи. Руки дрожат. Голова идёт кругом. Он не помнит, как поднялся по лестнице. Он не может прогнать образ, что преследует его: безжизненное тело Индро, раскачивающееся на виселице в Тросках. Видение, рождённое собственным предательским воображением — вцепилось мёртвой хваткой и не отпускает. И хуже всего — он сам дал пану Бергову оружие, которое ранит больнее всего. Его снова тошнит. Глупец. Глупец, что позволил проклятому французу своей болтовнёй вывести его из себя. Нет — хуже. Глупец, потому что слаб. — Ах, pauvre пан Пташек… Какие нежные нервы, — воркует Брабант с другого конца комнаты — само обаяние и театральность. — Вино ли виной? Или, быть может, общество? Так или иначе — прикажете позвать лекаря? Не хотелось бы подхватить ту fièvre noire, что сразила вас. Ян вытирает рот тыльной стороной ладони. — Ерунда. Всего лишь переел жирного на голодный желудок. Брабант пожимает плечами, охотно принимая эту ложь, и возвращается к своей постели с книгой в руках. Пошатываясь, Ян бредёт к окну. Ему нужен воздух. Нужно место подумать. Но с каждым новым вздохом перед глазами предстаёт образ Индро — синие глаза налиты кровью, загорелая кожа стала серой. Почерневший язык, губы распухли, рот приоткрыт… Хватит. Довольно. Нельзя позволить видению захватить разум. Только не сейчас. Приди в себя. Индро, возможно, уже мёртв. Нужно смириться с тем, что это возможно. Но он может быть и жив. А пан Бергов — не глупец. Он прекрасно знает, что пленникам из числа знати нельзя причинять вред, по крайней мере телесный. Поэтому он ломает Яна иначе… Он видел их с Индро в Тросках, видел, как Ян благоволит своему оруженосцу. Может, тогда Бергов и не понял, как глубоко сможет впиться клыками, но теперь… теперь он знает. А такой человек, как Отто из Бергова, не станет отпускать добычу после того, как почувствовал кровь. Ян делает вдох. Ночной воздух пахнет хвоей и далёким дымом — свобода, рукой подать. Тошнота понемногу отступает. — Ах, la trahison! — провозглашает Брабант со своей постели, театрально развалившись, словно на сцене. — Рыцаря сразили не меч и не чары — лишь взгляд любви! Вот так всегда. Даже Ланселот дрогнул, когда любовь обратила против него свой разящий клинок. Ян шумно выдыхает. — Боже правый, Брабант! Нельзя ли без баллад посреди ночи?! — Зато у меня всегда горячая кровь, пан Пташек, — отзывается шевалье на редкость сухо. Он переворачивает страницу с видом мученика, несущего свой крест. Ян уже думает попросить у прислуги иголку с ниткой — чтобы зашить этому человеку рот, но вновь отворачивается к окну и пытается думать. Итак, пан Бергов теперь кое-что знает. Не всё, думает Ян, чувствуя, как щёки заливает жаром. Но достаточно, чтобы понять, что Индро — его ахиллесова пята. Вот где Ян даст слабину. И, быть может, погибнет, если не сумеет вовремя распознать ловушку, что приготовит камергер. Если бы Бергов предложил жизнь Индро в обмен на сведения… что бы он выбрал? Яну не нужно раздумывать. Он и так знает. Он отдаст Отто Бергову всё. Но не сможет. Не из верности Вацлаву и не из рыцарской чести. Просто ему нечего предложить. Гануш едва доверяет ему передавать письма. Он не был вхож в ближний круг Гануша и Рацека. Он может только стоять за их спинами и наблюдать, как они шепчутся о своих тайнах. Мальчик на побегушках благородных