67: новая реальность

Глава 4. Лабиринт Сыр пришёл в себя от холода. Он лежал на бетонном полу, щекой чувствуя шершавую поверхность. Вокруг было темно. Не так, как в Мурино, где даже в самых дальних коридорах всегда горела хоть одна тусклая лампа. Здесь темнота была плотной, тяжёлой, она давила на глаза, заставляла щуриться, хотя щуриться было не на что. — Лин, — позвал он. Голос прозвучал глухо, как будто стены выпивали звук. Ответа не было. Он приподнялся на локтях, пошарил рукой вокруг. Пол был неровным, бугристым, с глубокими трещинами. Пальцы нащупали что-то мягкое — ткань. Лин лежала рядом, лицом вниз, её рюкзак съехал набок. — Лин! — Он потряс её за плечо. — Лин, очнись! Она застонала, пошевелилась и села, держась за голову. — Где мы? — прошептала она. — Не знаю. — Сыр огляделся. Лин включила фонарик. Тусклый луч выхватил из темноты стены — не такие, как в Мурино. Они напоминали старую кожу, потрескавшуюся, морщинистую, с глубокими шрамами. Кое-где из стен выступали ржавые трубы или обломки арматуры. — Лабиринт, — сказала Лин. Сыр достал камешек. Тот был холодным. Не ледяным, как перед Саратовом, и не горячим, как перед дверью. Просто холодным. Мёртвым. — Не знаю, — сказал он. — Но стоять здесь нельзя. Они поднялись. Лин отряхнула рюкзак, проверила, на месте ли тетрадь. Сыр поправил лямки, сунул камешек в карман. В руке он всё ещё сжимал карту, которую нашёл на складах — старую, с пометкой «Здесь?» у 404-го этажа. — Бабушка писала что-то про Лабиринт? — спросил он. Лин открыла тетрадь, пролистала. — Не много, — сказала она. — «Лабиринт — это сердце Мурино. Там нет верха и низа, нет левого и правого. Есть только ты и коридоры. Если заблудишься — ищи того, кто считает время». — Того, кто считает время? — Сыр нахмурился. — Это кто? — Не знаю. Может, узнаем, когда найдём. Лин убрала тетрадь, и они двинулись вперёд.

***

Коридор тянулся бесконечно. Всё одинаково-серое, но не так, как в Мурино. Здесь стены казались живыми: они пульсировали, дышали, иногда казалось, что бетон движется, но стоило посмотреть внимательнее — ничего. — Мне кажется, или они движутся? — спросил Сыр. — Движутся, — ответила Лин. — Но не тогда, когда мы смотрим. Они шли. Сыр пытался считать повороты, но сбился после пятого. Коридоры петляли, раздваивались, сходились в тупики, из которых приходилось возвращаться. Один тупик ничем не отличался от другого — стена, пол, потолок. Только запах. Запах гнили. Сладковатой, тягучей, как от старых фруктов или долго лежавшего мяса. В одних тупиках он был сильнее, в других — слабее, но он был везде. Казалось, он въелся в стены, в пол, в сам воздух. — Туда не пойдём, — говорил Сыр, когда запах становился невыносимым. — А куда? — спрашивала Лин. Она была права. Они не знали, куда идти. Карты лабиринта нет, света нет. Только коридоры. На стене одного из тупиков Сыр заметил надпись. Он подошёл ближе, посветил фонариком. Кто-то выцарапал её гвоздём или ножом, буквы были неровными, торопливыми: «НЕ ВЕРЬ ТИШИНЕ» Лин подошла, прочитала и молча кивнула.

***

В конце одного длинного, сужающегося коридора сидел скелет, прислонившись к стене, в старой, истлевшей одежде, которая когда-то была курткой или плащом. Рядом валялся ржавый нож и блокнот с пустыми страницами. Только на первой, мелким, почти невидимым почерком, было написано: «Я перестал писать, когда понял, что это не имеет значения». Лин забрала блокнот. Может, пригодится. Сыр смотрел на скелет и думал о том, сколько лет этот человек сидел здесь, ждал, надеялся.. — Идём, — сказала Лин, беря его за руку. Они пошли дальше.

