67: новая реальность

Глава 3. По приказу генерала Гавса Они вышли на рассвете. Хотя в Мурино и не было смены дня и ночи, тусклый свет ламп в это время становился чуть ярче. Сыру нравилось думать, что сейчас правда где-то там встаëт солнце, такое яркое и далëкое. Лин ждала его на лестничной клетке, прижав к груди тетрадь. — Ты взял карту? — спросила она. — Взял. — Сыр похлопал по рюкзаку. — И фотографию. Они двинулись вниз. Сто сорок восемь этажей оставались над ними, но сегодня они шли дальше — туда, где лампы горели ещë тусклее, а воздух становился ещë тяжелее. — Бабушка писала, что Саратов пахнет мятой, — сказала Лин, когда они остановились передохнуть на 800-м. — И старым железом. Если чувствуешь этот запах — иди к нему. — Твоя бабушка была там? — Не знаю. Она не говорила. Может, слышала от кого-то. Или просто… знала. Сыр достал камешек из кармана. Тот был едва тёплым, будто ждал чего-то. Они пошли дальше. На 720-м этаже лестница вывела их в длинный коридор, уходящий в обе стороны. Лампы здесь почти не горели, скорее, обозначали границы. — Тупик, — сказала Лин, посветив фонариком в правую сторону. — Тогда налево. Они пошли налево. Коридор тянулся, казалось, бесконечно. Стены становились всё более старыми — краска облупилась, бетон покрылся трещинами, кое-где из-под него выступала ржавая арматура. — Здесь никто не ходит, — сказал Сыр. — Здесь никто не живёт. — Лин провела пальцем по стене, и на пальце осталась серая пыль. — Эти этажи давно заброшены. Мурино строит новые, а старые… забывает. Сыр хотел спросить, можно ли забыть целый этаж, но в этот момент камешек в его кармане стал горячим. — Стой, — сказал он. Лин замерла. — Чувствуешь? Она принюхалась. — Мята, — прошептала она. — И… железо. Запах шёл из конца коридора, где стена, казалось, смыкалась в тупик. Но когда они подошли ближе, Сыр увидел — это дверь. Такая же серая, как все двери в Мурино, но на ней была табличка, чёткая, с аккуратными буквами: «САРАТОВ» Они переглянулись.. И Лин толкнула дверь.

