Владыка Дальних Островов

Скалица, 1401 Яну следовало быть умнее. Он надеялся на жареную оленину, на мёд и музыку, на хорошеньких девушек и занимательное представление. На выступление жонглёра, в конце концов! Вместо этого Ян переминается с ноги на ногу, склонив голову и пытаясь держать слипающиеся глаза открытыми. В битком набитом зале душно от потных тел. Слуги заранее убрали бо́льшую часть мебели, чтобы освободить место под алтарь, но разве нельзя было оставить стулья?! Пану Богуславу предложили подушку и усадили на помост, а всё потому, что у него больная нога. Вот же везучий старикашка! Ян прожигает его поистине нехристианским взглядом. — Праздник — это напоминание, а не награда, — монотонно вещает отец Лукаш, священник из Сазавского монастыря. Пан Рацек пригласил его для проповеди в Скалице. — Ибо что есть хлеб ангелов для тех, кто упивается серебром и забывает о страждущих? Помните: царство, погрязшее в гордыне, не устоит, даже под знаменем Христа. Головы присутствующих склоняются ниже. Слева слышится смешок. Ольдржих из Рожмберка подаётся к нему, и Ян чуть склоняет голову. — Голодные святоши учат смирению пресытившуюся шляхту, — бормочет тот. Ян наигранно улыбается. Гануш стоит рядом и всё слышит. Лучше промолчать и избежать дальнейших нотаций, думает Ян. Ольдржих же остаётся доволен произведённым эффектом. Взгляд Яна падает на альтарь — проход устлан цветами, стол покрыт золотой парчой, тихо мерцают свечи. С потолка свисают гирлянды из лаванды и розмарина, разнося по душному залу приторный аромат. Хозяин не поскупился: Агнец Божий взирает на гостей с каждого вышитого полотна. Как и сам пан Рацек. Гетман каменным изваянием, увенчанным цветами, застыл рядом со священником. Его взгляд бывалого воина внимательно осматривает знатных гостей. Далеко не Агнец… — Власть короля дана ему Свыше, — увещевает отец Лукаш, — но как грешник падает ниц перед ликом Господа, так же и король в ответе перед Ним… По рядам знати проносится ропот. Из-за колонны вырывается подавленный зевок. В дальнем углу зала стоят знатные дамы. В центре их круга — Анна Енштейн, племянница Пражского архиепископа. Едва слышные шёпотки разносятся от их группки, шелка нарядов льнут друг к другу. Рацек и Гануш переглядываются. Гануш едва заметно кивает. Между ними — молчаливое согласие, а возможно и беспокойство. Ян озадаченно наблюдает. Может, и они уже порядком устали от этой проповеди? В желудке урчит. Вот тебе и «поели задаром». Наконец, отец Лукаш приглашает всех к совместной молитве. Ян опускается на каменный пол со сдавленным стоном: колени болят отнюдь не от благочестия. Кто-то касается его плеча. Ян из Кунштата придвигается, заговорщецки косясь с Яна на Ольдржиха и обратно. — Что думаете про менестреля? Говорят, он француз. Наверняка, блеет как козёл со своей лютней. — Мне всё равно, лишь бы не очередной гимн. Раз уж сам Рацек ему платит, не думаю, что это очередной завсегдатай из корчмы, — сухо ухмыляется Ольдржих. Французский менестрель? — оживляется Ян. Хорошая баллада о рыцарях и приключениях — то, что нужно, чтобы прогнать зевоту. — Что будет исполнять? — шепчет он. — Артуровские легенды, — отвечает Кунштат. Ну и ну! Яну всегда нравились такие истории — драматичные, полные отваги, славы и горя. Все восхищаются Ланселотом и Галахадом, но Яну больше по нраву Гавейн: умный, смелый, ни капли самодовольства. Да и сир Тристан вызывает восхищение. В его истории — тоска и обречённость, способные взволновать даже самые ледяные сердца. И распахнуть женские корсеты. Ян украдкой косится на пани Енштейн и её компаньонок. Вряд ли они станут падать обморок, как банщицы в Ратае, — слишком много старших дам, следящих за своими подопечными ястребиным взглядом. Всеобщее «Аминь» прокатывается по залу выдохом облегчения. Гости встают с колен, разминая затёкшие конечности. Ян находит себя в группе молодых людей, слуги заполняют зал, вмиг расставляя скамьи и столы. Ароматы жареного мяса и трав заглушают ладан. Какое облегчение! Жареный кабан, оленина, мягкие сыры, томлёные каши, свежий хлеб — несметное количество яств заполняет столы. Пиво льётся рекой. Гануш занимает место подле Рацека. Тот шепчет что-то отцу Лукашу. Ян садится между Ольдржихом и Яном из Кунштата справа и пани Анной Енштейн слева. Рядом с ней сидит девушка, темноглазая, с серьёзным