кровей, не более. Так было всегда. С того самого праздника Тела и Крови Христовых, когда он впервые увидел их интриги за завесой власти. Если пан Бергов поймёт, что от Яна нет толку… Индро пойдёт в расход. Ян впивается пальцами в подоконник. Он обязан дать Бергову хоть что-то. Или Индро уже можно считать покойником. — Не боитесь простудиться, пан Пташек? — голос Брабанта позолоченным кинжалом разрезает темноту. — Стоите там, как скорбное изваяние в церковной нише — к тому же, sans manteau! Что бы вы предпочли: быть сражённым поэзией или лихорадкой?! Ян стискивает зубы. Этот шевалье не способен держать язык за зубами и трёх минут! — Что-то вы сегодня сами не свой, монсеньор Пташек! Вам нужно отвлечься, ça se voit! И я… — он театрально поднимает книгу, — знаю, что вам нужно! Я как раз её дочитал, и это настоящее сокровище! История столь благородная, столь exquisement romantique, что выжмет слезу даже у госпитальера! Он протягивает книгу Яну, словно бесценную реликвию. — Придворный хит, уверяю вас! Ах — je vous jure — одна знатная дама из свиты дофина упала в обморок, дочитав до последней страницы. Сражённая douleur! Рыцарь любил слишком глубоко, слишком неистово — отрёкся от славы, от чести, от всего! И в конце… погиб от тоски. Pauvre Галеот. Внутри у Яна всё сжимается. Опять он. Кажется, этот одинокий рыцарь будет преследовать его вечно. Ян горько вздыхает. Он снова заперт в душном помещении — на этот раз с другим французом, который тоже горазд метать свои сентиментальные речи, словно ножи, обёрнутые в шёлк. Но он бы без раздумий променял Брабанта на того, первого. Тогда, на том пиру, если бы можно было всё изменить… Он бы присоединился к компании пани Енштейн, лишь бы ещё раз услышать о судьбе Галеота. Лишь бы узнать, как он смог вынести своё испытание с таким достоинством. Потому что теперь Ян понимает: умереть от тоски возможно. Когда внутри пустота, и сердце холодеет от страха. Когда судьба самого близкого человека — в чужих руках… Тогда он мнил себя Ланселотом. А прочих благородных отпрысков — недостойными Галеотами. Но по правде, Ян даже близко не годится ни в те, ни в другие. Если бы жизнь Ланселота висела на волоске, Галеот нашёл бы способ — сплёл бы хитроумную ложь, чтобы его спасти… Ян замирает. Постойте-ка. Дыхание его прерывается. Ему не обязательно выдавать пану Бергову правду. Достаточно всего лишь хитрой подачки, которая пустит его по ложному следу. Королевский камергер то и дело отлучается из Малешова на несколько дней. Выслеживает шпионов, возможно? Лихтенштейна? В этом могла быть доля правды. С выкупом он явно наврал — это ясно как Божий день. А значит, пан Бергов нервничает. Боится заговоров. Ян даст ему повод понервничать. Мнимый заговор, облачённый в тени и шёлк. Он выиграет Индро время. Но какая история заставит такого человека, как пан Бергов, гоняться за призраками? И какое имя назвать? — Курва!.. — цедит он сквозь зубы и прижимает ладони к холодному камню. Годы подле Гануша — и чему он научился? Держать кубок и улыбаться, когда кругом шепчутся о том, чего он не понимает? Гануш велел ему слушать. Наблюдать. И что же он вынес из этого? Истории о запретной любви и воспоминания о дяде, шепчущемся со старыми вельможами по тёмным углам. Ян поднимает голову. О. Вот же оно. Должно сработать.

