Меж светом и тьмой

В лесу стояла самая настоящая благодать. У избы знахарей – тишина, да светлая суета. С рассветом подымались лешачата, русалочки плескались в заводи, кикимора стряхивала с крыльца травки сушёные, а из самой избы доносился знакомый голос Вэй Ина: — Лапочка моя крикливая, ротик у тебя как у лягушки в дождь – всегда открыт! Цзян Чэн в это время пытался уговорить малыша Цзинь Лина не совать ложку в котёл с настойкой, пока сам разливал по глиняным чашам отвар из зверобоя. Малыш уже уверенно топал по двору, на удивление быстро научившись ходить, — лешие и русалки своё дело знали. С утра до вечера кто-то шутил, кто-то пел, кто-то сушил травы или вырезал ложки из липы. Иногда заглядывали и братья-царевичи, они несли варенье в берестяных коробочках, рассказывали о дворцовых делах и с любовью слушали о проделках малыша. Жизнь текла ровно, словно сама река хранила их покой. Но далеко, во дворце княжеском, стояло другое настроение. Один из княжьих служилых, смиренный да подслушливый, донёс Князю то, от чего вино в кубке подкипело. — Повелеваю доложить, — промолвил он, низко кланяясь, — что племянники ваши, светлые царевичи, не только в лес часты, да ещё и с нечистью там водятся: с лешими пируют, с русалками ведут беседы, с кикиморой чай распивают. А при том — ни одной головы нечистой не отсекли, как повелено было. Князь побелел как воск. — Привести их ко мне. Немедля! И вот в тронном зале, среди мозаик и ладана, стояли два племянника: Старший — Лань Сичень, ясный взгляд, спина прямая, и младший — Лань Чжань, сдержанный, но явно упрямый. — Предательство рода, — проревел Князь, — вместо того чтобы защитить народ от нечисти, вы с ней чаи гоняете! Где плети? Сначала велел он высечь Ланя Сиченя, старшего. Прутья были тонки, как калина, но остры. Он выпрямился, не вскрикнул. Только рубашка хрустнула — и под ней алая сетка на спине. Затем очередь дошла до младшего, Ланя Чжаня. Он смотрел прямо, не сгибаясь, и так же принял удар за ударом, не выронив ни стона. — А теперь, — сказал Князь, не спуская глаз, — Старший пусть идёт странствовать, искать подвиги и честь рода восстанавливать. А Младшего — сосватать за дочь князя южного. Свадьба пусть будет — назло этой их лесной вольнице. Сичень и Чжань не перечили. Склонили головы, но в сердцах их зрела тяжесть. — Простите, дядюшка, — произнёс Сичень, — но подвиг не в том, чтоб мечом махать. Я мир видел в чащах и в песне русалки. Там, где вы видите тьму — живёт свет. — Тьма и свет — не по вас судить, — отрезал князь. — Вы будете делать, как велено. Род Ланей не потоптать. Когда они ушли, Князь долго стоял у окна, глядя на холодное небо. А в это время в лесу у избы Вэй Ин тихо напевал малышу песенку, Цзян Чэн вязал новую люльку из лозы, а лешие и кикимора чувствовали, что над лесом сгущается ветер перемен. После того как князь сурово наказал своих племянников, он собрал их в покоях для последнего выговора. Голос его был твёрд, словно удар медного колокола: — С этого дня вам запрещено покидать дворец. Ни ногой — в чащу леса. Ни слова — тем, кто с ней связан. Довольно вашего непослушания. Пора быть примером, а не позором рода. Он даже не позволил им возразить. Приказ был окончателен, как осенний иней — холодный и неотвратимый. Никакой весточки не было отправлено братьям-знахарям, Вэю Ину и Цзян Чену. Никто не предупредил лесных жителей. В их сторону не прозвучало ни слова, ни слуха. А между тем в княжеской канцелярии уже хранился тайный указ: через три дня, как только наступит ночь, направить дружину в лес и истребить всю нечисть, что живёт в чащах. Приказ был запечатан, припрятан и отдан лишь в руки тех, кто знал — меч не спрашивает, кто прав, а кто нет. И всё это время — лес жил в неведении. Знахари не догадывались, почему