выражением лица. Йоханка из Градец, вспоминает Ян. — Великолепная проповедь, не находите? — боголепно произносит Йоханка. Ян давится медовухой. — Признаю, пани, я не так богобоязнен, как вы. Меня больше волнуют запахи с кухни, чем грех плоти. Ольдржих хихикает, но дам его каламбур явно не впечатляет. У Яна вспыхивают уши. Пани Анна, поджав губы, кивает на кабана. — Вы предпочитаете свинью обществу нашего доброго священника, пан Ян? — Разумеется, — отвечает Ян, призывая на помощь всё своё остроумие. Он взмахом указывает на свинью. — Таких я могу настрелять сколь угодно много. Будь на его месте священник… Боюсь, мне бы пришлось покупать индульгенции вплоть до судного дня. — Разве в Ратае есть охотничьи угодья? — фыркает Ольдржих. — Лучшие в Богемии. Видели бы вы оленя, которого я подстрелил на прошлой неделе — рога длиннее, чем мои руки! Дядя клялся, что в жизни не видел ничего подобного. Разговор заходит об охоте, и Ян чувствует себя уверенней. Вскоре они с Ольдржихом уже обсуждают изготовление луков и стрел, похваляясь и обмениваясь советами. Гануш то и дело ловит его взгляд со своего конца стола. Смотрит пристально, без суровости. Кажется, даже с одобрением. Каждую кружку Ян пьёт до дна. Тепло мёда растекается по телу, гости внимают его историям… Почти как дома, во дворике при корчме, разве что еда изысканней, воротники затянуты туже, а непристойных песен меньше. Голос пана Рацека звучит сквозь звон кубков и разговоры: — Друзья! Осмелюсь предположить, что все в предвкушении развлечения. Особенно наши юные гости. Ведь несмотря на своё благочестие, — Рацек задерживает взгляд на Яне и Ольдржихе, — они все равно жаждут приключений. В конце концов, это привилегия молодости. По комнате разносится смех. Отец Лукаш уплетает чечевицу. Пан Богуслав лишь качает головой. В зал входит менестрель — высокий, статный, облачённый в красно-синие тона. Он держит лютню как реликвию, с заботой и благоговением. Черты его лица ярки: большие глаза, выдающийся нос, выразительные брови, способные говорить без лишних слов. Слуга спешит объявить о нём, но менестрель жестом останавливает его и улыбается. — Раз благородные господа ещё не устали от премудростей, — говорит он, — позвольте предложить вам одну причуду: сказ о Владыке Дальних островов Галеоте, сильнейшем из друзей и самом одиноком из рыцарей. Пальцы проводят по струнам. Зал полон волнения и предвкушения. Ян настораживается. Галеот? Он ни разу не слышал о нём. Голос менестреля мягкий, мелодичный, с французским акцентом. Слова из его уст звучат невесомо. Как и все лучшие баллады, эта начинается с войны. Увидь сиянье, солнца свет, И освети мечи мужей молитвой! Чтоб честь и славу обрести, Сошлись они на поле ратной битвы. Галеот, гордый принц далёкого моря, знаменитый своими триумфальными завоеваниями, отправляется к неизведанным берегам со своей армией. Ян слушает внимательно. Вот каков истинный герой на самом деле! Тот, кто едет во главе войска. Не то что он: вечно под неусыпным надзором Гануша, не смеющий вздохнуть без его разрешения. История мрачнеет. Галеот встречает соперника — чёрного рыцаря, чьё знамя без имени. Сердце Яна ускоряет бег. Наконец-то! Достойный противник. Ольдржих нервно трясёт ногой под столом. Ян решает вызвать его на товарищеский поединок после пира. Руки внезапно становится некуда девать. Подобно шторму, щит свой нёс вперёд, И равных не было ему среди несметных воинств. Вдруг замер принц, узрев, как Ланселот Разит врагов: не счесть его достоинств. Ланселот, ну конечно… Ни одна французская баллада не обходится без Ланселота. Однако ж… Ян моргает. История приобретает неожиданный поворот. Ни слова о кровопролитной дуэли. Галеот просто… Сдаётся?.. Не из страха. От восхищения! Он влюблён… Фраза, которая не озвучена, но читается между строк. Досель ни перед кем не падал ниц, Но рыцарю тому всё отдал без остатка. «Твоя судьба — моя», — так молвил тёмный принц. — «А мне теперь одно забвенье сладко». Ян хмурится. Как можно не желать славы? Где же битва на мечах? Вместо победных фанфар ему повествуют историю поражения. И всё ж, идея неплоха: благородство одного человека может изменить ход жизни другого. Ян ёрзает на месте. Значит, баллада о дружбе. Что ж, весьма по-рыцарски. Путь к славе — это одно, но возможность пройти его не в одиночестве… Куда лучше. Хоть