67: новая реальность

ТОМ ВТОРОЙ: ГОЛОСА ИЗ ПУСТОТЫ Глава 2. Склад Лестница в Мурино была бесконечной. Сыр знал это с детства — каждый житель знал, что этажи уходят вниз до самого основания, которого никто не видел, и вверх до неба, которого тоже никто не видел. Но сейчас, спускаясь по ступеням вслед за Лин, он впервые чувствовал, как много этажей отделяет его от дома. Сто тридцать восемь. Сто сорок. Сто сорок два. — Ты считаешь? — спросила Лин, не оборачиваясь. — Нет, — соврал Сыр. Она усмехнулась. Они шли уже больше часа, и привычный серый свет ламп сменился тусклым, жёлтым — на нижних этажах лампы горели реже, а некоторые коридоры вообще не освещались. — Ты знаешь, — сказала Лин, когда они остановились передохнуть на площадке 1240-го, — моя бабушка когда-то работала здесь. На складах. — Твоя бабушка? — Сыр удивился. — Она же… — Пустая, — кивнула Лин. — Но до того, как пришла песня, она была учёной. Она изучала Мурино. Как оно растёт. Откуда берутся новые этажи. — И что она узнала? Лин пожала плечами. — Всё, что знала, записала в тетрадь. Но там нет ответов. Только вопросы и картинки. Она рисовала то, что видела до того, как всё стало серым. Сыр посмотрел на неё. Лин редко говорила о своей бабушке. О том, что та Пустая, знали все, но мало кто знал, что Лин живёт с ней одна, что её родители стали Пустыми, когда ей было семь, и что с тех пор она ухаживает за телом когда-то дорогого человека. — А ты? — спросила Лин. — Твоя бабушка рассказывала что-то про старый мир? — Немного. Она говорит, что там было небо. Синее. И звёзды. — Сыр вытащил из кармана камешек, повертел в пальцах. — Она говорит, что мой дед ушёл искать Саратов. И не вернулся. Всë ждëт его. — И сколько? — Двадцать лет. Или больше. Она не говорит точно. Лин коснулась его руки. — Мы найдём, — сказала она. — Гавса или Саратов. Или то, что там осталось. Сыр убрал камешек, кивнул. Они пошли дальше.

***

На 1200-м этаже лестница вывела их в длинный коридор, уходящий в обе стороны. Лампы здесь почти не горели — только редкие, тусклые точки под потолком, которые скорее обозначали границы пространства, чем освещали его. — Сюда, — сказала Лин, свернув налево. Она шла уверенно, будто бывала здесь раньше. — Бабушка описывала в тетради склады, ящики, стеллажи. — заговорила Лин. — Говорила, что здесь хранится всё, что Мурино не смогло переработать. Вещи из старого мира. — И долго они здесь лежат? — С самого начала. Коридор расширился, и они вышли в огромный зал. Сыр замер. Здесь было темно, но даже в полумраке он видел ряды стеллажей, уходящие вверх, в потолок, который терялся где-то в темноте. Ящики, контейнеры, коробки — всё покрыто толстым слоем пыли. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло ржавчиной и чем-то сладковатым, как старые консервы. — Ничего себе, — прошептал он. — Это только первый зал, — сказала Лин. — Дальше их ещё несколько. Она включила маленький фонарик — тусклый, но света хватило, чтобы разглядеть ближайшие стеллажи. Сыр шёл за ней, чувствуя, как пыль скрипит под ногами. Они начали с ближайших рядов. Ящики были подписаны, но надписи стёрлись, и только иногда удавалось разобрать отдельные слова: «Сикссевен», «Форсевен», «Сикснайн». — Это всё из старого мира, — сказала Лин, открывая один из контейнеров. Внутри лежали какие-то приборы — ржавые, нерабочие, их назначение никто уже не помнил. — А здесь что? — Сыр указал на стеллаж с ящиками поменьше. Лин открыла один. Там были книги. Она осторожно взяла верхнюю, открыла — страницы рассыпались в пальцах. — Не сохранились, — сказала она. — Время. Они пошли дальше. Сыр открывал ящики один за другим: старые мундиры, рассыпающиеся в пыль; металлические предметы, покрытые ржавчиной; какие-то бумаги, которые нельзя было взять в руки, не разрушив. — Здесь всё гниёт, — сказал он. — Даже железо. — Мурино перерабатывает память, — тихо сказала Лин. — Бабушка писала. Оно забирает всё, что было раньше, и превращает в бетон. Сыр закрыл очередной ящик. Ему стало тоскливо. Они пришли сюда за чем-то, но он уже не верил, что здесь будет что-то полезное. — Идём дальше, — сказала Лин. — В дальние залы. Там, может, что-то сохранилось.