не приходят царевичи. Лесные духи смеялись, плели травы, учили малышей, не ведая, что три закатных солнца остались до беды. Ночь над дворцом опустилась тихо. Луна пряталась за тяжёлыми облаками, ветер едва касался башен, будто боялся подслушать. В одной из самых скрытых комнат, за глиняной печью с соломенной занавеской, сидел дворцовый домовой — старенький, мохнатый, с аккуратно подстриженной бородкой и сквозной щелью в глазах для суровой правды. Он сердито втягивал носом воздух, будто чует беду. — Экое безумие, — пробормотал он, покручивая перо из птичьего крыла, — уму непостижимо. Да как же так? Без суда и ведома, да с огнём в родной лес! Он смахнул пыль с глиняной чернильницы, вытащил свернутый лоскут бересты, и торопливо начал писать. Почерк был мелкий, но разборчивый: > «Кузен мой, домовой знахарской избы! > Передаю тебе великую весть, что утаена в стенах дворцовых: князь замыслил зло. Через три дня, как ночь встанет, хочет он отправить дружину с факелами и мечами — выжечь чащу, истребить всю нечисть до корня. > Царевичам не велено с вами говорить, а вам никто и не шепнёт. Спасайте лес, покуда можно! > Береги братьев-знахарей, дитя их, да всех лесных духов. > С поклоном и тревогой — твой дворцовый кузен.» Свистнув, домовой подозвал ручного голубя — пушистого, сизого, с лоскутом на лапке. Привязал записку, трижды чихнул в дымоход и отправил птицу сквозь звёздную тьму. *** В избе братьев-знахарей Цзян Чен как раз убаюкивал Цзинь Лина, а Вэй Ин возился с сушёной черёмухой. Голубь прилетел, как молния в ладонь — через открытое окошко, чуть не уронив травяной чайник. — А ну, стой! — вскрикнул Вэй Ин, подскочив. — Ты кто таков, и с чем пожаловал? Цзян Чен снял свиток с лапки голубя, пробежал глазами текст и побледнел: — Это беда... Беда великая. Напасть надвигается — князь, без совета и суда, хочет истребить всех в чаще. Всех до последней русалки. Вэй Ин медленно сел на лавку, глядя в угол, где спал ребёнок. — Он не только нам по сердцу бил, братец… Он сейчас вон там, в кроватке, и лес — его дом, не меньше, чем наш. Мы не позволим. — Решено, — сказал Цзян Чен, затянув пояс. — С утра соберём совет. Надо предупредить всех: русалок, леших, водяного, даже вредную Кикимору. — Ох, не забудь ей сказать, чтобы веник новый взяла. Вдруг пригодится в бою, — буркнул Вэй Ин, не удержавшись от хмылки. На рассвете знахари вышли к лесу. Дым ещё не проснулся, а лешие уже прятались за деревьями, чуя тревогу. — Что случилось? — вынырнула Мавка из папоротника. — У вас, как у совы, глаза тревожные. Цзян Чен поднял руку: — Беда надвигается. Через три дня, как солнце спрячется, придут люди — с огнём и железом. Всем, кто не уйдёт — грозит гибель. Лешачата завыли, русалки хором захлопали в ладоши — знак тревоги. Водяной пробулькал из-под коряги: — Да чтоб им жаба на плече сидела! Лес жгут?! Они что, одурели? Кикимора важно поправила передник: — Я, конечно, не волшебник, но мой чуланчик под корнем укроет десяток душ. Только дитятку не забудьте — крик у него громче грома, да и лягушку может сглазить. — Времени мало, — серьёзно сказал Вэй Ин. — Надо спрятать малышей, продумать укрытия. Цзян, ты собери зелья, я пойду к водяным за их чарами. Кто сможет, пускай охраняет тропы. — А я испеку пирог… на всякий, прощальный случай, — крикнул кто-то из леших. Цзян Чен строго добавил: — Не для прощания готовим — для защиты. Этот лес — наш, и мы в нём не гости. За него стоять будем, как за родного. Все кивнули. Началась подготовка. На полянах шили плащи из листвы, пекли хлебы с мятой и копали укрытия в земляных корнях. Лес шептал — но уже не сказки, а слова тревоги. Осталось три дня. И каждый знал — будет не просто ночь, будет испытание для всех, кто когда-то выбрал жить в согласии с чудом.