***

Два дня. Два долгих, томительных дня Ян ждёт, что пан Бергов снова пошлёт за ним. Он и не надеется, что переиграл камергера в прошлый раз, нет. Слишком хорошо он помнит улыбку, что искривила изрезанное морщинами лицо. Расчётливую. Как у волка, загнавшего добычу в угол. Ян делает вид, что ему всё равно. Играет в кости с шевалье. Сносит его всё более нелепые байки с достоинством, какое только способен в себе сыскать. И ждёт. Слишком многое поставлено на кон. Пан Бергов видит в нём «остолопа» Гануша, избалованного щенка в дворянском платье. Значит, Яну нужно им стать. Не то чтобы для этого требовалось много усилий. Если последние недели чему его и научили, то только этому. А байка, которую он собирается скормить пану Бергову, так близка к правде, что, даст Бог, выдержит проверку. От этого зависит жизнь Индро. На второй день в Малешов прибывают новые гости. Настоящие — желанные, без оков, вольные пировать и выезжать на охоту. Ян наблюдает за ними из окна, еле сдерживая ярость. Все мысли о хитроумных замыслах улетучиваются в тот миг, когда он замечает развевающееся на ветру пражское знамя. Фон Аулитц. А рядом, в белой бригандине, — Эрик. Тотова шавка. С осады Небакова прошло несколько недель, а Яну всё ещё приходится впиваться пальцами в подоконник, чтобы не осыпать их головы проклятьями. «Поцелуйте нас в жопу!» — чуть было не кричит Ян вновь, но вовремя спохватывается. Нельзя дать им себя обнаружить. Наконец, после полудня, приходит приглашение. Пан Бергов зовёт его разделить трапезу. Одного. — Как это так, одного? — Брабант изображает глубочайшее возмущение. — А я-то полагал, мы с вами в паре — как соль с перцем, как меч и ножны! Quelle discourtoisie! Выкинуть, словно башмак, увязший в грязи! Выражение лица Брабанта, когда стражники выводят Яна, почти окупает весь тот ужас, что скрутил его нутро. На этот раз обходится без пиршества. Пан Бергов сидит за узким столом, согнувшись над бумагами и заляпанными чернилами амбарными книгами, и отвлечённо поглаживает мозолистой рукой резьбу на причудливой деревянной шкатулке, что стоит рядом. Когда слуга объявляет о приходе Яна, пан Бергов поднимает взгляд, чуть усмехается и жестом приглашает его сесть. — Вина, пан Птачек? Ян кивает. Перед ним тут же появляется наполненный кубок. Притворяться ему не приходится — нервы и так на пределе. Остаётся лишь показать это: пальцы отбивают по краю стола дробь, глаза беспокойно мечутся, избегая взгляда пана Бергова. — Вы выглядите куда лучше, чем в нашу прошлую встречу, — замечает королевский камергер, поднимая кубок. — Щёки снова порозовели. День-другой отдыха — и вы как новенький. Наслаждайтесь дарами юности, пока есть возможность. — Всенепременно, — натянуто улыбается Ян и подносит кубок к губам. Улыбка пана Бергова становится жёстче. — Вы так самоуверенны, пан Птачек. Но сколько каждому из нас отпущено — известно одному Богу… — он выдерживает паузу. И добавляет уже тише: — И палачу. Ян с трудом сглатывает. Боже Милостивый, помоги мне. Пусть всё пройдёт гладко. Дай мне сил. Узловатый палец королевского камергера скользит по тонкой резьбе на крышке шкатулки: борзая свернулась у ног отдыхающего рыцаря, голова поднята, взгляд настороженный, верный. Под сценой, над самым замочком, вырезана латинская надпись: Ut canis, fidelis. — Ваш оруженосец, — роняет пан Бергов, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову, — он ведь ещё молод? Полагаю, вы с ним одного возраста? Беспримерно храбр, как я слышал. Какая жалость… — Если вы тронете его… — Ян вскакивает с места, стул за его спиной с грохотом падает на пол. Ну наконец-то. Наконец