***

Сыр моргнул, не веря своим глазам. Вместо бетонных стен и тусклых ламп перед ним была улица. Настоящая улица, с домами по обе стороны, с фонарными столбами и мостовой, вымощенной камнем. Дома были старыми, облупленными, но они были настоящими — высокие и низкие, широкие и узкие, с балконами и без. Воздух здесь был другим. Не спёртым, не тяжёлым, а свежим, с запахом мяты и… чего-то ещё. Чего-то нового. — Что это? — спросил он. — Небо, — прошептала Лин. Она стояла, задрав голову, и смотрела вверх. Там, где в Мурино всегда был серый бетонный потолок с тусклыми лампами, здесь была темнота. Глубокая, бесконечная, с редкими точками света. — Звёзды, — сказала Лин. — Настоящие звёзды. Сыр смотрел на них, и камешек в его кармане пульсировал теплом. Он чувствовал, что эти точки света — не просто огни. Они были далёкими. Огромными. Живыми. — Идём, — сказал он, беря Лин за руку. — Нужно найти Гавса. Они пошли по мостовой. Шаги гулко отдавались от стен домов, но эхо было другим — не тем, глухим, бетонным, а живым, отдающимся вокруг. Город был пуст, словно мëртв. Сыр заглядывал в окна — внутри были комнаты, мебель, вещи. Как будто люди вышли на минуту и вот-вот должны были вернуться. — Куда все делись? — спросила Лин. — Не знаю. — Сыр сжал камешек. — Может, уехали. Может, их забрали. — Или они стали Пустыми. Они замолчали. Мысль о том, что эти дома, улицы, тишина — всё, что осталось от живых людей, была слишком тяжёлой. В конце улицы, на площади, они увидели его. Паровоз. Настоящий, огромный, чёрный, с высокой трубой и большими колёсами. Он стоял на рельсах, которые уходили в никуда — в стену дома, в темноту, в самую гущу звёзд. Из его трубы шёл пар — белый, густой, пахнущий мятой. Рядом с паровозом стояла будка. Небольшая, деревянная, с покосившейся крышей. В будке, в старом кресле, сидел пёс. Он был высоким, даже сидя. В старой военной форме тёмно-синего цвета, с погонами и нашивками. Фуражка с козырьком надвинута на лоб, из-под неё торчали уши — большие, чуткие. В лапах он держал газету, которую, казалось, читал уже очень давно. Сыр и Лин остановились в нескольких шагах. Пёс поднял голову. Его глаза — жёлтые, спокойные — смотрели на них так же, как на фотографии. — Долго же вы, — сказал он. Голос был низким, рычащим, но не страшным. Скорее усталым. — Вы… генерал Гавс? — спросила Лин. — Он самый. Садитесь, в ногах правды нет. Он указал лапой на два ящика, стоящих перед будкой. Сыр и Лин сели. Газета упала на пол, но Гавс не обратил на это внимания. — Значит, вы те, кто ищет выход, — сказал он. — Те, кто нашёл мою фотографию и кто не побоялся спуститься сюда. — Откуда вы… — начал Сыр. — Я всё знаю про Мурино, — перебил Гавс. — Каждый этаж, каждый коридор, каждую трещину. Я здесь с самого начала. — Вы были в Саратове тогда? — спросила Лин. — Саратов был станцией. Отсюда уходили поезда. Последние поезда в старый мир. В Молочное. В Мытищи. В Университет. — Гавс посмотрел на паровоз. — Теперь поезд ходит редко. Только когда Лабиринт готов его отпустить. — Лабиринт? — Сыр нахмурился. — Мы думали, Лабиринт — это ловушка. — Ловушка, — кивнул Гавс. — И выход. Лабиринт — это сердце Мурино. Там стоит поезд. Если вы найдёте его — вы уедете. — А если нет? — спросила Лин. Гавс посмотрел на неё. В его жёлтых глазах не было жалости. Только правда. — Если нет, вы станете частью Лабиринта, как и все остальные. Он говорил спокойно, как будто сообщал погоду. Сыр сжал камешек в кармане. — Как найти поезд? — спросил он. — По запаху. — Гавс чуть склонил голову. — Лабиринт пахнет гнилью. А поезд — мятой. Но бояться в Лабириние нельзя – Минотавр чувствует страх. — А если мы встретим его? — спросила Лин. Гавс молчал долго. Потом сказал: — Тогда бегите. Бегите так, как никогда не бежали. И молитесь, чтобы он не догнал. Он замолчал, прислушиваясь к чему-то. Сыр тоже прислушался — тишина. Только пар из трубы паровоза шипел, да где-то далеко, в городе, ветер гонял пыль по пустым улицам. — Вы должны уйти сегодня, пока не поздно. — сказал Гавс. — Что значит «поздно»? — спросил Сыр. — За вами следят уже который день. Они ждали, когда вы найдёте Саратов, чтобы больше никто не узнал дорогу. Лин побледнела. — Они знают, что мы здесь? — Они знают всё. — Гавс встал. Его фигура в старой военной форме казалась огромной на фоне маленькой будки. — У вас есть несколько минут. Слушайте. Он подошёл к паровозу, положил лапу на холодный металл. — Лабиринт появится сегодня, на 404-м. Я оставил пометку много лет назад, чтобы помнить. — 404-й, — повторил Сыр. — Но это же… — Другого пути нет. Вам нужно на 404-й, найти поезд и уехать. — А вы? — спросила Лин. — Вы поедете с нами? Гавс покачал головой. — Моё место здесь. Я храню Саратов. Пока он есть — есть надежда. Он хотел сказать что-то ещё, но замер. Его уши, большие и чуткие, повернулись в сторону города: громкий топот доносился из темноты. Гавс вздохнул. — Они пришли, — сказал он. — Быстрее, чем я думал. Он встал между героями и городом, выпрямился, поправил фуражку. Его жёлтые глаза загорелись. — По приказу генерала Гавса покинуть Саратов! — голос его прозвучал как команда. Он шагнул в темноту улицы и исчез, будто его здесь и не было. Только газета на полу будки напоминала, что кто-то здесь сидел. Сыр и Лин остались одни. — Бежим! — сказал Сыр.

