Меж светом и тьмой

Лес медленно приходил в себя после весёлых, громких, почти волшебных дней. Утренняя роса сползала с листьев, птицы трепетали в кронах, а туман лениво растягивался между стволов, как старый дед на печи. В избе знахарей уже с рассвета шло нечто, что трудно было назвать покоем: то гулко вздыхали, то резко причитали, то что-то проливали — и всё это под аккомпанемент громкого, выразительного детского плача. — Цзинь Лин снова требует жертв, — выдал Вэй Ин, вылезая из‑под покрывала, с венком на одном ухе и травяной мазью в волосах. — У нас тут не ребёнок, а маленький лесной дух с голосом, что гуслям позавидует! — А ты попробуй хоть раз дать ему укропный отвар вовремя, — буркнул Цзян Чэн, бегая по избе с развернутой пелёнкой в руках. — Я уже трижды промахнулся мимо него, а он всё метится по мне, как охотник по зайцу! В углу тихо посапывал Лань Чжань, притворяясь, что он «просто медитирует», хотя по глазам было видно — он спит стоя. Лань Сичэнь уже вовсю варил травяной чай, на котором и держалась эта дружная, но уставшая компания. Снаружи несло хвоей, прелыми ягодами и... русалочьими пересудами. В окошко кто-то протиснул корзинку с табличкой: «Пища для младенца: каша из мха и пенье ив». — Это кто ещё подкинул? — нахмурился Цзян Чэн, рассматривая содержимое. — Русалки, — ответил Вэй Ин. — Они уверены, что если кормить ребёнка водорослями, он будет скользкий, как сом, и никто в драке не удержит. Пока шла возня с кашами и тряпками, из‑за печи донёсся ворчливый голос Кикиморы: — Мне сказали пелёнки менять. А я вам что — королева льна?! Вышиваю я, а не пеленаю! — Пошла! — сказал леший, который заглянул на огонёк с корзиной морошки. — Не бурчи, давай руку! Или хочешь, чтоб младенец в папоротнике рос? После короткой, но убедительной перепалки Кикимора, прищурившись, принялась за дело. Она расправляла пелёнки с видом мученицы, а Цзинь Лин, как назло, гукал веселее, чем раньше. Когда же, наконец, малыш уснул, обняв берестяную погремушку, все, кто был в избе, тяжело вздохнули. Даже половицы будто вздохнули от облегчения. — Ну… теперь можно и в зелья, — проворчал Цзян Чэн и полез за сушёной крапивой. — Да ты, гляди, в зелье не урони соску, — усмехнулся Вэй Ин. — А то выпьет кто — и тоже в люльке окажется! Лесные жители приносили кто что мог: кикимора — отвары, лешие — ягоды, русалки — туманные подгузники из водорослей, водяной однажды всучил хвост ужа — «на вырост, для мужества». И всё было бы вперемешку, да только каждый день завершался одинаково: у избы, под мягким сумеречным светом, сидел Цзян Чэн с малышом на руках. Он тихо напевал простую колыбельную, сам не веря, что знает её. Рядом сидел Вэй Ин и, посмеиваясь, комментировал: — Вот ведь... никогда бы не подумал. Цзян Чэн — и в колыбельке, и в кашке, и в сказке. Где был ты раньше, а? — Где надо, там и был, — усмехался Цзян Чэн, поправляя уголок одеяла. — Теперь вот тут. А лес слушал это всё: и колыбельную, и тишину, и нежность. И был доволен. Потому что знал: ребёнок под защитой. Лес просыпался не спеша, будто сам встал пораньше только для того, чтоб насладиться миром. Ветви ели тянулись к небу, хрустальный ручей бежал весело, а над поляной у избы звенела песня дрозда — да такая звонкая, что Вей Ин, зевнув, сказал: «Вот бы и мне с утра такую бодрость… вместо подзатыльника от ребёнка». В избе знахарей день начинался шумно, весело и… с лёгким надрывом. Маленький Цзинь Лин, что был найден в корзинке по воде, рос не по дням, а по шумам. Каждый день был ему — как праздник, а братьям знахарям — как бой с ветряком. И вот