можно не притворяться. Он впивается взглядом в пана Бергова — хватит учтивости, хватит масок. Комок в груди — страх, вина, ярость — разматывается и рвётся наружу. Всё, что он неделями копил в себе, теперь полыхает в его глазах. Теперь эти чувства — его оружие. Крупицы правды — отточенные, жгучие, — на которых он выстроит свою ложь. Пан Бергов смеётся. Смех сухой, горький, выскобленный годами. Это лишь подливает масла в огонь ярости Яна. — Он сын королевского гетмана! И он служит мне. Если вы думаете, что это сойдёт вам с рук, вы ошибаетесь. — Он бастард, пан Птачек, — говорит пан Бергов голосом спокойным, как стоячая вода. — Бастардов никто не оплакивает. Вас я тронуть не могу. Мне не дозволено проливать благородную кровь. Но вот ваш оруженосец… На него защита крови не действует. Нет знамени и нет рода, что смог бы за него отомстить. Если бы я повесил его на рассвете, мир забыл бы его имя ещё до заката. — Если бы вы… — Ян запинается на полуслове. — «Если бы»? Пан Бергов подаёт знак. Слуга проворно поднимает опрокинутый стул. Королевский камергер молча предлагает ему сесть, и Ян опускается, весь в напряжении. — Не стану врать, что вашему оруженосцу не причинили вреда, — говорит пан Бергов. Голос его тих и ровен. — Более того, признаю: он держался с достоинством. Он не предал вас. Пока что. Он молчит, а затем добавляет: — Но сломить можно кого угодно. Если убрать пару ненужных деталей… Ян с трудом сдерживает подступившую тошноту. Нужно держаться. — Но нам ведь не обязательно доводить до такого, правда? — пан Бергов складывает руки на столе. — Дальше всё зависит от вас, пан Птачек. Как я уже говорил, мне нужен лишь честный ответ. И тогда я смогу отправить весточку в Троски. В его глазах — холодная уверенность. — Должен предупредить: гонцу предстоит долгий путь. Так что чем раньше вы начнёте говорить, тем больше у него шансов добраться до палача… вовремя. Ян закрывает глаза. Вот он — решающий момент. Нужно выдать эту ложь за истину. При этом, нельзя показаться слишком нетерпеливым. — Я не знаю, чего вы от меня хотите! — Ян запускает пальцы в волосы, взлохмачивая их. — Думаете, дядя доверяет мне свои тайны? Гануш-то? Да он мне собственное наследство не отдаёт! Вручил мне одно-единственное письмо — и посмотрите, чем это кончилось! Он едва переводит дух, но и не пытается взять себя в руки. Всё это, разумеется, чистая правда. И именно это превратит её в хорошую ложь. — Да, он таскает меня повсюду. Но вы правда думаете, что он посвящает меня в свои планы? Я просто плащ на его руке, говорящее украшение! В то время как он сам шепчется по углам со всякими стариками по всей Богемии! Пан Бергов усмехается, не сводя глаз с Яна, пальцы его неторопливо выстукивают ритм по деревянной шкатулке. — Может и так, — говорит он. — Но порой и глупцу может улыбнуться удача. Вы, быть может, и не знаете, что замышляет Гануш, зато вам известно, с кем он это замышляет. — Вам мало имён? Вы и так всех знаете! — Рискните, пан Птачек. Может, кто-то из них стоит жизни вашего оруженосца. Ян смахивает со щёк влагу. Дышит прерывисто, тяжело. Ссутулив плечи, он щурится, будто силится припомнить. — Рацек, разумеется. Но это и так понятно. Маркграф Йост. Лихтенштейн, хотя в последнее время я его не встречал. Пан Дивиш. Сокол из Ламберга. Прокоп… Пан Бергов вздыхает. — Я и спросонья бы их перечислил. Думайте лучше! — Гануш возит меня на дюжину пиров в год! Там толпы народу! Вы что же, ждёте, что я припомню каждого, у кого есть кубок и титул?! Пан Бергов наблюдает за ним в молчании. Ян облизывает пересохшие губы, роясь в памяти. — Раны Христовы… Мы