***

Обратный путь был страшнее, чем дорога сюда. Сыр не оглядывался, но слышал за спиной топот – тяжёлые, размеренные шаги множества ног. — Они здесь! Блокируйте выход! Они выскочили из Саратова в коридор 720-го этажа, и дверь за ними захлопнулась. На ней, там, где была табличка с надписью, теперь было пусто, словно Саратова никогда не существовало. — Наверх! — крикнула Лин. Они побежали к лестнице. Сзади — звук открывающейся двери. Кто-то вышел из того же коридора, откуда они только что выбежали. Сыр не видел их лиц. Только слышал топот и свистки. На 800-м этаже они свернули в боковой коридор, потом в другой, потом в третий. Лин вела, сверяясь с картой. Сыр чувствовал, как камешек в кармане становится холодным — ледяным, как никогда. — Они знают эти коридоры, — выдохнула Лин. — Мы не оторвёмся. — Значит, нужно идти туда, где они не пойдут. Сыр вытащил карту, развернул её на бегу. 404-й этаж. Лабиринт. Место, отмеченное стрелкой, которую кто-то нарисовал много лет назад. — Туда, — сказал он. — Ты сдурел!? — Лин схватила его за руку. — Лабиринт — это верная смерть! — А это что тогда!? — Сыр кивнул назад, где топот становился всё ближе. Лин смотрела на него секунду, две. Потом кивнула. — На 404-й. Через 900-й, потом 700-й, потом… — Знаю. — Сыр сунул карту в рюкзак. — Бежим. Они бежали, сбивая ноги, хватая ртом воздух. Этажи мелькали: 800-й, 750-й, 700-й. За спиной — свистки, крики и нескончаемый топот. На 600-м Лин споткнулась, упала, но Сыр подхватил её, не давая остановиться. — Ещё немного! 500-й. 450-й. Лампы здесь почти не горели, и они бежали в полумраке, ориентируясь лишь на свет фонарика Лин. 400-й. — Осталось четыре этажа! — крикнула Лин. На 404-м лестница кончилась. Не площадка, не коридор — просто гладкая, серая стена. — Тупик, — прошептала Лин. Сзади — топот. Совсем близко. Сыр ударил по стене кулаком. Камешек в кармане стал обжигать. Стена пошла трещинами и бетон посыпался, открывая темноту. — Толкай! — крикнул он. Они навалились плечами, и стена поддалась. За ней был коридор. Стены здесь были неровными, как будто их вылепили из глины и бросили сушиться. Ламп не было вовсе. — Лабиринт, — выдохнула Лин. Сзади, из лестничного пролёта, донёсся голос: — Они там! За ними! Сыр толкнул Лин в темноту, шагнул за ней. Стена позади сомкнулась, как будто её и не ломали. Они стояли в темноте, тяжело дыша, и слушали, как позади кричат, стучат, пытаются пробиться. Но бетон не поддавался. — Мы внутри, — сказал Сыр. Лин посветила фонариком. Коридор уходил в обе стороны, петлял, терялся в темноте. Из глубины слышался рëв и запах гнили. — Что теперь? — прошептала она. — Теперь ищем поезд.