***

Второй зал был меньше первого, но здесь ящики стояли аккуратнее, и на некоторых даже можно было прочитать надписи. «Архив. Не уничтожать». «Особое хранение». Лин остановилась у одного из них, провела пальцем по крышке. — Здесь не так много пыли, — сказала она. — Кто-то открывал это недавно. Они переглянулись. Сыр помог ей сдвинуть крышку. Внутри лежали бумаги — не рассыпающиеся, а плотные, почти новые. Лин осторожно достала верхнюю папку. — Фотографии, — выдохнула она. Сыр заглянул через её плечо. На снимках были люди — в военной форме, в гражданской одежде, с улыбками, с серьёзными лицами. Они стояли на фоне зданий, которых он никогда не видел, и неба, яркого, синего и необъятного. Они листали снимки один за другим. На одном из них Сыр заметил знакомое лицо — старуха с рынка, женщина в синем платке, только молодая, с тёмными волосами и живыми глазами. — Она была здесь, — сказал он. — До того, как Мурино выросло. Лин кивнула, продолжая листать. На последней фотографии она замерла. — Сыр, — сказала она. — Смотри. На снимке был человек. Высокий, в старой военной форме, с собачьей головой. Он стоял у какой-то платформы, за его спиной виднелись рельсы, уходящие в темноту. Форма на нём была тёмно-синяя, с погонами, на груди — нашивка с почти стёртой надписью. Его жёлтые глаза смотрели прямо в камеру. Спокойно, внимательно, словно зная, что этот снимок увидят через двадцать лет. Лин перевернула фотографию. На обороте было написано от руки, чётким, уверенным почерком: «Г. Гавс. Саратов. 1488». Сыр смотрел на снимок и чувствовал, как камешек в кармане нагревается. — Это он, — сказал он. — Генерал Гавс. — Он был в Саратове, — прошептала Лин. — В 1488 году. Когда Мурино только начинало расти. — Значит, Саратов существовал. Лин спрятала фотографию в рюкзак. — Нам нужно что-то ещё, — сказала она. — Что-то, что укажет, где его искать сейчас.

***

Они прошли в третий зал. Здесь ящиков было меньше, зато в центре стоял большой стол, а на нём — развёрнутая карта. Сыр подошёл ближе. Карта была старой, пожелтевшей, но ещё целой. На ней были изображены этажи Мурино — не все, только самые первые. Сотня, может быть, две сотни. Тонкими линиями были нанесены коридоры, лестницы, шахты лифтов. — Это раннее Мурино, — сказала Лин, водя пальцем по карте. — Смотри, здесь даже нет 1489-го. И 900-го нет. И… — И Саратова нет, — закончил Сыр. Они переглянулись. Лин достала фотографию, посмотрела на неё, потом на карту. — На карте его нет, — сказала она. — Значит, он появился позже. Или… его никогда не было на картах. — Бабушка говорила, что Саратов — это аномалия, — сказал Сыр. — Этаж, который появляется и исчезает. Его нельзя найти на обычной карте. Лин хотела что-то сказать, но замерла. Её палец застыл на карте. — Смотри, — сказала она. Сыр наклонился. Рядом с одним из этажей — 404-м — кто-то нарисовал стрелку от руки. Не тонкой линией, как остальные обозначения, а жирной, давящей, почти процарапанной в бумаге. Рядом со стрелкой — надпись, выведенная тем же почерком, что и на обороте фотографии: «Здесь?» — Тот же почерк, — сказала Лин. — Гавс. — Или тот, кто искал его до нас, — ответил Сыр. Они смотрели на карту. 404-й этаж – «Лабиринт». Место, куда не ходят даже Пустые. — Мы не пойдём туда, — сказал Сыр. — Не сейчас. — А когда? — Когда будем готовы. Лин спрятала карту в рюкзак, рядом с фотографией. Сыр оглянулся на стеллажи, на ящики, на этот огромный зал, где время остановилось много лет назад. — Нам пора, — сказал он. Лин кивнула. Они пошли к выходу.

***

Обратный путь был долгим. Сыр снова считал этажи, но теперь — вверх. Лин шла молча, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. На 1100-м Сыр почувствовал, что за ними следят. Он не обернулся. Бабушка учила: если чувствуешь взгляд — не смотри. Не показывай, что заметил. Иначе они начнут действовать. — Быстрее, — прошептал он. Лин посмотрела на него, поняла без слов. Они ускорились. На 1489-м, перед самой дверью в их коридор, Сыр всё же обернулся. Лестница была пуста. Только серые стены, тусклые лампы и тишина. — Тебе показалось, — сказала Лин. — Может быть, — ответил он. Бабушка ждала его с ужином. Сыр сел за стол, выложил перед ней фотографию и карту. Она долго смотрела на снимок. Потом провела пальцем по надписи на обороте. — Гавс, — сказала она. — Твой дед говорил о нём. Он был… не человеком. Или не совсем человеком. Он помнил то, что забыли все. — Он жив? — Жив. Где-то. — Бабушка вернула ему фотографию. — Память не умирает. Потом она взяла карту, посмотрела на пометку у 404-го этажа. — Не ходите туда, — сказала она. — Не сейчас. — А когда? — Когда поймёте, что другого выхода нет. Сыр хотел спросить ещё, но бабушка покачала головой. — Иди спать, — сказала она. — Завтра будет новый день. Он убрал фотографию и карту в рюкзак. Камешек в кармане был холодным, но когда Сыр коснулся его пальцами, он снова стал тёплым. Ночью он лежал без сна, сжимая камешек в кулаке, и смотрел в серый потолок. Сто сорок восемь трещин. Сто сорок девять. Сто пятьдесят. На сто пятьдесят первой он закрыл глаза. И во сне он снова видел собачью голову и жёлтые глаза, которые смотрели на него спокойно, внимательно, как будто знали, что он придёт. «Здесь?» — спрашивала надпись на карте. Здесь, — думал Сыр. — Когда-нибудь. Когда будем готовы.