праздновали Рождество с панами из Липы… затем праздник Тела и Крови… Кто же там был?.. Молодой Ян из Кунштата. Ульрих Розенберг. И — о! — одна дама, к которой он всё приставал. Эмма? Нет — Анна. Анна из Енштейна. Племянница какого-то прелата из Праги… архиепископа, что ли? Пан Бергов напрягается. Во взгляде мелькает интерес. Вот оно. — Гануш не обращал внимания на молодых, но я помню, — продолжает Ян, — как потом он разговаривал с их опекунами. В стороне ото всех. Он шумно выдыхает, будто эти воспоминания отнимают у него последние силы. — Как ни глянь, всё это было донельзя странно… — бормочет он. — Я не жалуюсь, но священник был просто вне себя от гнева. Видимо, артуровские сказания о «запретной любви» — не самая подходящая тема для праздника Тела и Крови Христовых. Проповедь тянулась целую вечность, и развлечения были какие-то странные. Накое… напряжение витало в воздухе, если вы понимаете. Пан Бергов перестал барабанить по шкатулке. Лоб прорезала морщина. — Вы сказали, Енштейн? Племянница архиепископа? И молодой Розенберг был там? Они говорили? Ян кивает, делая вид, что отвечает с неохотой: — Да, я их видел. Хорошо запомнил, потому что тогда разразился настоящий скандал. Он позволяет этим словам повиснуть в воздухе — всего на миг. — Я, разумеется, не хочу порочить честь той дамы, — продолжает Ян. — Это была не её вина, клянусь! Просто… разговор их принял несколько… романтический оборот. Кое-кто… обмолвился кое о чём, чего ни одна благородная дама слышать не должна. Её дуэнья набросилась на того молодого человека, как ястреб. Но, должен признать, пани Анна, кажется, осталась вполне довольна собой. Ян откидывается на спинку стула — по-настоящему измотанный. Удалось ли ему перекрутить истину настолько, чтобы из неё вышла правдоподобная ложь? — Я ушёл вскоре после этого. Тогда-то я и увидел дядю — он тихо разговаривал с её опекуном… и с кем-то из Розенбергов. Он замолчал. Получилось? Розенберг состоит в Панском союзе. А вот архиепископ… Всё зависит от того, поверит ли пан Бергов, что он один сумел разглядеть истину в Яновой болтовне. Он едва сдерживается, чтобы не заёрзать. Пот стекает по пояснице. Ян делает глоток вина и ждёт. Наконец пан Бергов произносит: — Вы оказались… полезны, пан Птачек. — Вы отпустите моего оруженосца? Старик прищуривается. — Казнить я его не стану. По крайней мере пока. Но прежде чем исполнить вашу просьбу, я должен проверить эти сведения. Если ваши слова подтвердятся… — Он выдерживает паузу. — Парень будет помилован. Пан Бергов неспеша поднимается, устремляя взгляд к окну — будто что-то прикидывает в уме. На полпути к двери он останавливается. Яна скручивает изнутри. — Чуть не забыл, — говорит пан Бергов нарочито небрежно. — Если бы вы заговорили раньше, этого можно было бы избежать. Но теперь, считаю, не по-христиански скрывать от вас эту весть. Он возвращается к столу и пододвигает к Яну шкатулку. Лицо его ничего не выражает. Это пугает больше, чем любая насмешка. — Примите это, — говорит пан Бергов, — в назидание. А возможно… как доказательство верности вашего оруженосца. Он уходит. Ян застывает в своём кресле. Он боится заглянуть внутрь. Если он увидит — всё станет явью. Но он должен. Это его вина. И ему нести это бремя. Ян тянется к шкатулке. Пальцы дрожат. Дерево холодит кожу, замочек не поддаётся. Ut canis, fidelis. Как верный пёс. Он открывает шкатулку. И его выворачивает наизнанку — прямо на стол камергера. Отрубленная правая рука лежит на окровавленной тряпице. Уже начинает усыхать, но на ней ещё можно разглядеть россыпь мелких рубцов: ожоги от искр, крошечные порезы... Рука кузнеца.