***

Фонарик светил всё тусклее, и Лин берегла его, включая только на поворотах и в тупиках. Сыр шёл впереди, выставив руку, чтобы не врезаться в стену. Иногда он останавливался, прислушивался, но тишина была полной. Иногда ему казалось, что он слышит шаги. — Сыр, — сказала Лин, когда они вышли в очередной тупик. — Посмотри. Он посветил фонариком. Стена перед ними была исписана. Сотни, тысячи надписей, выцарапанных, написанных углём, кровью, чем-то ещё. Они налезали друг на друга и стирались со временем. «Не верь тишине» — повторялось чаще всего. «Минотавр не бегает — он ходит» — было выведено крупными буквами в самом центре. «Саратов — это ложь» — кто-то пытался зачеркнуть эту надпись, но не смог. «Если читаешь это — ты уже мёртв» — и ниже, другим почерком: «Я читаю. Я не мёртв». Ещё ниже, тем же первым: «Ты прочитал это. Теперь ты мёртв». Лин отшатнулась. Сыр обнял её за плечи. — Это просто надписи, — сказал он. — Просто слова. — А если нет? — прошептала она. Он не ответил. Они пошли дальше. И неожиданно вдалеке показалась широкая, яркая комната с часами. Десятки, сотни различных механизмов наполняли пространство: настенные, настольные, карманные, напольные — все старые, ржавые, покрытые пылью. И все они показывали разное время. Одни — полдень, другие — полночь, третьи — время, которого не существовало. Стрелки некоторых часов замерли, другие двигались, но с разной скоростью — одни спешили, другие отставали, третьи крутились бешено, как пропеллеры. В центре комнаты стояло пустое, обшарпаное кресло. Перед ним — стол с блокнотом и ручкой. Лин открыла блокнот. «День первый. Я нашёл комнату с часами. Мне кажется, здесь можно вычислить расписание поезда. Нужно только понять, какие часы идут правильно». «День седьмой. Я нашёл часы, которые идут правильно. Они показывают 14:47. Но через минуту стрелки перескочили на 14:88. Такого времени не бывает. Я ошибся». «День тридцатый. Все часы врут. Я пробовал считать сам, но всегда сбивался. Кажется, здесь время идёт не так, как снаружи. Возможно его здесь вообще нет». «День… не знаю. Я перестал считать. Я сижу в кресле и слушаю тиканье. Оно успокаивает. Мне кажется если я просижу здесь достаточно долго, то услышу, когда придёт поезд. Я должен услышать. Я не могу ошибиться». Последняя запись была сделана дрожащей рукой, буквы расползались, как будто человек уже не видел, что пишет: «Он приходит, когда все часы останавливаются. Но этого никогда не случится». Лин закрыла блокнот и положила его обратно на стол. Сыр оглядел часы — все они тикали, щёлкали, звенели, создавая какофонию, от которой начинала болеть голова. — Нам нужно идти, — сказал он. — Куда? — спросила Лин. — Мы ходим по кругу. Лабиринт не выпускает нас. — Гавс сказал, что поезд можно найти по запаху. — Я ничего не чувствую, кроме гнили. — Я тоже. — Сыр сжал камешек в кармане. — Но мы должны идти. Они вышли из комнаты, и часы остались позади, продолжая свой бесконечный, бессмысленный отсчёт.

***

Запах мяты появился неожиданно. Среди сладковатой гнили, которая стала почти привычной, вдруг пробилась тонкая, свежая нотка. Сыр остановился, принюхался. — Чувствуешь? Лин втянула носом воздух. — Мята, — сказала она. — Слабо. Но есть. — Пошли. Они свернули в коридор, в другой, в третий. Мята то усиливалась, то исчезала, заставляя их возвращаться, искать, пробовать снова. Сыр уже начинал думать, что что Лабиринт дразнит их, как дразнил всех, кто забрёл сюда раньше. Но в очередном повороте запах стал отчётливым. И в конце коридора, там, куда едва доставал луч фонарика, они увидели тупик. — Туда, — сказал Сыр. Они подошли. Тупик был маленьким, не больше трёх шагов в ширину и глубину. В нём не было гнили. Только мята, пыль и странный, сладковатый запах, похожий на переспелые фрукты. В центре тупика, на перевёрнутом ящике, сидел заяц. Он был неестественно высоким — выше Сыра, выше Лин. Сидел, вытянув длинные ноги, и держал в лапах карманные часы. Его уши висели вниз, обвисая почти до плеч, гладкие, с мелкими складками, которые при движении собирались в гармошку. Лицо зайца было почти человеческим, со спокойным выражением, ни выражающим ничего. Глаза — круглые, чёрные, без зрачков. Рот — ровная линия. Часы в его лапах тикали громко, размеренно. Как сердцебиение огромного зверя. Сыр и Лин замерли. Заяц не двигался. — Здравствуйте, — сказала Лин. Он медленно повернул голову. Его уши чуть колыхнулись. Лицо оставалось таким же безэмоциональным. — Время, — сказал он. Голос был низким, монотонным, как у человека, который давно ни с кем не говорил. — Который час? — Мы не знаем, — сказал Сыр. — Здесь время идёт не так, — сказал он. — Оно то убегает, то возвращается. Я считаю. Он поднял часы, посмотрел на циферблат. — Но они знают. Они всегда знают... — Нам нужно идти, — сказал Сыр, дёргая Лин за рукав. — Нам нужно… — Он не пускает, — прошептала Лин. Заяц сидел в центре тупика. Чтобы выйти, нужно было пройти мимо него. Сыр сделал шаг, второй.. Заяц не двигался. Стрелки замерли. 14:88. Заяц открыл рот.