у Яна и не было собственного Галеота. Юношам в Ратае не привито понятие преданности. Их удел — посредственная игра в кости. Ян бросает взгляд через стол. Ольдржих продолжает сучить ногой. Пани Енштейн полностью поглощена. Гануш — неотрывно наблюдает за ним. Ян откидывается в кресле. В груди его — странная тоска. Снискать славу — задача, достойная рыцаря. Но менестрель прав: лучше, когда можешь разделить её с другом. Он смотрит на Ольдржиха и Яна Кунштатского. Славные парни. Но никто из них не достоин стать Галеотом подле него-Ланселота. Они познакомились накануне, и с тех пор Кунштат только и делал что смеялся над благочестием и не пропускал ни одной юбки. Причём, одаривал дам такими комплиментами, которыми обычно полнятся самые заурядные любовные романы. Что же до Ольдржиха… Достойный пан, но глупый. Вести с ним беседу — все одно что играть в лапту о стенку амбара. Яну нужен проницательный спутник. И само собой, внешность его должна радовать глаз. Менестрель продолжает. Песня становится всё тише, всё мрачнее. Смотрел, как тот в чужих тонул объятьях, Не выказав ни злости, ни тревоги. Любви был предан — но не мог желать её. Безмолвный рыцарь, кроткий, одинокий. Ян хмурится. Он решительно не понимает, к какому финалу близится история. Не так он представлял себе дружбу. В словах песни есть нечто особенное — слишком тихое, такое нежное… Странное чувство тревоги наполняет грудь. Такое томление — возможно ли оно? Он не испытывал подобного чувства ни к одной девушке. Быть может, кто-то близкий — больше чем друг или брат — тот, кто всегда рядом… Возможно ли это?.. — О-очень по-французски, — бормочет Ольдржих. — Галеот тако-ой одинокий, — не скрываясь, хихикает Ян Кунштат. — Твой Галеот — содомит, — добавляет Ольдржих как раз в тот момент, когда менестрель переходит к тихой инструментальной мелодии. Ян вздрагивает. Слева раздаётся резкое шипение. Взгляд пани прожигает их насквозь. Старшая дама пикирует, словно хищная птица, и уводит своих подопечных подальше от Ольдржиха. Взгляд её способен содрать с него кожу прямо на месте. Щёки Яна горят. Он не был слеп и слышал слухи — банные сплетни, постыдные истории. Как мальчиков запирали в монастырях… Но принц из легенды? Так не должно быть. И всё же… Оскорбление Ольдржиха звучит грубо. Жестоко. Низко. Ян открывает рот, чтобы возразить, — но вовремя ловит взгляд Гануша: его предостережение легко разгадать. Ян проглатывает слова. Может, оно и к лучшему. Кто знает, к каким выводам недалёкий ум Ольдржиха может его привести. Если менестрель и услышал, то осталсся глух. Пальцы с благоговением скользят по лютне, и его голос возносится в последний раз: Не от меча погиб он и не в лютом пламени: От бремени любви, что тлела в нём. О муках тех не скажет склепный камень, Но боль возможно исцелить стихом. Как же так?.. Рыцарь не может умереть от тоски. Или может?.. Слова песни не отпускают Яна и оседают в глубине души. Раздаются вежливые овации. Менестрель кланяется. Разговоры возобновляются, но атмосфера теперь совсем другая. Приглушённая. Вдумчивая. Гости перемещаются. Рацек и Гануш тихо перешёптываются в дальнем углу, склонив головы. Пани окружили менестреля — трагичная судьба Галеота, похоже, затронула в них то, чего неведомо знатным мужам. Ян чувствует, что хочет примкнуть к ним. Он собирается сделать шаг, но цепкая хватка Кунштата с притворным весельем стискивает его плечо, пригвождая к месту. Так, момент оказывается упущен. — Ох уж эти французы с их обречённой любовью. Рассказ — не рассказ, покуда кто-нибудь не помирает от тоски, — Кунштат протягивает Яну вино, обнажая зубы. — Вы видели, как он чуть не расплакался в конце? — Могу одолжить ему носовой платок, — добавляет Ольдржих, ухмыляясь. — Как думаешь, — спрашивает Ян Кунштатский, — их во Франции учат рыдать ямбом? Ян делает глоток вина, тянет время. Что он думает? Много чего. Но рассказывать о своих чувствах этим двоим смерти подобно. — Что ж, — говорит он, напуская на себя то безразличное спокойствие, которое не раз выручало его в натянутых беседах. — Глотка у него как у деревенского глашатая. Я слышал его через весь зал. Смех, прозвучавший в ответ, кажется ему фальшивым, и что-то внутри сжимается. Какой из него Ланселот. Внешность, может, и та, но сердца нет. Он делает ещё глоток, надеясь утопить эту мысль, пока она