утро. Кто-то пытался умыться, кто-то — варить настой, а кто-то (не будем тыкать пальцем в Цзян Чэна) пытался пришить рукав к рубахе, одновременно держа малыша на коленях. — Опять он в лукошке укачался до неузнаваемости, — жаловался Цзян Чэн, вытаскивая из-за пазухи крошечный башмачок, — а кто его так пеленал? Как будто буря обматывала! — Это не буря, это кикимора, — усмехнулся Вей Ин, ловко приподнимая уголок пелёнки. — Она теперь у нас главная няня, и, признаться, малыш с ней меньше всего орёт. Видать, душа у него старая, раз таких любить умеет. Кикимора и впрямь с утра хлопотала, бормоча под нос: «Не думала я, что век мой доживёт до того, что младенца качать стану. Где мои топкие болота, где мои коряги, а не соски да слюнявчики…» Но, кряхтя, пеленала ловко, укачивала ритмично, а если кто под руку подлезал — веником по лбу без промаха. Лешие же взялись за другое — они, как полагается древним духам, учили мальчика ползать. Выставили мягкий моховой ковёр, да с такой гордостью, словно шатёр великого князя: — Ползи, лапотник, — приговаривал старший леший, — к жизни через корягу и лист. Кто через муравья не пролез, тот грибом не вырастет! Лешачата, к слову, бегали кругами и показывали пример: один ползал на пузе, другой — на четвереньках, третий зачем-то прыгал на одном месте, утверждая, что «так быстрее к берёзке!». Тем временем русалочки взяли на себя важную миссию — обучение малыша искусству плавания. Они привели его к речке, нарядили в веночек из ряски и понесли к воде. Вей Ин стоял на берегу, зажимая сердце: — Вы только его не утащите в омут! А то потом вырастет — и песни петь будет, как ваш батюшка водяной: "Агуууууу…" — Тише ты, — хихикала старшая русалочка, — он у нас на воде как щучонок: плывёт туда, где пузыри. Мы ему даже хвостик из камыша сплели! Всё это время Лань Чжань и Сичэнь пытались продолжать свои лекарские дела. Сичэнь на террасе перебирал сушёные травы и не уставал повторять: — Мелисса не для укачивания, а для чайку. Кто опять с ней подушку напихал? — Это был я, — смущённо поднял руку Вей Ин, бегая от одного котелка к другому, — думал, если сон не приходит, то хотя бы запах будет добрым. А вот Цзян Чэн решил, что ребёнку срочно нужна одежда. Сидел он, мрачно сверкая глазами, иголку в зубах держа, и шептал: — Я — знахарь. Я — травник. Я не швея… Но раз дядя, значит, дядя во всём. Помогала ему Мавка, наряженная в еловые серёжки и с брошью из жёлудя. Она мягко шептала: — Пуговицы пусть будут ягодные. Чтобы если потеряет — съел и не плакал. — Главное, чтоб не с поганками, — проворчал Цзян, пришивая капюшон из лопуха. К обеду изба превратилась в настоящий балаган. Вей Ин, с повязкой на голове и ложкой в зубах, бегал с котлом, одновременно мешая кашу, разливая чай и отгоняя лешачат от окна. Те пытались сквозь щель кидать орешки малышу, «чтоб ума прибавилось». Вечером все наконец собрались у очага. Цзинь Лин сидел на коленях у Цзян Чэна, в одной руке у него был сосновый жук, в другой — ложка с ягодами. Он радостно болтал ножками, а на лице у него было выражение величайшего покоя. — Вот он, наш герой дня, — сказал Вей Ин, поднося настой. — Лежит, как князь в люльке, а мы — как холопы у костра. — Пусть так, — хмыкнул Цзян Чэн, прижимая мальца к себе. — Но наш, родной. И пусть растёт лесным, весёлым и упрямым. Пусть вырастет — и сам будет лес учить. А лес слушал. Слушал — и кивал листьями. Потому что знал: всё идёт как надо. С любовью, с шумом, с пелёнками и венками, с лешими, русалками и двумя знахарями, что хоть и не признаются вслух, но стали настоящими родителями.