***

Крик был истошным, громким и шёл словно отовсюду: из стен, пола, потолка, из самой темноты, которая стала гуще, плотнее. Он заполнял уши, голову, лёгкие, заставлял сердце биться в такт чужому, бешеному ритму. Сыр зажал уши руками, но крик был внутри. Он не уходил. Лин упала на колени, фонарик выскользнул из пальцев, покатился по полу, выхватывая из темноты то стену, то ноги зайца, то его лицо, всё так же неизменное, даже когда из открытого рта лился звук, от которого трескались стены. Из глубины Лабиринта, из самых дальних коридоров, из темноты, которая была здесь задолго до Мурино, донёсся ответ. Топот. Тяжёлый, медленный, неотвратимый. Он не торопился. Он знал, что они никуда не денутся. — Минотавр, — выдохнул Сыр. Он схватил Лин за руку, рывком поднял на ноги. Она шаталась, глаза закатились, из носа шла кровь. Сыр потащил её мимо зайца, загораживая собой, закрывая от звука, который разрывал воздух. Заяц всё ещё кричал. Из открытого рта лился звук, в котором не было ничего человеческого. Они выбежали в коридор. Сзади, из тупика, всё ещё доносился крик, но здесь, за поворотом, он стал тише. — Бежим!

***

Минотавр просто шёл. Но его шаги были как удары молота: пол дрожал, стены трескались, а потолок начинал сыпаться. Сыр слышал его за спиной, сбоку, иногда — впереди. Лабиринт петлял, и Минотавр всегда был там, где они не ждали. Они сворачивали, бежали, падали, поднимались, бежали снова. Лин оставляла кровавые следы — разбитые колени, содранные ладони. Сыр тащил её за собой, не давая остановиться, не давая упасть. — Там! — крикнула Лин, показывая вперёд. В конце коридора был свет. Не тусклый, больной свет ламп Мурино, а жёлтый, тёплый, как на фотографии из старого мира. Они выбежали в зал. Старый, заброшенный, с высоким потолком и ржавыми рельсами, уходящими в стену. На рельсах стоял вагон. Старый, облупленный, с выбитыми стёклами и покосившейся дверью. На боку едва читалась надпись: «Молочное — Саратов». Из-под вагона тянуло мятой. Сыр подтолкнул Лин, и та залезла внутрь, протянула ему руку. Он схватился за поручень, подтянулся, и в этот момент из темноты выступила тень. Минотавр заполнял собой весь коридор. Он был огромным — выше зайца, выше всего, что Сыр видел в своей жизни. Шерсть чёрная, спутанная, глаза горели красным, из пасти шёл пар, смешиваясь с запахом гнили. Он шагнул вперёд. Вагон качнулся. Сыр чувствовал, как камешек в кармане становится горячим. Жгучим. Он не знал, что делать, не знал, как это работает, но он выставил руку вперёд — и из пальцев вырвался холод. Не тот холод, что бывает зимой в Мурино, когда ветер гуляет по коридорам, и не тот, что бывает в старых подвалах. Глубокий, космический, тот, что замораживает звёзды и останавливает время. Минотавр замер. На его груди выступил иней. Белый, пушистый, нелепый на его грязной шерсти. Тварь дёрнулась, пытаясь шагнуть вперёд, но тело не слушалось. Иней расползался, покрывая плечи, руки, морду. — Сыр! — закричала Лин. Он обернулся, схватился за поручень, ввалился в вагон. Дверь захлопнулась. Поезд дёрнулся и медленно, со скрежетом покатился вперёд. Сыр лежал на полу, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. Пальцы дрожали, на коже выступил иней, который таял на глазах, превращаясь в капли воды. За окном мелькнула тень. Огромная, чёрная. Минотавр стоял на рельсах, провожая их взглядом красных глаз. Поезд набирал ход. Стены Лабиринта проносились за окнами, сливаясь в серый поток. Потом стены исчезли. Осталась только темнота. Лин села рядом с Сыром, приобняв его. Он чувствовал, как она дрожит — или это он дрожал. — Мы живы, — сказала она. — Мы живы, — повторил он. Поезд уходил в темноту. Сыр закрыл глаза и слушал, как размеренно стучат колёса. Минотавр оставался далеко позади, а вместе с ним и всё Мурино.