не пустила корни. — Чересчур сентиментально, вот что я скажу, — раскатистый голос пана Богуслава прерывает смех. Старый рыцарь вступает в их круг — прихрамывает, но его присутствие по-прежнему сильно. Взгляд остёр, испещрёное морщинами лицо трудно прочесть. Дядя хорошо отзывался о нём: пан Богуслав — ветеран Никопольского сражения, несмотря на печальный исход самой битвы. — Вам, юнцам, стоит выбросить из головы эти глупости, — говорит Богуслав. — На поле боя нет места поэзии. Только глупец станет складывать оружие из уважения к изяществу боя противника. В следующий миг он сложит свою голову! Взмахом руки он подзывает менестреля. Тот повинуется, не выпуская из рук лютни; лицо его учтиво, но взгляд непроницаем. — У вас во Франции что, нет историй получше? — спрашивает Богуслав. — Ваша молодёжь наверняка разучилась держать в руках меч, раз вы умудряетесь транжирить время на погоню за призраками былой рыцарской чести. — Милорд, — отвечает менестрель, — я лишь смиренный слуга истории. Я повествую о тех сказаниях, что чтили владыки и короли до меня. Возможно, эта баллада слишком необычна для вас. Но такова наша доля — менестрель не может угодить всем. В словах его чувствуется что-то — не дерзость, но и не покорность. Скорее, тихий вызов. Ян не может сказать точнее. — Я удивлен, что вы исполняете такие сказания в присутствии прекрасного пола, — вмешивается в разговор Кунштат. Его тон игрив, но не лишён колкости. — Или французским дамам безразлична их честь? А честь их рыцарей? Если те вдруг вздумают подражать подобного рода… связям. Ян осушает кубок, желая оказаться где угодно, только не здесь. — О, — учтиво произносит менестрель. — Должно быть, милорд видит то, чего не вижу я. Я вижу лишь узы верности и чистую преданность. Галеот не жаждет того, что ему не дано. Эта история о дружбе, а не о страсти. От собственного самодовольства Кунштат пропускает шпильку мимо ушей. А вот Богуслав замечает. Лицо его мрачнеет, но он молчит. Даже не пытается заступиться за своего земляка. — Что ж, — говорит Ольдржих, украдкой глядя на Яна. — Вы знаете, Пан Ян высоко отзывался о возможностях вашей глотки. Ян натянуто улыбается: — Прошу меня извинить, панове, кажется, меня зовёт дядя. Ответа он не дожидается. Разумеется, Гануш его не звал. Он занят оживлённым разговором с охранником пани Анны и старшим Розенбергом. Лицо серьёзно, брови сведены. В который раз плетёт тихие интриги, к которым он так пристрастился. И Яну это на руку. Он пересекает зал и ускользает наружу, в прохладу внутреннего двора. Воздух прозрачен и свеж — желанная перемена после духоты и давки зала. Он чувствует, как жар медленно спадает с щёк. Он пересекает двор и поднимается на стену. Находит укромное место в стороне от людской суеты, откуда открывается вид на Скалицу и лес за ней. Сверху мир кажется безмятежным. Полусонным. Крестьяне неторопливо бродят по рыночной площади. Мальчишка гоняет кур по грязи. Кто-то зазывает гусей обратно в загон. Лает собака. А вон и тот бородатый кузнец — ведёт темноволосого юношу обратно во двор, крепко держа его за плечо. Ян слегка улыбается. Похоже, не ему одному сегодня читали нотации. Сказания о рыцарских узах и доблести отсюда кажутся чем-то бесконечно далёким. Из-за такой глупости — и так распереживаться! И почему его задело так сильно? Сердце кольнуло. Что это? Сочувствие к менестрелю? История была выдумана, вне всяких сомнений. Но вряд ли это был его самостоятельный выбор. Зачем Рацеку понадобилось, чтобы сегодня звучала именно эта песнь? Очередная интрига, ни больше ни меньше. Состряпанная напáру с Ганушем. Ян помнит слова дяди — смотри, слушай, вникай. Но что он уяснил на самом деле? Что его сверстникам не хватает воображения и настоящего чувства рыцарства? Безусловно. Что разбитое сердце может убить рыцаря на месте? Маловероятно. Что он не так храбр, как хотелось бы? К сожалению, это так. Что в зале, где яблоку негде упасть и нечем дышать, можно быть совершенно одиноким? Лучше об этом не думать. Он смотрит, как за горизонт падает последний свет уходящего дня. Скалица утопает в мягком сиянии, крыши вспыхивают золотом — а затем гаснут. Ян невольно задумывается — а были ли те Галеот и Ланселот на самом деле? И какими они были, — не в сказаниях, а во плоти. Образы ускользают от него. Может, такая любовь и вовсе немыслима.